Текст книги "Графиня Суровая (СИ)"

Автор книги: Галина Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

– Он немолод уже.

– Так ведь то и хорошо. Немолод, богат, да еще и военный. Удачный случай, и ты останешься богатой вдовой. И будешь жить спокойно. И я буду при тебе или при Ангелике. Ах, дорогая, как меня утомляет вся эта мелочная возня! Свечи, мыло, хлеб, выгребные ямы, и надо еще не забывать кланяться кому положено, и писать благодарственные письма, и угождать то одному, то второму! Ах, были б у нас деньги!

– Маменька, я постараюсь! Я все сделаю!

– постарайся, душа моя. Я верю, у тебя все получится!

– Негодная девчонка только и говорит о своей матери, маменька то, маменька се…

– Это хуже. Но ежели правда то, что я слышала о княжне Прозоровской, она глупа и легкомысленна. И такая близость с дочерью у нее оттого, что сама Варвара Прозоровская во многом глупа и неразвита, ум ее, как у ребенка.

– Но что говорить девочке7

– Говори, что матери нет до нее никакого дела. Да она и не пишет, и не пытается встретиться с дочерью, и не обивает пороги институту, не подавала прошение императрице. Дочь ей просто не нужна, и если ты донесешь это до Наташи, она начнет искать опору в тебе.

– Маменька, это сложно.

– Постарайся, Мари. Говорят, скоро Суворов приедет в Петербург, просить императрицу о разводе, и конечно же, он увидится с дочерью. А ежели с ней, то и с тобой. Будь н такой, как Варвара, и он обязательно увлечется. А там… кто знает? Завяжется переписка, и мы найдем как привязать его покрепче.

– Как прикажете, маменька.

– Верь мне, дитя, я думаю только о твоем благе!

Мари верила.

Что такое нищета, она знала. И не хотела более повторения!

Суворов?

Ах, хоть бы и козел с рогами! Лишь бы не голод, не единственные чулки, которые приходится штопать со слезами, не выстывшая за ночь убогая комнатенка, из которой от холода удрали даже тараканы…

Уж верно, маменька плохого не посоветует!

* * *

Даша оклемалась быстро. Кажется, только вчера привезли… нет, третьего дня, а сегодня она уже стоит в дверях, мнется.

– Разрешите, барыня?

– Заходи, Дашенька. Как ты себя чувствуешь?

Даша сделала шаг вперед, второй – и буквально упала к Вариным ногам. Хорошо, на Варю столбняк напал, а то б точно отпрыгнула на два метра с визгом.

– Барыня! Варвара Ивановна! Век за вас бога молить буду! Дозволите служить вам?

Варя только вздохнула.

– Дозволю, мы ж о том переговорили уже, и при себе оставлю, и деньгами не обижу. И сын твой при тебе будет, вместе с Аркашей воспитаем. Тридцать рублей в год и отрез на платье. Так отец распорядился. Согласна?

– Барыня, я и так… убивать будут – не уйду!

За эти дни Даша много чего передумала. Получалось так, что судьба ей была или под мостом от кровотечения погибнуть, или замерзнуть где, или на панель пойти. И ребеночек ее не выжил бы. А если б нашли беглую…

Тогда смерть.

Получается, барыня ей новую жизнь дала, свободу дала, и сыну ее, он же теперь тоже свободным считается, Ванечка ее, и гнать не собирается… Даша, конечно, еще порасспрашивала дворню, как тут не спросить? Но… плохо о барыне не говорили.

Точнее, не очень плохо.

Уехала-то Варвара десять лет назад, за это время кто поменялся, кто и позабыл что. Так что… барыня какая? Да обычная!

В юности в девках засиделась, это есть, папенька у нее мот и картежник, приданое за ней дать не мог, барыня и бесилась чуток. Правда, так, чтобы дворню сечь или мучить – такого не было. По щекам отхлестать могла, но за дело. Вот по амурным делам… ну, бывало! С шестнадцати лет, а то и раньше, и любовников у нее было к замужеству уж четверо или пятеро, это не считая лакеев. А и то – когда ж еще жизни радоваться?*

*– не фантазия, увы. Есть и такая версия. Прим. авт.

Потом барыня замуж вышла, уехала, и все с мужем то туда, то сюда… расходились они уж с супругом несколько лет назад, но тогда их помирили. А в начале лета приехала она к папеньке, уже в тягости, и с мужем у нее вроде как все. Тот посчитал, да и решил, что сынок не от него.

Слово за слово, так и расстались. Может, и опять сойдутся.

Но барыня себя чувствовала плохо, все чаще лежала, капризничала, но сечь никого не велела, не злая она так-то. Лекари к ней ходили, аптекари… А после родов читать взялась. Газеты, журналы, книги какие то покупает, то выписывает… то дело барское!

*– опять-таки, легкий домысел автора, но две предыдущих беременности у Варвары Ивановны закончились выкидышами, так что эта беременность наверняка давалась ей тяжело. Прим. авт.

Вот, в храмы ездить почала, может, уверовала?

Это ж дело такое, она после родов неделю, почитай, в горячке лежала, едва выходили! Всякий поменяется!

Даша (она и о себе старалась думать, как о Даше), смотрела снизу вверх на свою благодетельницу, но злости не видела. И раздражения. И…

– Встань, Даша, – заговорила Варвара Ивановна. – И садись в кресло, мне поговорить с тобой надобно, а голову все время закидывать – поди, шея заболит.

Даша повиновалась.

– Слушаю, барыня?

– Дашенька, я тебя неволить не хочу, но… мне позарез нужно будет во Францию съездить. И скоро уж, примерно через месяц. Ненадолго, прокатимся, да и вернемся. Ты со мной поедешь? Дети наши тут останутся, под присмотром и приглядом, кормилица есть, так и еще одну найдем, если что.

Даша и не сомневалась.

– Я за вами, барыня, как нитка за иголкой. Гнать будете, так не уйду.

– Гнать – не буду. Служи мне верно, буду награждать. Предашь… лучше – не предавай. Или прячься потом так, чтобы я найти не могла.

Даша кивнула.

Она о предательстве и не думала. Ей руку протянули, а она укусит?

За такое и при жизни кара будет, и потом воздастся. Грех это…

– Хотите, крест на том поцелую, барыня? И служить вам верно буду.

Варя вздохнула.

Достала из-за корсажа крестик на тонкой золотой цепочке и коснулась его губами.

– Обещаю вреда тебе не причинять, и сыну твоему. А когда случится у тебя надобность – отпущу сей же час. На том и крест целую.

И перекрестилась.

Кажется, правильно?

Судя по тому, что Даша опять рухнула к ее ногам с благодарным лепетом – да. Блин, как же это утомляет!

– Даша, сядь, пожалуйста, в кресло. И давай подумаем вместе. Мне нужно четыре-пять человек. Мужчин.

– Зачем, барыня?

Удивление было искренним. Зачем тебе люди-то? У тебя ж крепостные есть!

– Даша, мне нужны люди, которые будут преданы лично мне. И люди, которые умеют обращаться с оружием и не боятся крови. Как ты думаешь, может, нанять кого можно?

Даша подумала пару минут.

– Барыня, а что, если отставные солдаты? Не подойдут ли вам?

Варя сощурилась.

– Излагай?

Отставные солдаты?

Дорогуша ты моя, это ж идеальный вариант! Оружие умеют, крови не боятся, действовать им предстоит исключительно во благо Российской Империи, ну и немного себя, любимых. Честное слово, Варя нарушать закон в своем отечестве не собиралась. А в других?

Ну… и что?

Эта Европа так всех задолбала в двадцать первом веке, что Варя может смело считать свои действия превентивной самозащитой. Меньше Европы – меньше проблем!

Даша говорила чуть сбивчиво, но идея была отличная! Как оказалось, сейчас солдаты служили по двадцать пять лет! Минобороны, небось, от такого горькими слезами уливается… в будущем. Там два года-то считают много! А тут!

С мужиками, как с умершими, прощались! Двадцать пять лет – это приговор!

И страна постоянно воюет, то с турками, то с поляками, то еще какая зараза лезет! Чтобы выжить в такой ситуации… нет, не так! Кто выжил – становится крепким профессионалом войны.

Только вот с пенсиями тут хреново. Их назначили, конечно, и за выслугу лет тоже есть, но… мало! Жить на это можно, но плохо. А если денег не скопил? И если семья, дети, а то и внуки уже?

Пенсии назначать только-только начали, сколько – Даша не знала, но подозревала, что не так и много. Вот, можно бы таких людей и нанять? А там… могут и совсем остаться?

Варя подумала недолго.

– Надо пробовать, – подвела она черту. – Надо делать!*

*– 34 – 40 гг 18 века, денежное довольствие для солдата, который состоит в монастыре – около 4 ₽ Для офицеров, конечно, больше, но не намного. Каптенармус, капрал, сержант – около 6 ₽ Прим. авт.

Глава 4

* * *

Федот присел на крыльцо богадельни, вздохнул, ловко свернул «козью ножку».

Подымить хоть маленько, передохнуть.

Нога болела.

Да уж года три не было ее, ноги той, а она все равно болела. Брали они тогда Исфахан, вот, и прилетело Федоту пушечным ядром. Ступню оторвало.

Повезло – оказался рядом друг – Тимка, кое-как перетянул ногу, не дал там же, под стеной рудой истечь, не загноилась нога, не сгнил солдат в горячке. Довезли до дома, выходили, вылечили, да только куда ему теперь уж служить – негодному?

Матушка-Екатерина, конечно, пенсион распорядилась солдатам выделить, а только куда с ним? При монастыре жить? Так там кормят скудно, а работать приходится втрое. Кое-как при богадельне пристроился, тут отмывать, грязь выносить, тела ворочать, дрова колоть и таскать – да мало ли мест, где руки сильные требуются?

Скопить-то на старость он не скопил, вроде и бывали в карманах деньги, да все разлеталось, такое уж солдатское счастье. Семьи не случилось, детей не завел, оставалось век доживать. Пока может – тут, при богадельне поживет, все ж Москва, хоть и не столица, а тоже город большой, возможностей много.

Жизнь тут!

А в монастыре – что? Доживать осталось…*

*– имеется в виду Московская Екатерининская богадельня, прим. авт.

Тимка, вот, дослужил этим летом, а тоже – куда идти? Пока вдвоем они тут, а куда дальше? Как оно будет? Бог весть…

У крыльца остановилась раззолоченная карета, Федот покосился на нее без всякой симпатии.

Ездят тут всякие, добра раздадут на копейку, а кланяться на десять рублей требуют. Вот, и это… они воевали, кровь проливали, а тут…

– Кто там еще приехал?

Тимка тоже на крыльцо вышел. Колун в руках… опять дрова привезли?

– Не знаю.

– Ну так и пошли… ох ты ж!

Из кареты медленно вышла женщина, которую Тимофей знал. Ладно, видел, издали.

– Чего? – покосился Федот.

– Это ж… кажись, генералова жена! *

*– Учитывая, что Суворов старался таскать за собой и жену, и ребенка, Тимофей вполне мог и видеть Варвару, хоть и издали, и запомнить. Прим. авт.

– Кого?

– Суворова, – коротко пояснил Тимофей. И то, из них двоих Тимка всегда нос по ветру держал, недаром, он в роте каптенармусом был. Даже скопил кой-чего, но маловато для своего трактирчика.

Тимка, впрочем, не унывал, собирался покрутиться пару лет в столице, а там уж и видно будет, может, и еще где пристроиться удастся, а то и выгодно жениться? Он сможет, он хваткий.

Говорил Тимка вроде негромко, но женщина услышала. И развернулась к нему, сощурилась, словно лиса.

А потом и прямиком к ним пошла.

– Знаешь меня? Откуда?

Тимка теряться не стал, вытянулся во фрунт, как перед начальством.

– Так мы, считай, под началом мужа твоего, матушка, персюков гоняли. Я, да Федька, только вот ему тогда ногу оторвало, а я дослужил, честь по чести.

– Ага, – кивнула барыня. – Потом в Москве пристроились, потому как тут жизнь интереснее?

– Так, матушка генеральша. Оно, конечно, не слишком сытно выходит, да в монастыре или на поселении где, не жирнее.

Варвара мысленно потерла руки.

– Как зовут тебя, солдат? Друга твоего – Федор?

– Федот, матушка генеральша. А я Тимофей.

– А по батюшке? Я – Варвара Ивановна.

– Тимофей Фролыч, да Федот Михайлыч, матушка Варвара Ивановна.

Варя задумчиво кивнула.

– А поработать не хочешь ли, Тимофей Фролыч? Мне люди нужны верные, службу сослужить, и деньгами я вас не обижу.

Тимофей долго думать не стал.

– А что надобно-то, Варвара Ивановна?

– Съездить со мной в другую страну, да сделать то, что я скажу. А потом и на родину вернуться.

Тимофей и Федот переглянулись.

Звучало… неплохо. Привлекательно звучало. Уж точно интереснее, чем гнить в богадельне.

– Матушка генеральша, у меня ноги нет, – напомнил Федот.

Варвара посмотрела внимательнее.

– Отняли… по щиколотку?

– Да.

– Смотрю, деревяшку тебе хорошую выстругали?

– Так сам и постарался, умею чуток по дереву резать, – пожал плечами Федот.

– Может, и пригодится, – задумалась Варвара. – Мы еще по дороге поговорим, и что делать надо будет, и как, и где. Вас здесь двое – или еще какие друзья есть?

– Гришка, разве что, – кивнул Тимофей. – Только он тоже калечный, матушка. Руки у него нет, левой.

Варвара сдвинула брови. Это было похуже, а с другой стороны… он тоже может пригодиться.

– Можете и его позвать. Сейчас поедем отсюда, денег дам, определю вас на постой, чтобы вымылись как следует, теплую одежду себе справили, обувь хорошую. Считайте, у нас будет зимний поход.

Мужчины переглянулись.

– Сию минуту позову, матушка, – развернулся в богадельню Тимофей.

Варя задумчиво кивнула.

Вот, стоят перед ней трое отставников. Выправка хорошая, смекалка есть, все ж не доживать век отправились, а пытаются что-то сделать… можно ли им доверять?

Выбора у нее все равно нет. Сейчас она им проверку и устроит.

* * *

Трое мужчин сидели за столом в комнате. Не внизу, не в общем зале, в трактире, наверху. И причина была самая прозаическая – деньги.

Несколько десятков рублей серебром, которые были насыпаны на стол перед ними.

После приезда генеральши в богадельню, жизнь их закрутилась водоворотом, только поворачиваться успевай.

Варвара Ивановна их в карету усадила, и изложила свои условия.

Им надо будет поехать в другую страну. Во Францию, ненадолго. Что они там будут делать? Практически, ничего. Все уже будет сделано до них. Забрать один предмет, и увезти его на родину. Все.

Нет, не шпионские игры. Это нужно лично ей. Можно никого не убивать, но если кровь прольется, генеральша будет не в претензии. Французские власти?

А, они тоже возмущаться не будут, Париж – такая клоака! Трупом больше, трупом меньше, неважно! Если в Сену скинуть, так поди, и не найдут еще пять лет.

Никого она при себе насильно держать не будет. Если кто хочет уйти – на здоровье.

И лежат на столе тридцать рублей. Сумма хорошая. Годовой заработок…

Варианты есть, конечно.

Можно взять деньги и уйти. Можно остаться, и… да, и такая мысль мелькала, чего уж! Деньги взять, а барыню потом… можно подумать, на Руси не найдется, куда труп спрятать? Можно остаться и попробовать на барыню поработать. Если обещала не обидеть…

Думали мужчины достаточно долго. Думали, судили, рядили…

А потом поделили по десятке серебром на человека, рассовали по карманам и завалились спать. Варя выбрала правильно – мужчины привыкли воевать, рисковать своей жизнью, идти, куда прикажет начальство.

Привыкли, что худо ли, бедно, о них заботятся, а они служат. И сейчас им предлагали ту же модель отношений, хоть и не знали они таких слов. Просто для них все было правильно.

Чего б не послужить хорошему человеку? А если еще и за хорошие деньги, и свою жизнь при этом устроить… и вообще отлично будет. И увечья их барыню не смущают, смотрит спокойно, говорит, что работе то не помешает. Вот и ладно!

* * *

Наташа лежала ничком на кровати.

Плакать нельзя.

Кричать нельзя.

Остаться одной нельзя.

Ничего было нельзя… и как же тяжко было девочке, привыкшей к свободе и просторам в глухих темных стенах Смольного института.

Тяжко, тошно, муторно…

Для кого-то и вправду было здесь легко и приятно, кто-то и не видел лучшего. А Наташа не могла так.

Пятьдесят девушек в одной спальне – легко ли? Плохое отопление, достаточно скудная пища, постоянные занятия…

Нельзя кричать, нельзя плакать, ничего нельзя…

Подъем до восьми утра, молитва, чтение Евангелия; в восемь скудный завтрак, затем уроки, в полдень обед, отдых до двух часов пополудни, затем до пяти вечера уроки, прогулки на чистом воздухе и все это – под строгим контролем учителей, воспитателей и директрисы.

Хоть эти два часа ее никто не тронет.

Девочки переговариваются между собой, о чем-то спорят, им тут нравится… им – да, а Наташе – НЕТ!!! Ей тут плохо, больно, тоскливо!

От них требуют веселости и радости, им улыбаются и говорят, что уныние – грех, но как, КАК можно улыбаться, когда тебе всего девять лет, а сердце рвется в груди? Когда тебе так хочется на свободу!

Батюшка, за что вы так со мной?

Наташа уже многое понимала. Она видела, что матушка ее не любит батюшку, но зачем же ее-то карать? Чем Наташа провинилась перед своими родителями, что ее сюда заточили?

Батюшка говорит, что это исключительно для ее пользы, но пока Наташа никакой для себя радости не видела. Уроки, которые идут по два часа, строгость, телесные наказания… да раньше никто и пальцем до нее не дотрагивался! Маменька хоть и не сильно уделяла внимание Наташе, но могла и приласкать, и обнять, и платья они шили у маменькиной портнихи… те платья батюшка сюда взять не разрешил.

И вообще запретил Наташе с маменькой даже разговаривать. Даже имя ее упоминать!

Вместо этого начал он именовать ее матушкой Софию Ивановну…

Мадам де Лафон Наташе не нравилась. Строгая, в чепце, с поджатыми губами… внешне добрая, но Наташа просто не хотела ее видеть! Вообще не хотела тут быть! Лучше уж в походах с папенькой, чем в этих серых стенах!

Она бы отца просила, но понимала – не сделает. Раз уж батюшка сказал так, свое слово он не изменит, но жить тут еще десять лет? Десять лет быть запертой, словно птица в клетке?

Умрет она здесь! Точно умрет!

Матушка, забери меня отсюда!

* * *

Паспорт.

Совершенно не изобретение сурового двадцатого века.

Варя не думала об этом, а оказалось… нельзя без него. Так что пришлось навестить еще и коллегию иностранных дел. Была б она дипломатом, или аферистом, или еще кем, военные, к примеру, прекрасно обходятся без паспорта и подорожной. Но вот беда – нет пока войны!

Потому Варя опять без зазрения совести навестила отцовский кабинет и выписала себе разрешение на выезд. От отцовского имени. А вот далее…

Документ у нее был, но на имя Варвары Суворовой. А даст ли муж разрешение на выезд за границу?

Нет. Это в последнюю очередь.

Патовая ситуация.

С другой стороны… деньги у Вари были. В ее шкатулках и карманах, после тщательной ревизии, обнаружилось несколько сотен рублей серебром и ассигнациями. А чиновники… что они – не крапивное семя?

Но это ж надо в Петербург ехать, и там крутиться… опять нет!

Где бы выписать себе фальшивые документы? Варя и сама бы написала, что угодно, но бланки же!

Бланки!!!

Даша тут помочь не могла, она сама таких тонкостей не знала. Варя подумала, и решила поговорить с Тимофеем. Трое солдат так и остались, ждали ее команды, а пока жили в трактире на ее деньги, отъедались, Тимофей оружие прикупил…

Вот ведь времена!

Оружие тут есть в свободной продаже, хоть холодное, хоть огнестрельное, и никто его не запрещает, и никто никого не перестрелял! С тем Варя и нагрянула в трактир. Преспокойно поднялась в комнату к отставникам, отметив, что у них чисто, разве чуточку только накурено, что оружие начищено и содержится в порядке, что водку они не пьянствуют, и спросила в лоб.

– Тимофей Фролыч, нам бумаги нужны на выезд за границу. А вот где их взять, ума не приложу, муж мне на то разрешения никак не даст.

Мужчина задумался ненадолго.

– Есть возможности, барыня. Понятно, что серьезное не сделают, а всякие мелочи, вроде разрешения – могут.

– Сколько?

Тимофей пожал плечами.

– Разговаривать надо, барыня. Так и не отвечу.

Варя кивнула.

– Имена менять не надо, ничего не надо, просто нам нужно разрешение на поездку. Я – Варвара Ивановна, вы мои люди, не крепостные, а слуги, хочу и еду в Париж. За шляпками, к примеру.

Варя понимала, что через несколько лет разразится революция, и всякие поездки будут строго запрещены. Но сейчас-то можно! Прямого запрета нет, просто так – не делают!

Она сидела над картой, прокладывала маршрут.

Петербург, впрочем, там она не задержится ни на день, потом шпротия, Нарва, Рига, потом немцы, Берлин, ну а потом и Париж. *

*– Карамзин. Записки путешественника. Время и принцип примерно тот же. Прим. авт.

Документы были готовы через три дня и обошлось это в какие-то пять рублей.

Так же, через Тимофея, удалось продать пару Варвариных перстней, один за семьсот рублей, второй за тысячу триста, Варя понимала, что продешевила, но… пусть! Деньги ей были нужны позарез! И трясти она их собиралась везде, где могла. На три сотни далеко не уедешь, а при удаче она получит намного больше.

* * *

– Папенька, мне с вами поговорить надо.

Иван Андреевич на дочь посмотрел с тоской. Вот чего ей надо? Так хорошо живем?

– Папенька, я на богомолье съездить хочу.

Иван Андреевич расслабился.

А, ну если так… это не страшно, это можно.

– Куда ехать-то хочешь?

– В Киев, батюшка.

– А что ж ближе-то тебе не изволится?

Варя опустила долу бесстыжие глазыньки.

– Батюшка, виновата я перед мужем. Может, вот, ежели схожу, Богу помолюсь, от старцев какой совет выслушаю, нам и помириться удастся?

Иван Андреевич задумчиво кивнул.

Зятя он знал, и неплохо, Александр в Бога верил всей душой, так может, и получится чего? Ежели дочь поумнеет?

Но не на бал ведь просится?

– Поезжай.

– Батюшка, посоветуйте какого ювелира? Муж меня не содержит, так я свои драгоценности заложить хочу, чтобы на богомолье съездить?

Этим вопросом Варя чуть князя не добила. Плевался он чуть не полчаса, потом все же прокашлялся, и рявкнул от души.

Вот еще не хватало!

Урожденная княжна Прозоровская будет драгоценности свои продавать, чтобы на богомолье съездить! Да что свет скажет! А говорить будут много, долго… кто бы сомневался?

– Дам я тебе денег. И карету дам, и людей…

Варя прикусила губу, но что поделать? Это лучше, чем ничего, а с людьми и договориться можно. Поживут спокойно, где она укажет, не тащить же их в Париж?

Скоро, уже скоро выезжать можно, уже лужи с утра ледком подергиваются, и ледок тот почти не тает, уже ноябрь близится…

Ах, хватит ли времени?

Действовать придется очень быстро, а Варя все помнила достаточно приблизительно.

Ничего!

Она в таком режиме жить привыкла, она справится! А пока Варя тратила время и на другие дела. К примеру, ездила верхом. В дамском седле, как тут принято, но… но тело вспоминало. Кажется, раньше она верховой ездой не брезговала!

Отлично!

И костюмы были готовы нужные. И деньги дадут. И отставники ждали ее распоряжения. Одежду они себе спроворили, обувь, даже протезы Федот новые вырезал и себе, и Григорию, и в одежде они выглядели, как нормальные рука и нога.

Остались – деньги. И скоро, уже очень скоро Варя сорвется в полет. Жди меня, Париж!

* * *

– И поехали Манька да Жучка до городу Парижу, – пробормотала Варя, глядя в окно кареты. Видно было только белизну и туман.

А и ничего!

Как-нибудь.

Даша вздохнула.

– Надо немного потерпеть, барыня.

Варя вздохнула еще раз. Только терпеть ей и оставалось. Ну и учиться, пока есть время.

– Давай-ка с тобой еще раз поговорим по-французски, а то и в слова поиграем?

– Давайте, барыня, – охотно согласилась Даша.

За полтора месяца она привыкла к своей новой… хозяйке? Нет, даже в уме она так Варвару Ивановну назвать не могла. Скорее, подруге, иногда Даша могла закрыть глаза – и чудилось ей, что с ней говорит та же Оленька. Та же порывистость была в барыне, тот же напор, тот же огонь. А иногда Даше и страшно ее слушать было.

Варвара Ивановна разговаривала чуточку иначе, думала иначе… Даша не могла осознать, в чем эта инаковость, но она ее чувствовала, ощущала… потом уж, подслушала разок, что Тимофей приятелю говорил. Он-то и обмолвился, что генерал, хоть и хорош, батюшка Александр Васильевич, и о солдатах заботится, а все ж не так. Варвара Ивановна же смотрит на них, как на ровню, а то и совета спросить не стесняется. Понятное дело, где генерал, а где солдат, а только Варвара Ивановна их… уважает?

Даша обдумала это со всех сторон, и поняла, что похоже. Варвара Ивановна не тыкала никому, обращалась ко всем по имени-отчеству, даже к слугам, которых с ней отрядил отец, не стеснялась спросить совета или помощи, но именно просила. Не приказывала, не требовала.

Так Богом установлено, что есть простые, а есть благородные, и первые на вторых смотрят свысока. А вот Варвара Ивановна никакой между ними разницы словно и не видела, и одинаково вежлива была со всеми. Казалось, появись перед ней самое императрица, так барыня и с ней будет ровно почтительна и уважительна.

Как и с самой Дашей.

Разве так дОлжно быть?

Даша не знала, но ей… нравилось?

Она видела, что барыня не притворяется, не играет, не снисходит до них, она просто такая, она себя ведет, как будто так и надо, так правильно. И Даша искренне старалась позаботиться в ответ.

Казалось бы, просто выпрыгнуть на станции и попросить чашку горячего сбитня? Но барыня никогда не забывала за нее поблагодарить. И поинтересоваться, как себя чувствуют ее люди, и приказать, чтобы им тоже налили горячего… да кто о них думает?

Барыня – думала.*

*– не преувеличение. Почитайте того же Пушкина. Дворяне, да, а вот крепостные у него описаны, как предмет мебели. И их состояние никого особо не интересует. Не в упрек поэту, тогда это было нормой. Прим. авт.

Не о лошадях, о людях.

И летела карета, и клубилась белая пыль, и менялись лошади на станциях, барыня не стеснялась заплатить чуточку побольше, ей надо было – быстро! Да и тот же Тимофей, оглядевшись, принялся договариваться. Там словечко, тут копеечка, здесь гривенник, вот и лошади нашлись. И не самые плохие.

Двигались они быстро.

Барыня не спорила, не ругалась, повторяла раз за разом французские слова за Дашей, и скрипела зубами на очередном ухабе.

Просто так?

У барыня была цель. А вот какая?

Что ее понесло во Францию?

Даша понимала, что скоро все это узнает. А пока…

Пока у вас, барыня, произношение опять не ладится. Je ne veux pas это не «вью па», а «вё па». Давайте еще раз повторим. Же на(н) вё па…

* * *

Санкт-Петербург. Шестое ноября.

Варя выехала из Москвы первого числа, и шестого уже смотрела на Питер-град! Хотя что тут увидишь, вот так, проездом?

Да ничего!

Домишки и дома, далеко еще городу до того самого великолепия, да и не поехала Варя в город. Расположились в одном из трактиров на окраине, заняли три комнаты. Одну для Вари и Даши, вторую для трех отставников, третью для сопровождающих ее людей. Папенька, чтобы ему не хворать, отправил с Варей того же Матвея, и еще трех дворовых. Степку, Игнатку и Архипа. Все трое молодые, крепкие, Игнатка и Архип отлично управляются с лошадями и могут починить что угодно, в дороге – незаменимые люди. Матвей и Степан, скорее, охрана. Матвей косился на отставников, те смотрели равнодушно. У них свое дело, вот и все тут.

Варя приглядывала, чтобы не вздумали задираться. Все ж эти вольные, те крепостные, все мужики крепкие, с характерами… ей в дороге склоки не нужны.

Перекусили хлебом, сыром и горячим сбитнем, и улеглись спать.

Наутро – опять в дорогу. Благо, подорожная была с собой. А если кто-то и сомневался в ее качестве… Варя готова была ласково улыбнуться, и не менее ласково положить рядышком серебряный рубль. На рубль ведь смотреть приятнее, правда?

С утра Варя позвала к себе крепостных. Мужчины стояли в комнате, смотрели на барыню хмуро, ничего хорошего не ожидали.

– Дальше я поеду одна, – четко сказала Варя. – Со своими людьми. Вы останетесь здесь и будете меня ждать здесь. Денег оставлю.

Много чего она ожидала, но не категорическое: «нет».

Выглядело это от Матвея так, словно скала заговорила.

– Нет? – удивленно поглядела Варя.

– Нет, барыня. Я вас одну не отпущу. Хоть что делайте…

Варя даже рот раскрыла. Услышать возражения от Матвея? Более того, от крепостного?

В эту эпоху подобное было, как заговоривший табурет. Или кусающийся шкаф.

– Ты так один думаешь?

– Я и Игнат, барыня.

– А Степан и Архип? Будете меня тут ждать? – быстро собралась Варя.

– Как прикажете, барыня.

– Тогда вы двое выйдите. А Матвей и Игнат – останьтесь, – кивнула Варя. И когда закрылась дверь, в упор поглядела на Матвея. – Объяснения будут?

Матвей пожал плечами.

– Не отпущу я вас одну, барыня. С этими… невесть кем.

– Я не одна, со мной Даша.

– И ее не след бы тащить.

– Твои предложения? – Варя говорила коротко, жестко.

– Мы с вами едем, барыня.

– А потом о моих делах и отец узнает, и муж? Мне еще соглядатаев не хватало!

Матвей посмотрел в красный угол, перекрестился.

– Крест поцелую, что молчать буду. И Игнатка тоже, мне он рОдный.

Ага, вот что-то и проясняется. Матвей и Игнат родственники, и младший тянется за старшим. А коновод в их паре – Матвей, кто б сомневался.

– Игнат, выйди. – И уже Матвею. – Почему?

Матвей посмотрел в угол. Вздохнул.

– Почему? Или оставлю тут, что хочешь делай!

Несколько минут Матвей молчал. Варя видела, что он думает, старается что-то сказать, явно борется с собой, ну же…

– Мать моя… вот, как Ду… Даша. Только отослали меня в деревню, я ее лет шесть не видел. Потом и ее отослали, когда барину надоела.

– Моему отцу?

Матвей посмотрел в сторону. А, чего тут спрашивать, и так примерно понятно.

– Ты мне единокровный брат получаешься?

– Вы барыня, я крепостной.

– Поможешь мне – свободным будешь. Хочешь?

Варя не колебалась, но ответ удивил.

– Не хочу. Поклянитесь, что меня и семью мою к себе заберете, тогда служить стану.

– Почему вдруг так?

Матвей отвел глаза.

– Барин, Иван Андреевич… сколько ему еще остается? Сколько Бог даст?

– Потом все к брату моему перейдет, – согласилась Варя. – старший не женат пока, может, к младшему, к Ваньке.

– Когда я маленький был, в имении, он меня утопить хотел, как щенка беспородного. И мать мою…

Варя медленно прикрыла глаза.

И такое случается. Да, баре часто плодили детей от холопок, и были в этих детях вольны. Хочешь – запиши крепостным, никто и слова не скажет, и попадет он в полное владение своего единокровного братика. А уж как тот оттопчется, Бог весть, особенно если папенька предпочитал вместо маменьки в постель крестьянскую девку таскать?

– Слово даю, – выговорила она. – Возвращаемся, и я твою семью у отца заберу. Всю.

Матвей облегченно выдохнул.

– Тогда и я вам служить клянусь. Отсюда – и до самой смерти.

Так и поехали. Трое отставников, Матвей с Игнатом и Варя с Дашей.

* * *

Рига. Одиннадцатое ноября.

Снег, мелкая крупка, противная промозглость, которая заметает в возок, колет щеки, щиплет нос… кибитка – это такое сомнительное удовольствие, что Варе приходилось выходить разминаться чуть не каждый час. Но зато и лошади отдыхали.

Красиво в песне поется про ямщиков и кибитки?

Шикарно, но кто знает, что с рессорами у нее беда, что чувствуешь все неровности дороги, что даже сидеть в ней… можно, но лучше не надо, она низенькая, так, что лежа – это лучший вариант путешествия. Только заснуть не получается, потому что трясет немилосердно. Еще и деньги платить за то, чтобы это угробище ехало по дороге. Да-да, привет всем, кто недоволен дорогами платными! Это началось еще при Петре Первом, и попробуй, не заплати! А может, и раньше было, Варя не знала.