355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Фред Варгас » Заповедное место » Текст книги (страница 1)
Заповедное место
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 13:40

Текст книги "Заповедное место"


Автор книги: Фред Варгас



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Фред Варгас
Заповедное место

I

Комиссар Адамберг умел гладить рубашки: когда-то мама научила его приплющивать плечевой шов и расправлять складочки вокруг пуговиц. Он выключил утюг и уложил вещи в чемодан. Чисто выбритый, тщательно причесанный, он отправлялся в Лондон, и никакая сила не могла этому помешать.

Он передвинул стул, чтобы оказаться в освещенной части кухни. Свет проникал в нее с трех сторон, и Адамберг весь день перемещался вокруг стола вслед за солнцем, как ящерица на скале. Он поставил кружку с кофе на стол с восточной стороны и уселся спиной к свету: день был жаркий.

Он был не прочь повидать Лондон, узнать, как пахнет Темза – такой же у нее запах заплесневелого белья, как у Сены? – и послушать, как кричат над ней чайки. Возможно, они кричат по-своему, по-английски, иначе, чем французские чайки. Но ему не оставят на это времени. Коллоквиум продлится три дня, по десять лекций в каждом заседании плюс шесть обсуждений и прием в министерстве внутренних дел. В этом громадном здании соберется больше сотни легавых высокого ранга, сплошь одни легавые, съехавшиеся из двадцати трех стран: они будут вместе думать над тем, как оптимизировать работу полиции по всей Европе, а точнее, «установить совместный контроль над иммиграционными потоками». Такова была тема коллоквиума.

Как начальник криминальной бригады парижской полиции, Адамберг должен был присутствовать на заседаниях, но это его не беспокоило. Его присутствие будет чисто номинальным, почти неощутимым, во-первых, потому, что ему претила сама идея «контроля над потоками», а во-вторых, потому, что он за всю жизнь не смог выучить ни одного английского слова. Сейчас он безмятежно допивал кофе и читал сообщение от майора Данглара:

«Встр. 1 ч. 20 у стойки. Чертов туннель. Захватил для вас приличный пиджак и галст.».

Адамберг провел большим пальцем по экрану мобильника, стирая тревогу своего подчиненного, как стирают пыль с мебели. Данглару тяжело давались ходьба, бег, а уж тем более путешествия. Проехать под Ла-Маншем по туннелю для майора было так же мучительно, как пролететь над ним на самолете. И тем не менее Данглар никому бы не уступил такой возможности. Вот уже тридцать лет он носил исключительно английскую одежду, считая, что присущая ей элегантность облагораживает его нескладную фигуру. В итоге признательность Данглара распространилась на все Соединенное Королевство в целом, и он превратился в типичного француза-англомана, поклонника изящных британских манер, деликатности и тонкого юмора.

Правда, когда выдержка изменяла ему, он разом забывал о первом, о втором и о третьем: в этом и заключается разница между французом-англоманом и настоящим англичанином. В общем, перспектива побывать в Лондоне, в связи с иммиграционными потоками или по любому другому поводу, очень радовала Данглара. Оставалось лишь преодолеть неизбежное препятствие – «чертов туннель», по которому он никогда еще не ездил.

Адамберг вымыл кружку и подхватил чемодан, гадая, какой пиджак и «галст.» мог выбрать для него Данглар. Тут сосед Лусио постучался в застекленную дверь, сотрясавшуюся под ударами его увесистого кулака. Во время гражданской войны в Испании, когда Лусио было девять лет, он потерял левую руку; после этого правая сделалась толще обычного, как будто соединила в себе силу обеих. Прильнув лицом к стеклу, он властно, призывно глядел на Адамберга.

– Ну-ка пошли со мной, – произнес он повелительным тоном. – Ей самой их не вытолкнуть, мне нужна твоя помощь.

Адамберг вышел за дверь, в маленький сад, который они с Лусио делили пополам. И поставил чемодан на землю.

– Я на три дня уезжаю в Лондон, Лусио. Вернусь – помогу.

– Через три дня не будет проку, – проворчал старый испанец.

Когда Лусио ворчал, его «р» становилось таким глухим и протяжным, словно голос доносился из-под земли. Адамберг взял чемодан, мысленно он уже был на Северном вокзале.

– Что ты там не можешь вытолкнуть? – рассеянно спросил он, запирая дверь.

– Не я, а кошка, которая живет в сарае, под навесом. Ты ведь знал, что она скоро окотится?

– Я не знал, что под навесом живет кошка, и мне на это плевать.

– Ну так теперь знаешь. И не станешь говорить, что тебе плевать на это, hombre. [1]1
  Парень (исп.).


[Закрыть]
У нее их только трое. Один умер, а два других застряли, я нащупал головы. Я буду массировать ей живот и нажимать, а ты тащи их наружу. Только смотри не стискивай их слишком грубо. Котенок такой хрупкий, он может треснуть у тебя между пальцами, как сухарик.

Мрачный, настырный, Лусио чесал свою давно отрезанную руку, размахивая пальцами в пустоте. Он часто говорил Адамбергу, что в руку, которую он потерял в девять лет, его когда-то укусил паук и он недочесал этот укус. И теперь, шестьдесят девять лет спустя, укус продолжает зудеть, потому что он не успел дочесать его как следует, заняться им всерьез, завершить это дело раз и навсегда. Так с точки зрения неврологии объясняла загадочное явление мать Лусио, а он превратил ее объяснение в жизненную философию, которую применял к любой ситуации и к любому человеческому стремлению. Надо либо заканчивать начатое дело, либо не начинать вовсе. Надо испить чашу до дна, и так во всем, не исключая и любви. Когда какое-то событие занимало Лусио целиком, он чесал свой давний укус.

– Лусио, – отчетливо проговорил Адамберг, идя по саду, – мой поезд отходит через час пятнадцать, мой помощник изнывает от беспокойства на Северном вокзале, и я не собираюсь помогать при родах твоей кошке, пока в Лондоне меня дожидается сотня высокопоставленных легавых. Справляйся сам, как сможешь, а в воскресенье доложишь мне.

– И как же я, по-твоему, с этим справлюсь? – выкрикнул старик, подняв обрубок руки.

Он схватил Адамберга за локоть своей могучей лапой, выпятил торчащий подбородок, по мнению Данглара, достойный кисти Веласкеса. Старик уже плохо видел, он не мог аккуратно бриться. Жесткие белые волоски торчали у него на коже там и сям и поблескивали в лучах солнца, словно серебряные булавки. Иногда Лусио хватал один из таких волосков и, вцепившись в него ногтями, начинал вытаскивать, как вытаскивают клеща. И, согласно своей философии паучьего укуса, не отпускал до тех пор, пока волосок не выдергивался.

– Пошли со мной.

– Отвяжись, Лусио.

– У тебя нет выбора, hombre, – мрачно изрек Лусио. – Это дело встало на твоем пути, ты должен за него взяться. Или оно будет чесаться у тебя всю оставшуюся жизнь. Да и дела-то всего минут на десять.

– На моем пути еще встал поезд.

– Он встанет позже.

Адамберг опустил на землю чемодан и, рыча от бессильной злости, пошел за Лусио к сараю. Между лапами кошки виднелась маленькая головка, измазанная слизью и кровью. Повинуясь указаниям Лусио, он осторожно обхватил пальцами эту головку, и одновременно Лусио профессионально точным движением надавил на живот кошки. Раздалось душераздирающее мяуканье.

– Тяни посильнее, hombre, подхвати его под лапы и тяни! Держи его крепко, но мягко, и не сжимай ему голову. А другой рукой почеши лоб матери, она паникует.

– Лусио, когда я чешу кому-то лоб, этот кто-то засыпает.

– Joder! [2]2
  Черт! (исп.)


[Закрыть]
Давай тяни!

Шесть минут спустя Адамберг выложил рядком на старое одеяло двух маленьких, красных, пищащих крысят. Лусио обрезал им пуповину и поднес одного за другим к соскам матери. А потом стал озабоченно разглядывать стонущую кошку.

– Что происходит, когда ты чешешь людям лоб? Как ты их усыпляешь?

Адамберг недоумевающе встряхнул головой:

– Сам не знаю. Когда я кладу человеку руку на голову, он засыпает. Вот и все.

– Так ты убаюкиваешь твоего сынишку?

– Да. А еще бывает, что люди засыпают, когда я разговариваю с ними. Я даже усыплял подозреваемых во время допроса.

– Тогда усыпи мать. Побыстрее! Пускай она заснет.

– Черт возьми, Лусио, ты можешь вдолбить себе в башку, что я опаздываю на поезд?

– Надо успокоить мать.

Адамбергу было плевать на кошку, но старик смотрел на него грозным взглядом. И он начал поглаживать необыкновенно нежную на ощупь голову кошки: ведь у него и правда не было выбора. И хриплые стоны кошки стали стихать, пока кончики пальцев Адамберга, словно шарики, мягко перекатывались от ее носа к ушам. Лусио одобрительно закивал:

– Она спит, hombre.

Адамберг медленно отвел руку, вытер ее о мокрую траву и, пятясь, ушел.

Шагая по платформе Северного вокзала, он чувствовал, как грязь засыхает и твердеет у него между пальцами и под ногтями. Он опоздал на двадцать минут, Данглар почти бегом двигался ему навстречу. Когда Данглар пытался бежать, казалось, что его неуклюжие ноги сейчас переломятся у колен. Адамберг поднял руку, чтобы остановить этот бег, а заодно – лавину упреков, готовую обрушиться на него.

– Знаю, знаю, – сказал он. – Но у меня на пути оказалась одна вещь, и я должен был взять ее, иначе бы мне пришлось чесаться всю жизнь.

Данглар так привык к маловразумительным фразам Адамберга, что часто даже не давал себе труда попросить у начальника разъяснений. Как многие в Конторе, он не приставал к комиссару с расспросами, поскольку умел отсеивать полезное от ненужного. Он так запыхался, что не мог говорить, просто указал на стойку регистрации, а затем удалился в противоположном направлении. Адамберг шел за ним, не ускоряя шага, и пытался вспомнить, какого цвета была кошка. Белая с серыми пятнами? Или с рыжими?

II

– У вас тоже бывают всякие чудачества, – сказал по-английски помощник суперинтенданта Рэдсток своим коллегам из Парижа.

– Что он сказал? – спросил Адамберг.

– Что у нас тоже бывают всякие чудачества, – перевел Данглар.

– Это верно, – согласился Адамберг, однако не проявил интереса к разговору.

Сейчас для него было важно только одно: шагать по улице. Он находился в Лондоне июньской ночью и хотел пройтись. Коллоквиум длился два дня и уже начинал действовать ему на нервы. Многочасовое сидение на одном месте было одним из редких испытаний, способных заставить Адамберга потерять хладнокровие и впасть в то странное, просто-таки немыслимое для него состояние, которое другие люди называли раздражением или лихорадочным возбуждением. Накануне ему трижды удалось вырваться из зала заседаний, он наскоро обошел квартал, запомнил ряды кирпичных фасадов, рисующиеся в перспективе белые колонны, черные с золотом фонари и свернул на узкую улочку под названием Сент-Джонс-Мьюз – и как это люди умудряются произносить такое: «Мьюз»? Там мимо него пролетела стайка чаек, кричавших по-английски. Но его отлучки не остались без внимания. Поэтому сегодня он должен был сидеть на своем месте как пришитый; ему не нравились выступления коллег, и к тому же он не поспевал за скороговоркой переводчика. Зал был битком набит полицейскими: все эти легавые изощрялись как могли, придумывая хитрые ловушки, чтобы «контролировать иммиграционные потоки», чтобы окружить Европу непроницаемым барьером. Но Адамберг всегда предпочитал текучее застывшему, гибкое – отвердевшему, он охотно вливался в эти «потоки» и вместе с ними искал возможность разрушить стену, которую укрепляли сейчас на его глазах.

Рэдсток, коллега из Нью-Скотланд-Ярда, производил впечатление большого специалиста по ловушкам, но похоже, не ставил перед собой задачи усилить их эффективность. Ему оставался год до пенсии, и он, как истый британец, мечтал отправиться на северные озера ловить форель: по крайней мере, так сказал Данглар, который все понимал и все переводил, в том числе и то, чего Адамберг вовсе не жаждал узнать. Адамбергу хотелось бы, чтобы его помощник не тратил силы зря, переводя каждое слово, но у Данглара в жизни было так мало удовольствий, и он так радовался, купаясь в английском языке, словно кабан в высококачественной грязи, что комиссар не мог отнять у него хоть крупицу этого блаженства. Здесь, в Лондоне, Данглар казался почти стройным, его бесформенное тело обретало правильную осанку, сутулые плечи распрямлялись, и он превращался в статного мужчину, почти что выделявшегося из толпы. Возможно, он мечтал, выйдя на пенсию, присоединиться к своему новому другу и вместе с ним ловить форель на северном озере.

Видя, как добросовестно Данглар исполняет обязанности переводчика, Рэдсток пользовался этим, чтобы описывать ему во всех подробностях свою жизнь в Ярде, а кроме того, еще рассказывал всякие игривые истории, которые, по его мнению, должны были понравиться гостям из Франции. Данглар слушал его в течение всего обеда, не выказывая усталости и постоянно следя за качеством вина. Рэдсток называл майора «Дэнглард», и два сыщика, проникшихся взаимной симпатией, угощали друг друга занятными историями и выпивкой, словно бы начисто забыв об Адамберге. Из сотни легавых Адамберг был единственным, кто не знал ни слова по-английски. Поэтому он занимал на коллоквиуме положение маргинала, как, собственно, и надеялся, и лишь немногие понимали, что это вполне закономерно. За ним все время ходил бригадир Эсталер, молодой человек с зелеными глазами, всегда широко раскрытыми от хронического удивления. Адамберг захотел, чтобы Эсталер тоже участвовал в коллоквиуме. Он заверил начальство, что с Эсталером все будет в порядке, и время от времени прилагал некоторые усилия в этом направлении.

Элегантно одетый Адамберг, засунув руки в карманы, шагал по улице и наслаждался этой долгой прогулкой, а Рэдсток петлял по городу, желая показать гостям особенности лондонской ночной жизни. Тут женщина спала под крышей из сшитых вместе зонтов: во сне она обнимала teddy bear ростом больше чем в метр. «Плюшевого медведя», – перевел Данглар. «Я понял», – отозвался Адамберг.

– А вот там, – сказал Рэдсток, указывая на поперечную улицу, – вот там вы видите лорда Клайд-Фокса. Яркий пример того, что у вас называется «эксцентричным аристократом». По правде говоря, их у нас остались единицы, ведь они почти не воспроизводятся. Этот еще молодой.

Словно хозяин дома, с гордостью показывающий гостям ценный экземпляр из своей коллекции, Рэдсток остановился, чтобы дать им время хорошенько разглядеть этого человека. Адамберг и Данглар покорно уставились на него. Высокий и тощий лорд Клайд-Фокс танцевал на площади, вернее, неуклюже пытался танцевать, едва не падая, опираясь то на одну ногу, то на другую. Другой мужчина, стоявший в десяти шагах от него, пошатываясь, курил сигару и наблюдал за мучениями своего приятеля.

– Как интересно, – любезным тоном произнес Данглар.

– Он тут часто околачивается, но не каждый вечер, – сообщил Рэдсток, давая понять коллегам, что им несказанно повезло. – Мы симпатизируем друг другу. Он такой дружелюбный, всегда скажет что-нибудь приятное. Он как ориентир в ночи, как знакомый огонек среди темноты. В это время он заканчивает обход кабаков и пытается вернуться домой.

– Он пьян? – спросил Данглар.

– Он никогда не напивается до беспамятства. У него есть правило – обозначить для себя некие границы и приближаться к ним вплотную, но ни за что не переступать их. Идя по самому гребню горы, балансируя между двумя ее противоположными склонами, он знает, что испытает страдания, но зато никогда не будет скучать. Так он утверждает. Все в порядке, Клайд-Фокс?

– Все в порядке, Рэдсток? – откликнулся Клайд-Фокс и помахал рукой.

– Он забавный, – заметил помощник суперинтенданта. – Правда, не всегда. Два года назад, когда умерла его мать, он захотел съесть полную коробку ее фотографий. Но сестра помешала ему, причем очень грубо, и вышла скверная история. Она провела ночь в больнице, а он – в участке. Лорд был вне себя от ярости, что ему не дали съесть эти фото.

– Он что, в самом деле хотел их съесть? – спросил Эсталер.

– В самом деле. Но что такое стопка фотографий? Говорят, у вас какой-то тип хотел съесть деревянный шкаф.

– Что он говорит? – спросил Адамберг, увидев, что Рэдсток нахмурил брови.

– Он говорит, что у нас какой-то тип хотел съесть свой деревянный шкаф. И за несколько месяцев действительно сделал это: правда, время от времени ему помогали два или три друга.

– Подобное чудачество имело место в реальной жизни, Данглар?

– Да, в реальной жизни, в начале двадцатого века.

– Это нормально, – произнес Эсталер, который зачастую неверно выбирал слова или высказывал не ту мысль. – Я знаю, что один человек съел самолет и успел это сделать всего за год. Маленький самолет.

Рэдсток с важным видом покачал головой. Адамберг заметил, что ему нравится изрекать истины. Он иногда произносил длинные фразы и, судя по тону, рассуждал о человечестве, в котором так тесно, так сложно переплелись Добро и Зло, ангельское и дьявольское.

– Бывают вещи, – начал Рэдсток под синхронный перевод Данглара, – которые человек неспособен представить себе, пока другому человеку не придет странная мысль осуществить их на деле. Но как только подобная странность, будь она полезной или вредной, осуществляется, она становится достоянием всего человечества. Отныне ее можно использовать, воспроизводить и даже усовершенствовать. Человек, съевший шкаф, тем самым дает другому возможность съесть самолет. Так нам постепенно открывается необъятный континент безумия, словно географическая карта, которая заполняется по мере того, как путешественники совершают свои открытия. Мы продвигаемся в сплошном тумане и, лишь накопив определенный опыт, можем сделать следующий шаг вперед. Я всегда говорил это моим ребятам. Вот смотрите, лорд Клайд-Фокс снимает и надевает туфли, и я не знаю, сколько раз он уже это проделал. И никто не знает зачем. А когда узнают, кто-нибудь другой сможет делать то же самое.

– Эй, Клайд-Фокс! – крикнул старый сыщик, приближаясь к нему. – У тебя проблема?

– Эй, Рэдсток, – очень тихо ответил лорд.

Они обменялись обычными приветственными жестами, два полуночника, два эксперта, которым нечего было скрывать друг от друга. Клайд-Фокс поставил одну ногу в носке на тротуар и, держа туфлю в руке, внимательно изучал ее нутро.

– У тебя проблема? – повторил Рэдсток.

– Да, черт побери, еще какая проблема. Пойдите поглядите сами, если вам хватит смелости.

– Где?

– У входа на старое Хайгетское кладбище.

– Не люблю, когда там рыскают, – проворчал Рэдсток. – Что вы делали на кладбище?

– Обозначал границу в компании избранных друзей, – сказал лорд, указывая на приятеля с сигарой. – Границу между страхом и рассудком. Я там все знаю, а вот ему захотелось поглядеть. Вы с ним поосторожнее, – добавил Клайд-Фокс, понижая голос, – он пьян как сапожник и проворен как эльф. Только что уложил двоих в пабе. Он преподает кубинские танцы. Очень нервный парень. Поговорим в другом месте.

Лорд Клайд-Фокс в сотый раз вытряхнул свою туфлю, затем надел ее и снял другую.

– О'кей, Клайд-Фокс. Но что вы делаете с туфлями? Опорожняете?

– Нет, Рэдсток, я их проверяю.

Кубинец выкрикнул что-то по-испански: похоже, он объявлял, что с него хватит и он идет домой. Лорд рассеянно махнул ему рукой.

– Как, по-вашему, – спросил Клайд-Фокс, – что можно засунуть в туфли?

– Ноги, – подал голос Эсталер.

– Вот именно, – сказал Клайд-Фокс, одобрительно взглянув на молодого бригадира. – И важно убедиться, что в ваших собственных туфлях находятся ваши собственные ноги. Рэдсток, если вы посветите на туфли фонариком, я, возможно, наконец разберусь с этим делом.

– Что я должен вам сказать?

– Скажите, видите ли вы что-нибудь внутри.

Клайд-Фокс поднял туфли повыше, и Рэдсток внимательно рассмотрел их внутри. Адамберг, о котором все забыли, медленно прохаживался вокруг. Он представлял себе, как тот парень долгие месяцы, кусок за куском, жует свой шкаф. И размышлял, что предпочел бы съесть сам – шкаф, самолет или фотографии матери. Или что-то другое? И это «что-то» высветило бы новый фрагмент на необъятном континенте безумия, о котором говорил Рэдсток.

– Там пусто, – сказал Рэдсток.

– Вы хорошо смотрели?

– Да.

– Ладно, – сказал Клайд-Фокс, надевая туфли. – Скверная история. Это ваша обязанность, Рэдсток, сходите туда и взгляните. У самого входа. Просто куча старых туфель на тротуаре. Но приготовьтесь к тому, что увидите. Их там стоит штук двадцать, вы не сможете их не заметить.

– Это не моя обязанность, Клайд-Фокс.

– Нет, ваша. Они так аккуратно выстроились в ряд, носами к кладбищу, как будто хотят войти. Я, конечно, имею в виду старую решетку перед главным входом.

– Старое кладбище по ночам охраняется. Туда не пускают ни людей, ни обувь.

– А они все равно хотят войти, и выглядит все это очень гадко. Сходите посмотрите, это же ваша обязанность.

– Клайд-Фокс, мне плевать на то, что какие-то туфли хотят войти на кладбище.

– Зря вы так, Рэдсток. Потому что внутри их – ноги.

Наступило молчание, всех как будто обдало ледяной волной. Из горла Эсталера вырвался приглушенный стон. Данглар стиснул кулаки. Адамберг перестал шагать и поднял голову.

– Вот дерьмо, – прошептал Данглар.

– Что он говорит?

– Он говорит, что старые туфли хотят войти на старое кладбище. Он говорит, что Рэдсток зря не соглашается сходить взглянуть на это, потому что внутри туфель – ноги.

– Хватит, Дэнглард, – резко сказал Рэдсток. – Он напился как свинья. Хватит, Клайд-Фокс, вы напились как свинья. Идите домой.

– Там внутри ноги, Рэдсток, – повторил Клайд-Фокс размеренно и четко, чтобы все поняли: он удержался на гребне горы. – Отрезанные по щиколотку. И эти ноги пытаются войти на кладбище.

– О'кей, они пытаются войти.

Лорд Клайд-Фокс начал старательно причесываться: это означало, что сейчас он отправится домой. Очевидно, рассказав о своей проблеме, он избавился от нее и вернулся к нормальной жизни.

– И заметьте, вся обувь старая, – добавил он, – ей лет двадцать, ну, может, пятнадцать. Мужская и женская.

– А ноги? – осторожно спросил Данглар. – Ноги в состоянии скелета?

– Let down. [3]3
  Бросьте (англ.).


[Закрыть]
Он пьян, Дэнглард.

– Нет, – ответил Клайд-Фокс, кладя в карман гребенку и словно бы не слыша Рэдстока. – Ноги почти не разложились.

– И они пытаются войти внутрь, – подытожил Рэдсток.

– Вот именно, old man. [4]4
  Старина (англ.).


[Закрыть]


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю