Текст книги "Путь к себе"
Автор книги: Франц Таурин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
– Другого ждала? Чего смотришь? Наведывались к тебе друзья мои? Приходили? Все приходили? Убить тебя мало, стерва!
Рванулся к ней и тут же, будто ткнувшись в стену, отпрянул.
– А ну тебя к такой матери!.. – Круто повернулся и выбежал, во всю силу шваркнув дверью…
Часть третья
ТО, О ЧЕМ АЛЕКСЕЙ НЕ ЗНАЛ
Глава пятнадцатая
КАК ЖИТЬ ТЕПЕРЬ?..
Фиса не обратила внимания, что адрес написан чужой рукой. Торопливо вскрыла конверт и чужие слова: «Здравствуйте, Анфиса Степановна!» – напугали ее. От Алексея так долго не было писем…
Читала и читала короткое, на одной страничке письмо…
«Лешенька!.. Что ты наделал!..»
Не слышала и не утирала слез, а они капали на страшный листок и расплывались по нему синими пятнами… «Вот и оборвалась тропка… и впереди черная яма… Куда податься?.. Как жить?.. Как не хотела ехать сюда… не хотела, чтобы уезжал он на это проклятое золото. Чуяло сердце… Чуяло, а что, что в том?.. Не загородила ему дорогу… Леша, Леша!.. Для нас хотел сладкой жизни добыть… Леша! Да как ты не подумал, зачем нам та ворованная сладость!.. Или мы без куска сидели… Леша!..»
Не сразу услышала, как проснулся и заплакал Толик. Взяла его на руки, ходила из угла в угол, как слепая натыкаясь на стулья, а слезы капали на мягкие русые волосики…
«Уехать, уехать, пока никто не знает. Пока еще можно смотреть людям в глаза. Пойти к Елисею Назаровичу. Он поможет…»
Быстро одела Толика, плеснула горсть воды на заплаканное лицо, оделась и, словно обессилев, опустилась на стул.
«Стыдно… До чего же стыдно! Господи, неужели всю жизнь теперь бояться людей?..»
Сперва хотела идти в контору с сыном, потом подумала: может быть, ждать придется долго – и отнесла Толика к соседям, – старушка, Васильевна, всегда дома.
– В магазин собралась? – спросила Васильевна, выпрастывая Толика из стеганого одеяльца.
– В контору сходить надо, – ответила Фиса. – Я быстро постараюсь…
– А я думала – в магазин, так взяла бы мне пачку соли. Хватилась, а соли и нет.
– Я зайду в магазин, – пообещала Фиса, торопясь уйти от вопросов.
– Не надо, – возразила Васильевна. – Вовсе в другой конец. У тебя и так делов, кругом одна.
И, конечно, задала вопрос, которого Фиса так боялась:
– Лексей-то скоро возвернется?
Фисе показалось, что старушка посмотрела на нее как-то особенно пристально.
– Скоро должен приехать.
И, чувствуя, как краснеет, стыдясь своей бесполезной лжи, заторопилась и уже с порога повторила:
– Я зайду в магазин…
На улице вихрилась легкая метель. Порывы снежного ветра царапали лицо и пробивались под пуховый платок. Но настоящего мороза уже не было, чувствовалось приближение весны. И светло на улице было, как в декабре в самый полдень.
Фиса так ждала этой весны. Приедет Леша… Толик уже не грудной, можно с ним и в лес, и на реку… А потом поедут все вместе в далекие края… Весна начиналась для нее приездом Леши… И вот долгожданная эта весна обернулась самой лютой в жизни стужей. И казалось, что летнего тепла и света уже не будет больше никогда…
Кравчука в управлении не было. Секретарь сказала, что он «где-то на участках, но скоро должен быть».
Три человека, незнакомые Фисе, сидели у дверей кабинета. Фиса подумала, долго придется ей ждать. Хорошо, что догадалась оставить Толика.
Кравчук вошел шумно. Хлопнул дверью. Снял шапку-ушанку и хлестнул ею о косяк, обивая приставший снег. Разделся в приемной и, уже стоя в дверях кабинета, оглядел ожидающих приема.
Узнал Фису и подошел к ней.
– Вы подождите немного, – сказал он ей. – Отпущу их, – он кивнул на троих, которые уже выстроились у дверей кабинета, – потом поговорим не спеша.
«Наверно, знает?..» – подумала Фиса.
Ее знобило от этой мысли, но потом, когда Кравчук уже скрылся за дверью, сказала себе, что это лучше. Ей очень тяжело и стыдно было в первый раз самой произносить ужасные слова.
Она сидела не раздеваясь, только сдвинула с головы теплый платок и старалась сосредоточиться на предстоящем разговоре. Но мысли обрывались недоговоренными, и она все время видела перед собой Толика на руках у Васильевны, тянущего к ней пухлые ручонки. Толстый шерстяной носочек сполз, и Фиса попрекала себя, что не сказала, а сама Васильевна может и не заметить этого, и носочек может свалиться с ноги, и Толик может простыть…
– Проходите, Елисей Назарович вас ждет, – сказала ей девушка-секретарь.
Фиса подняла голову. Трое мужчин, вышедших из кабинета, одевались у вешалки.
Фиса заторопилась и забыла раздеться.
– Слушаю вас… Анфиса Степановна, – сказал ей Кравчук, усадив ее возле себя.
«Не знает…» – подумала Фиса и запнулась, не зная, как начать.
Так и не нашла слов. Молча достала письмо и протянула Елисею Назаровичу.
Кравчук прочитал письмо, тщательно сложил по сгибу и снова вложил в конверт. На лице его не выразилось ни возмущения, ни даже удивления, только явственнее проступила усталость. Он задумался, опустив голову, и Фиса тут только заметила отеки, набрякшие под глазами.
«Своих забот через край, а тут еще я…» – подумала Фиса.
– И что же будем делать? – спросил Кравчук, все так же устало глядя на нее.
– Уехать мне надо, Елисей Назарыч, – сказала Фиса и вздохнула. – Со стыда я здесь пропаду. Очень стыдно мне…
– Мне тоже стыдно, – угрюмо произнес Кравчук. – Иначе не может и быть… На всех пятно положил… Ну, сейчас не об этом. Это я ему скажу.
– Ему?.. – Фиса горестно покачала головой. – Вы меня не успокаивайте, Елисей Назарыч, лучше всю правду знать. Золото, ведь… слово-то какое страшное… За это, я слыхала… жизнью расплачиваются…
Она чуть слышно произнесла эти зловещие слова и, произнося их, смотрела на Елисея Назаровича широко раскрытыми умоляющими глазами, как будто именно от него, от действий его именно в эту минуту зависела судьба ее несчастного мужа…
Кравчук, хмурясь, отвел глаза в сторону.
– Не запугивайте себя, такое крайнее наказание…
Кравчука перебила секретарь Тоня. Бесшумно открыв дверь, она быстро подошла к нему и сказала ему что-то вполголоса.
– Вы же видите, я занят! – с неудовольствием сказал Кравчук. – Пусть подождет!
– Из Государственного комитета! – возразила Тоня встревоженно.
На ее худеньком личике отразился почти священный ужас.
– Пусть подождет! – повторил Кравчук.
И, когда за Тоней закрылась дверь, продолжал:
– …такое крайнее наказание применяется к врагам нашего государства. К сознательным врагам. Высшая мера социальной защиты… Алексей Ломов не враг. Он сбился с пути… И понял, что сбился, хоть и поздно, но понял… Сам повинился. Сам!
– За то, что сам, я ему половину вины простила, – тихо сказала Фиса.
– Половину только?
– Как же все-то простить? Сын ведь у него…
Вздохнул и Кравчук.
– Да, сын…
Из приемной донесся шум голосов. Фиса встрепенулась.
– Задерживаю я вас…
– Сидите! – остановил ее Кравчук. – Вы с просьбой пришли или за советом?
– За советом… только, – Фиса потупилась, – любой совет просьбой обернется… Знаю, надо уезжать… а куда?..
– Знаете? – переспросил Кравчук. – А я не знаю. Непонятно мне это. Почему вам надо уезжать?
Фиса не сразу ответила:
– Знают нас здесь все.
– Это и хорошо, что знают. Знают хорошее. А в другом месте знать будут только плохое… Нельзя вам уезжать. Здесь свои.
– Елисей Назарыч! – возразила Фиса. – Как же я здесь с маленьким. Яслей нет, не отойти…
Кравчук снова нахмурился.
– К лету будут ясли… Он вам деньги-то посылал?
– Посылал.
– Помогут вам. Я скажу в постройкоме.
У Фисы жалко, по-бабьи, скривились губы.
– Сроду милостыней не жила…
– Не говорите глупостей! – рассердился Кравчук. – Это не милостыня. Это помощь! Помощь человеку, попавшему в беду. Попавшему не по своей вине.
Фиса утерла глаза ладонью.
– Если решите уезжать, – строго сказал Кравчук, – помогу добраться до Иркутска. Но если хотите послушать моего совета, не надо вам уезжать… Здесь все свои. Человеку одному в беде худо. Подумайте!
– Я подумаю, Елисей Назарыч, – сказала Фиса.
Кравчук вместе с ней вышел в приемную.
Невысокий пожилой человек в длинных унтах, которые никак не гармонировали с его строгим костюмом и модным узким галстуком, встал им навстречу.
– К вам, товарищ Кравчук, труднее попасть, чем к министру, – сказал он, пряча раздражение за усмешкой.
– У министра круг обязанностей уже, Дмитрий Дмитрич, – ответил Кравчук, широко распахнул дверь в кабинет и пригласил: – Проходите, пожалуйста!
Потом обернулся к Фисе.
– И беду свою от людей не прячьте. Люди поймут.
Ветер заметно усилился, и запоздалая весенняя метель бушевала вовсю. Площадку перед зданием управления перемело сугробами. Ветер плясал по их верхушкам, и снега курились белым дымком.
Фиса, пока выбралась на дорогу, не раз проваливалась по колено и зачерпнула в валенки.
«А ему-то каково там?..» В ее глазах он был уже приговорен и заключен. И отрабатывал свою вину где-то там, в глубоких и холодных снегах…
Уже поднявшись на свою улицу, Фиса вспомнила, что пообещала Васильевне принести соли.
«Совсем беспамятная стала!..» – укорила она себя и повернула обратно, навстречу ветру.
В ларьке, по привычке именуемом магазином, не было никого из покупателей. Продавец, молодая женщина, которую в поселке звали «магазинной Клавкой», скучая от безделья, грела руки над выставленной на прилавок электроплиткой.
Фиса купила соли, потом вспомнила, чай весь вышел.
Клава подала ей красно-золотой кубик.
– Грузинский, высший сорт. Хорош чаек, без сахару пить можно!
Фиса вздохнула и попросила дать ей третьего сорта. Пришло время экономить на копейках.
Клава пожала плечами и выкинула на прилавок пачку в блекло-серой обертке.
И, конечно, Клава тоже спросила, скоро ли вернется хозяин.
– Не скоро… – ответила Фиса и, сама не зная почему, рассказала Клаве, с которой не так уж была и дружна, про свою беду.
Рассказала и сама подумала: «Зачем? Раззвонит по всему поселку…»
Клава пригорюнилась.
– Так вот и пропадают хорошие ребята… По своей дурости…
– Осиротил и нас и себя, – сказала Фиса.
– Суд был? – спросила Клава.
– Не было… Подумать боюсь…
– Теперь чего, бойся не бойся, – вздохнула Клава. – Думать надо, как перебиться до него. Как ни обернется дело, а не скоро придет.
– Я уж думала уехать отсюда, – сказала Фиса.
– Куда ехать-то? К родне?
– Нет у меня родни…
– Куда же ехать? Здесь все-таки знакомые люди. Здесь тебе легче перебиться будет.
– Елисей Назарыч так же мне сказал.
– И его известили?
– Сама я к нему ходила.
– Психанул?
Фиса посмотрела на нее с недоумением.
– Он все близко к сердцу принимает, – сказала Клава. – А твоего Алексея он часто хвалил и в пример ставил.
От этих слов Фисе стало так горько, что слезы навернулись на глаза.
Ничего не сказала, махнула рукой и пошла.
Всю дорогу стоном рвалось из души: «Зачем ты это сделал, Леша?.. Жили как люди. Все было так хорошо…»
Теперь вся прежняя жизнь – жизнь, отсеченная напрочь коротким, в одну страничку, письмом и сразу отдалившаяся настолько, что о ней надо было вспоминать как о давно прошедшей, жизнь, которая вовсе не была такой уж безоблачной, в которой были свои тяготы и трудности, – казалась теперь такой светлой и счастливой, что самая мысль о ней отдавалась болью в сердце…
«Жили как люди… Все было так хорошо…
А теперь? Как жить теперь?.. Клава говорит, перебиться. Елисей Назарыч говорит, помогут. Кто может помочь?.. Жалеют, трудно одной с ребенком. Да разве в этом беда?.. Кусок хлеба будет. Руки, ноги есть, с голоду не умрешь. Свои руки ослабнут, люди дадут кусок. Да разве в этом беда?.. Даже случись чудо и вернулся бы он, вот сейчас бы пришел домой?.. И все равно, придет не тот, которого проводила и которого ждала. Тот был самым хорошим, самым смелым, самым честным. А придет другой. Близкий, родной, но не тот… другой… А прежний, которого ждала, уже никогда не придет…
Кто тут может помочь? Никто не может… Как жить теперь?..»
Глава шестнадцатая
НОЧНОЙ РАЗГОВОР
Дмитрий Дмитриевич Самохин, работник гидростроительного главка, пожелал подробно ознакомиться со всеми объектами стройки.
– Мне придется докладывать начальнику главка и самому министру, – сказал он Кравчуку, – поэтому прошу не только показать товар лицом, но и посвятить меня во все ваши секреты.
– У нас все на виду, – возразил Кравчук, – секретов не держим.
Осматривать стройку начали с котлована, выгороженного перемычками в русле реки. Здесь работали бурильщики, вспарывали диабазовое дно, прокладывая траншею для бетонного зуба будущей плотины. Рабочих было немного, и они затерялись на дне огромного котлована.
– Не густо, – усмехнулся Самохин.
– По одежке протягиваем ножки, – ответил Кравчук, – лимитирует электроэнергия.
На правом берегу два экскаватора «уральца» выгрызали скалу, готовя русло подводящего канала.
Настоящий разворот строительных работ Самохин увидел только на строительстве гаражей и заводов: ремонтно-механического и бетонного.
– Вы все силы бросили на возведение вспомогательных объектов, а на основных сооружениях у вас затишье, – упрекнул Кравчука Самохин. – Это по меньшей мере странно.
– Потому они и называются вспомогательными, – возразил Кравчук, – что без их помощи не развернешь строительство.
– Святая истина, – снисходительно согласился Самохин, – но нельзя же форсировать вспомогательные сооружения за счет основных.
Кравчук сердито засопел и сказал:
– Академик Винтер на Днепре сперва построил жилье, дороги и заводы. И только после этого приступил к строительству гидроузла. И только поэтому на Днепре поставили мировой рекорд по укладке бетона!
– Вероятно, не только поэтому.
Окончательно расстроился представитель Госкомитета, когда приехали на участок жилищного строительства.
Нарядный вид уютных двухквартирных коттеджиков возмутил его.
– На кой черт эти кокетливые крылечки и верандочки! Это строится по третьей части генсметы. Временные сооружения. Временные!
– Академик Винтер как-то сказал: нет ничего долговечнее временных сооружений.
– Да что вы все со своим академиком Винтером! – рассердился Самохин.
– Неглупый был человек, – невозмутимо ответил Кравчук, – не говоря уже о том, что первоклассный гидростроитель.
– По третьей части генсметы полагается строить временные сооружения, – упрямо сказал Самохин. – Бараки!
– Пока я начальник строительства, – резко возразил Кравчук, – на Порожной не будет ни одного барака!
Самохин замолчал и, пока ехали обратно в управление, не произнес ни слова.
Когда вошли в кабинет, Самохин потребовал к себе начальника планового отдела с отчетом за первый квартал, тщательно просмотрел все таблицы. Выписывал что-то в блокнот, при этом многозначительно подкашливал и хмурился. От этого резкие морщины рассекали его высокий выпуклый лоб и степенно-благодушное выражение лица менялось на недовольное, почти брезгливое.
– Теперь я готов к разговору, – заявил Самохин, отослав начальника планового отдела с его папками.
Кравчук кивком подтвердил, что и он к разговору также готов.
– Положение дел предельно ясное и в то же время предельно неблагополучное, – сказал Самохин.
И, слегка склонив голову набок, посмотрел на Кравчука.
Кравчук не возразил и вообще ничем не выразил своего отношения к высказанной им оценке.
– Квартальный план по основным сооружениям выполнен на девятнадцать и шесть десятых процента!.. – Самохин внушительно выдержал паузу. – По вспомогательным объектам на сто двадцать четыре процента. А по строительству жилья… на сто девяносто два и семь десятых!..
– Совершенно верно, – спокойно подтвердил Кравчук.
– То есть вы, уважаемый Елисей Назарович, собственной властью решительно изменили направление капиталовложений. Средства, выделенные на возведение гидросооружений, вы использовали на строительство жилого фонда. Надо ли мне разъяснять вам, что такого права начальнику строительства не предоставлено. Меня удивляет, как Стройбанк не прекратил финансирование?
– В Стройбанке знают, что здесь не Южный берег Крыма, а Заполярье!
– К тому же вы, – продолжал Самохин, – перерасходовав лимиты по жилстроительству вдвое, план по вводу жилья выполнили только на сто восемнадцать процентов. Вы строите очень дорогое жилье. Вы транжирите государственные средства! Я уже обращал ваше внимание на балкончики…
– Ну какие там балкончики? Домики одноэтажные.
– Ну, верандочки, крылечки!.. – поморщился Самохин.
– Так! – сказал Кравчук. – Я вас понял. Теперь постарайтесь понять меня. Я не могу на зиму оставлять людей в палатках. Пора кончать с этой фальшивой романтикой! Никому она не нужна! Вы в главке ошиблись: выделили стройке лимиты на жилье по так называемым средним нормам. Как любой другой стройке. А здесь Крайний Север! И почему люди, которые приехали сюда из благословенных теплых мест, должны здесь жить в бараках? Почему вам для них даже крылечка жалко?.. Вам понятно, почему я должен был перекроить план?
– Вам никто такого права не давал.
– Знаю. Вот вы мне и помогите. Составим протокол, докажем, что необходимо было так поступить. И вместе с вами подпишем этот протокол.
– А вот такого права мне никто не давал.
– Отказываетесь?
Самохин вежливо усмехнулся.
– Решительно. Моя обязанность следить за точным исполнением плана, а отнюдь не ревизовать его.
– Тогда… простите, на кой черт вы ехали сюда через всю страну? Как выполняется план, вы могли узнать из нашего отчета, не отрываясь от своего московского кресла! Вы подпишете протокол?
Самохин молча покачал головой.
– Ясно! – сказал Кравчук. – Ну что же… Каждый по-своему понимает свои права и обязанности. Буду доказывать сам… И докажу!
Помолчав, спросил:
– Но вы можете честно доложить министру, почему у нас перерасходован лимит по жилью и почему не выполнен план по основным сооружениям?
Самохин только рукой махнул.
– Елисей Назарович! Вы старый строитель. Разве бывает, чтобы план сорвали без каких-либо веских, так называемых объективных, причин? Кому они нужны, эти причины?.. Важен результат! Это давно всем известно… Я, признаться, ожидал, что вы свой квартальный отчет скорректировали.
– То есть?
– Надо ли пояснять? В одной графе убавить, в другой прибавить…
Кравчук посмотрел на Самохина пристально, даже настороженно.
– И как бы вы поступили в этом случае?
– Так, как надлежит поступить представителю Госкомитета, обследующему стройку.
– Вот видите! – словно бы обрадовался Кравчук. – А почему меня готовы принять за прохвоста?
– Да ведь и так поступают.
– Голову отрывать за такие штуки! – сказал Кравчук.
– А вот Борисоглебский скорректировал четвертый квартал, и ничего, обошлось, отделался легким испугом.
– Голову отрывать! – повторил Кравчук.
В дверь заглянула Тоня. Спросила, можно ли ей уходить.
Тогда только Кравчук спохватился:
– Идите, идите!.. Засиделись мы, Дмитрий Дмитрич. Пора ужинать. К себе не приглашаю. Бобылем живу еще. Пойдем к Дарье Кондратьевне. Кто такая? Директор нашего местного «Арагви». Но прошу учесть. Отказались подписать протокол, – коньяку не будет.
– Коньячок у нас свой найдется, – отпарировал Самохин. – Москвичи – народ предусмотрительный!
Дарья Кондратьевна – дородная, но далеко не лишенная приятности женщина – убедительно опровергла мрачные прогнозы Елисея Назаровича.
После того как Елисей Назарович позвонил и попросил накормить ужином двух бобылей, Дарья, Кондратьевна немедля выяснила, кто приехал, и, узнав, что из министерства (так, по старой памяти, обычно именовали Госкомитет), развернулась, чтобы не ударить в грязь лицом.
И когда Дарья Кондратьевна провела неурочных посетителей через кухню в маленькую угловую комнату, на двери которой висела эмалированная табличка «Директор столовой» и которая по совместительству являлась также и банкетным залом, гости, особенно гость московский, были приятно поражены.
На узком столике, накрытом чистой простынкой, были симметрично расставлены тарелочки с аккуратно порезанной ветчиной, сыром, маринованными огурчиками и даже стояла вазочка со столь ценимой москвичами красной икрой.
Дмитрий Дмитриевич даже зажмурился от предвкушения и торжественно водрузил на стол бутылку коньяка с узорчатой синей этикеткой.
– Нет, так у нас не принято, – сказала, выговаривая слова чуть нараспев, Дарья Кондратьевна. – Имеем свой запас.
И поставила рядом вторую бутылку.
– Самый лучший в мире – армянский!
– И грузинский не хуже, – заметил с учтивой улыбкой Дмитрий Дмитриевич.
– Ой, не скажите! – возразила Дарья Кондратьевна. – Армянский сам Черчилль употребляет. Каждый день. Три бутылки: утром, в обед и вечером.
– Не спорьте с Дарьей Кондратьевной, – сказал Кравчук, пряча усмешку, – она в гастрономических делах авторитет непререкаемый.
– Сдаюсь, сдаюсь! – воскликнул Дмитрий Дмитриевич.
Затягивать спор не имело смысла.
– Когда горячее подавать, постучите в стенку, – сказала Дарья Кондратьевна и откланялась.
– С нами рюмочку, – предложил Кравчук.
– Да, да, пожалуйста, очень просим, – поддержал Дмитрий Дмитриевич.
– Не положено. На работе, – возразила с достоинством Дарья Кондратьевна.
– Рабочее время вышло, – сказал Кравчук.
– У меня еще не скоро выйдет. Дома еще надо всех накормить… Ну, разве рюмочку из уважения, за ваше здоровье.
Дарья Кондратьевна, вытянув губы трубочкой, медленно вытянула рюмку и осторожно промокнула платочком ярко накрашенный рот.
– Кушайте на здоровье! – и оставила гостей одних.
Когда со стола было убрано все, кроме стаканов, сахарницы и огромного медного чайника с густо заваренным чаем, Самохин неожиданно спросил:
– Елисей Назарович, а если по совести? Вы против корректировки из соображений практических или принципиальных?
Кравчук отодвинул стакан в сторону.
– Из принципиальных! Тем более что практические соображения не должны вступать в противоречие с соображениями принципиальными. Такая корректировка – это обман государства. В просторечии показуха.
– Вульгарный термин, – заметил Самохин.
– Согласен. Вульгарный. Но очень удачно выражающий суть явления. Так же как само слово царапает слух, так и действия, выражаемые этим словом, царапают душу человека.
Самохин снисходительно усмехнулся.
– Это уже начинается лирика!..
– Какая тут к черту лирика!.. Я много думал об этом. И пришел к глубокому убеждению, что мы, я говорю «мы» в самом широком смысле, недооцениваем опасности этого явления. Не понимаем или делаем вид, что не понимаем. Это страшно подлая штука! И, как всякая подлость, рядится в добродетельные одежды. Я за свою не такую уж короткую жизнь был свидетелем бесчисленного множества случаев, когда кривили душой для пользы дела. Показуху оправдать ничем нельзя! Это абсолютно чужеродное явление в нашем обществе. Успехи наши так велики, что нет нужды что-то лакировать и приукрашивать. И корни этого явления не социальные, а так сказать, психологические.
– Ну вот, теперь психология!
– Именно! Разве не так? Какова обычная схема? Мне не хватает трудолюбия, или умения, или организаторских способностей. По этой причине я не справился с порученным мне делом. И не хватает мужества признаться, что не справился… Не так ведь это легко! Могут поругать, могут наказать, а то и попросить из кресла!.. И вот начинается эквилибристика и жонглирование цифрами, натягивание процентов, приукрашивание достижений и затушевывание недостатков. Одним словом, вся эта пакость, которую очень точно окрестили словом «показуха»… А чтобы совесть была чиста – ну кому же охота признать себя подлецом, все-таки каждому лестно равняться на моральный кодекс, – вот тут и вытаскивается на свет божий спасительная формула: для пользы дела… Моя бы власть, специальный закон учредил: карать очковтирателей как злейших врагов общества!
– Ну, это уж вы через край, Елисей Назарович! – засмеялся Самохин.
– Напрасно смеетесь, – хмуро сказал Кравчук. – Показуха страшна даже в самых внешне безобидных формах. Вот в прошлом году, еще на Ангаре. Приходит как-то из школы сын и говорит: опять к нам в школу какая-то делегация приедет. Спрашиваю: почему он так думает? С утра, говорит, по всем коридорам дорожки разостлали. И ухмыляется этак понимающе…
– Вы все-таки педант, точнее пуританин, – сказал Самохин. – Я, например, не вижу в этом ничего предосудительного.
– Конечно! – саркастически усмехнулся Кравчук. – Ничего предосудительного! С младых ногтей приучают к показухе. Только и всего!.. Или вот недавно был случай на Устьинской ГЭС. Очень характерный случай, симптоматичный. Вы ведь были на Устьинской, знаете, эстакада там еще не полностью перекрыла котлован. На эстакаде у них четыре портальных крана. И вот на том, что ближе к концу эстакады, отказал ограничитель. По правилам техники безопасности работать на кране нельзя. Чуть зазевался машинист и… конец! Высота тридцать метров. Внизу работают люди. Но время было горячее, и на технику безопасности махнули рукой… Вы знаете конструкцию этих кранов?.. На ноге крана аварийная кнопка. Нажал, кран остановится. Поэтому помощник машиниста должен находиться внизу, на эстакаде, чтобы, в случае опасности, нажал кнопку – и стоп! Помощником машиниста работала девушка, комсомолка. Славная такая девушка, Лизой звали. И вот этой Лизе наскучило шагать взад-вперед по эстакаде. Поднялась она на портал крана и уселась там. Кран работал в паре с соседним. Опускали вниз железобетонные фермы. Так что конец эстакады у машиниста за спиной. И он не мог видеть, что кран приблизился к самому концу эстакады. Осталось метров пять. И тогда только Лиза спохватилась… Но кнопки-то под рукой нет! И не успеть до нее!.. Тогда она закричала, дико закричала. Машинист услыхал и рванул рубильник… Два метра не дошел кран до края эстакады… Вот такой случай. Теперь слушайте, что происходит дальше. Этой славной девушке следовало всыпать по первое число. Вместо этого ее уговорили написать в объяснительной записке, что она находилась не на портале крана, а внизу, на эстакаде, то есть там, где ей полагалось быть. А комсомольский секретарь, который больше всех старался, чтобы она написала лживое объяснение, тут же рванул речь по радио и объявил Лизу героиней… Три дня хвалили Лизу устно и печатно, на четвертый день она не выдержала, пришла в партком и рассказала, как все было… А когда комсомольского вождя взяли за мягкое место, он объяснил, что хотел воспитать массы на положительном примере. Опять-таки, выходит, для пользы дела…
Кажется, Дмитрий Дмитриевич намеревался снова что-то возразить, но не успел: лампочка, подвешенная под самым потолком, мигнула трижды.
– Надо по домам, – сказал Кравчук и, подавая пример, первый встал из-за стола. – В нашем распоряжении пятнадцать минут.
Самохин подумал, что вполне во власти начальника стройки распорядиться, чтобы свет выключили не в двенадцать, а, в порядке исключения, хотя бы в час ночи, но ничего не сказал. Бесполезно!.. Педант во всем!
Хотя день выдался утомительный, да и лег Елисей Назарович позднее обычного, но заснуть сразу не мог…
Конечно, он и не должен был тешить себя надеждой, что работник Госкомитета одобрит его самоуправные действия. И, наверно, по-своему Самохин прав. Всяк сверчок знай свой шесток! Он и понимает, что сделано правильно, но узаконить не в его власти… Придется в самое горячее время отрываться от стройки, ехать в Москву, спорить и доказывать… Но это, конечно, единственный путь. Никакими корректировками рук не марать! Руки должны быть чистыми.
