Текст книги "Хаос ворон (ЛП)"

Автор книги: Флуд Эвелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Катарина

Мой кашель больше похож на хрип, и Джио смотрит на меня. Темно-коричневая щетина покрывает его подбородок, пиджак давно снят, рукава закатаны. Его руки покоятся на коленях. – Значит, еще не умерла?

Мне удается рассмеяться, хотя смех звучит натянуто. Я медленно опускаю взгляд, вытирая руку о брюки. Его глаза отслеживают мои движения с хищным блеском. – Пока нет. Жаль разочаровывать.

– Жаль.

Но я чувствую на себе его взгляд, когда с трудом поднимаюсь на ноги. Я бросаю взгляд на коллекцию бутылок, которые стоят вне пределов моей досягаемости, раздумывая, стоит ли снова за ними сходить.

Я понятия не имею, как долго мы здесь пробыли. Очевидно, недостаточно долго, чтобы заслужить еду, и мой желудок почти скручивается сам по себе при мысли о том, что в нем действительно что-то появится.

Дверь снова скрипит, и теперь уже знакомое зрелище – заходят люди в масками, чтобы помучить меня еще немного. Они бросают Джио бутылку с водой, и один подходит и встает передо мной. Я перевожу взгляд на отвратительное ведро рядом с ним. – Мне не нужно.

Я уже воспользовалась им однажды, пытаясь не обращать внимания на унижение от того, что помочилась перед ними. Они, по крайней мере, отвернулись, когда я наполняла его.

Но нехватка воды начинает на мне сказываться.

Я снова кашляю, и Джио хмурится. – Если вы не хотите, чтобы она умерла, дайте ей что-нибудь, чтобы она не подохла от обезвоживания.

Его слова язвительны, и я вздыхаю, вытягивая шею, чтобы оглядеть нашего тюремщика в маске. – Посмотри на себя, ты начинаешь заботиться о своей сокамернице.

– Отвали, Ворона. – Его слова короткие.

Это самое большое общение, которое у нас было за последнее время. Мы оба приветствовали тишину, погрузившись в собственные мысли. Единственное, о чем он меня спрашивал, – это о своей сестре. Постоянно. Осторожно, упорно, в попытке задушить ненависть убеждением.

И каждый раз я даю ему один и тот же ответ.

Тишина.

Другой мужчина подходит и встает передо мной, и я поднимаю глаза, пытаясь разглядеть того, кто скрывается под маской. Но она слишком хорошо скрывает их лица. Он поднимает бутылку с водой, и надежда вспыхивает, когда он отвинчивает крышку. На короткую, резкую секунду.

Звук воды, падающей на пол, сам по себе причиняет боль. Стенки моего горла угрожают слипнуться, когда я смотрю, как она стекает.

Он останавливается, когда на дне остается едва ли дюйм воды, и я смотрю, как он протягивает мне бутылку.

Я медленно тянусь к ней, ожидая насмешки. Но он позволяет мне взять ее, и я бережно держу в руках.

Он наклоняет голову. – Пей.

Я хочу. Я хочу этого отчаянно.

Я смотрю на небольшое количество жидкости.

Джио чертыхается, когда я запускаю ее через всю комнату. – Что, черт возьми, с тобой не так, Ворона?

Пожав плечами, я откидываюсь назад и кладу руку на колено, пытаясь скрыть дрожь. – Умру сейчас, или позже. Не вижу смысла тянуть время в этой гребаной яме.

Джованни пристально смотрит на меня. Двое мужчин переглядываются, переводят взгляд на Джио и уходят, больше ничего не сказав. Когда за ними закрывается дверь, я скрещиваю руки на груди и жду.

– Ты гребаная идиотка, Катарина, – огрызается он.

Вот оно.

– Какого черта ты ее не выпила? – Его голубые глаза расширяются от недоверия. – Ты хочешь здесь умереть?

Я выдерживаю его взгляд. – Ты хочешь жить здесь, внизу? Они нас ни о чем не допрашивают. Нам не дают еду. Ты действительно хочешь затянуть это на дольше, чем нам нужно? Мы мертвы, Джио. Жалкий глоток воды не изменит исхода. Это просто немного продлит жизнь.

Его брови хмурятся. – Ты дура. Мы не знаем, что...

– Знаем, – перебиваю я, и он замолкает.

– Что? – В его словах сквозит подозрение. – Что ты знаешь?

Я прижимаю руку к боку, осторожно прощупывая кожу. – У меня жар. Боль в животе. И я… Я кашляю кровью. У меня были сломаны ребра, когда я попала сюда, и теперь у меня инфекция. Я не врач, но нетрудно установить связь.

Мне почти приятно наблюдать, как его глаза расширяются от шока. Или было бы, если бы мы не обсуждали мою надвигающуюся смерть. – Ты издеваешься надо мной.

– Какой в этом смысл? – Я фыркаю. – И все же, по крайней мере, твой силовик будет доволен.

Он искренне выглядит в недоумении. – Лео? Почему?

Я не могу удержаться от смеха. – Потому что, когда он подарил мне это… – я показываю на свою щеку. – И когда он сломал мне ребра, закапывая меня в эту гребаную могилу, он подумал, что этого достаточно, чтобы прикончить меня. И так оно и будет, в конце концов. Я уверена, ты почувствуешь облегчение, когда меня не станет, Джио. Надеюсь, они заберут мое тело. Не думаю, что вид будет приятным.

Я жду ответа. Это не заняло много времени.

– Ты полна дерьма.

Поерзав, я ложусь и прижимаюсь щекой к прохладному камню, моргая в его сторону. – О чем конкретно ты сейчас?

Он поднимается на колени и шаркает ко мне, пока цепи не натягиваются. Грязной рукой указывая на мое лицо. – Лео не делал этого с тобой.

Я моргаю в его сторону. – Как будто ты не знал? В этом замешана вся твоя чертова семья Фаско. Они затащили меня в лес, избили и похоронили. Лучиано пришлось выкопать меня после того, как они бросили меня умирать.

Люк.

Я сглатываю. Я не могу думать о нем сейчас.

Если я начну погружаться в эти мысли, задаваться вопросом, ищет ли он меня, ищут ли меня Доменико и Данте...

Пойдя по этому пути меня ждет лишь безумие. Никто не придет.

И мысли о них вызывают у меня только чувство сожаления.

Нет. Я подозреваю, что единственный выход из моего нынешнего затруднительного положения сидит напротив меня в камере и недоверчиво смотрит на меня из-под ресниц.

Я не могу не заметить его очень длинные ресницы. У меня было несколько дней, чтобы изучить его, изучить каждый изъян на его лице. Их не так уж много.

Джованни Фаско чертовски красивый мужчина.

Учитывая все обстоятельства, не самое худшее зрелище, которое я увижу, перед смертью.

В темноте это уж точно лучше, чем в гробу.

Его лицо белеет, пока он переваривает мои слова, оливковая кожа становится белой, как мел, и я прищуриваюсь. Его потрясенный вид… реальный. – Ух ты. Ты не очень-то разбираешься в своих людях, не так ли?

Его челюсть сжимается, но он все еще выглядит бледным, когда его глаза скользят по моему телу. – Они похоронили тебя.

– Ага. – Мой тон легкомысленный, но мои пальцы сжимаются вместе. Не желая вспоминать те ужасные минуты в темноте, обратный отсчет до того, как закончится кислород. – Морелли потерял половину ногтей, выкапывая меня.

– Он… откопал тебя.

Голос Джованни все еще звучит недоверчиво, и я со вздохом поднимаю лицо к потолку.

– Я думала, что он мне мерещится. – Мои слова такие мягкие, что я сомневаюсь, слышит ли он их вообще. – Знаешь, они ставили ставки. Пока засовывали меня в тот ящик. Надели мешок на голову, и делали ставки: сколько пройдёт, пока я закричу. Пока перестану дышать.

Я медленно поворачиваю к нему голову. – Я не крикунья, на случай, если тебе интересно.

Он прочищает горло. – Это, нихрена не смешно.

Я шмыгаю носом. – Я, блядь, умираю, Фаско. Нет особого смысла плакать из-за этого сейчас. Я не могу представить, чтобы эти двое принесли мне лекарства, а ты? Дай мне хотя бы пошутить, черт возьми.

Я перевожу взгляд на него. Наблюдаю, как на его лице пляшут выражения, как зарождается понимание.

А потом я закрываю глаза, блокируя любые мысли о трех мужчинах за пределами этой комнаты. Вместо этого я прислушиваюсь к дыханию Джио, к его прерывистым вдохам, когда он смотрит на меня через камеру.

И уголок моих губ приподнимается.

Лучиано

Люди держаться подальше от меня, пока я шагаю к границе Фаско.

К ней и прямо через нее, сокращая расстояние прямо к входной двери Джованни Фаско.

Дом большой, Джио решил все организовать в одном центральном месте. никогда не был внутри, но у нас есть свои способы узнать.

Я знаю, что дверь передо мной ведет прямо в общую зону Фаско, место, где они все собираются. На верхнем этаже находятся личные апартаменты Джованни, остальная часть здания разделена на офисы и звукоизолированные комнаты.

Три чертовых дня быть голосом разума, по крайней мере, на публике, и вот я здесь, первый, кто сломался.

Я вытаскиваю пистолет из кобуры, прежде чем занести кулак, чтобы ударить по двери.

Дерево стонет от удара.

Я жду.

Треск.

Не особенно терпеливо. Отступая назад, я замечаю движение в окне рядом со мной, человек скрывается из виду, когда я поворачиваюсь.

То-то же.

Сегодня я не в лучшем настроении.

И тот, кому не повезло открыть эту чертову дверь, вот-вот ощутит на себе всю тяжесть этого. Мой гнев только усиливается, пока я жду, каждый удар по двери становится все сильнее.

Я не уйду, придурки. Открывайте нахуй.

В конце концов, я слышу, как с другой стороны отодвигается защелка, замки медленно открываются, пока я жду.

Когда дверь начинает открываться, я поднимаю ботинок и врезаюсь им в дерево, отчего человек, открывающий ее, отлетает назад, а я врываюсь внутрь.

Мои губы растягиваются в улыбке.

– Превосходно, – почти мурлычу я. – Как раз тот человек, которого я надеялся увидеть.

Леонардо Романо пристально смотрит на меня в ответ. – Что я могу для тебя сделать, Морелли?

Охранник Джио хрюкает, когда я быстро поднимаю пистолет и приставляю его к его лбу, когда он отшатывается. Я слежу за его шагами, когда он отступает, ствол упирается ему в череп с такой силой, что я знаю, что он оставит вмятину. – Какого черта ты...

– Романо, – перебиваю я как можно вежливее. – Рад тебя видеть. Нам с тобой давно пора немного поболтать,

Он шипит. – Ты переходишь границы, приходя сюда. Убери этот гребаный пистолет от моего лица.

Я оглядываю пустую комнату, игнорируя его слова. – Сегодня здесь тихо. Есть какая-нибудь причина, по которой твои люди удалились?

– Убирайся. – Но он сглатывает, прижимаясь спиной к стене. Я не оставляю ему ни единого гребаного дюйма пространства, прижимаясь к нему и наклоняясь, пока наши лица не оказываются на одном уровне. Крутя пистолет, я глубже вдавливаю его в его кожу.

– Как ты, наверное, можешь заметить, – бормочу я, – я не в настроении валять дурака, Романо. Где он?

Он покрывается мурашками. – Кто?

Я присвистываю сквозь зубы. – Я не буду спрашивать тебя снова. Где Джованни?

Лео бледнеет, когда я вдавливаю глубже. – Его здесь нет.

– Сейчас же, – медленно произношу я. – Почему я тебе не верю, а?

Лео пытается вырваться из-под пистолета, но другая моя рука обхватывает его за горло, сдавливая, пока он задыхается. – Я говорю... правду.

– Хорошо, – говорю я вежливо, и его глаза встречаются с моими. – Давай изменим вопрос. Где Катарина Корво?

Его лицо мрачнеет. – Надеюсь, сдохла в гребаной канаве.

Я цокнул языком. – Ну, теперь так совсем не пойдет.

Я отвожу пистолет назад и бью его по лицу, ствол врезается ему в скулу. Лео стонет, прислоняясь спиной к стене и скользя вниз, прежде чем я поднимаю его на ноги.

– Теперь у вас с Кэт есть подходящий комплект, – бормочу я, обводя глазами разрез. – Не заставляй меня спрашивать второй раз, Лео.

Он поворачивает голову, сплевывая. – Я не днаю.

Но его дыхание учащается, дыхательные пути всасывают кислород под моей хваткой.

– Я думаю, ты лжешь.

Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, оливковая кожа блестит, а над верхней губой выступили бисеринки пота. – Я не лгу. Я не знаю, где она, Морелли. И вообще, какого черта тебя это волнует?

Вместо ответа я поднимаю тыльную сторону ладони, машу ею перед ним и наблюдаю, как его лицо сморщивается в замешательстве.

– Возможно, ты заметил, что у меня не хватает нескольких ногтей, – небрежно замечаю я. – Такое обычно случается, когда выкапываешь женщину из могилы голыми руками.

Его глаза встречаются с моими, и я ловлю проблеск страха, прежде чем он прячет его подальше. – Она это заслужила.

От второго удара по моему телу пробегает волна адреналина, даже когда Лео оседает. Я хватаю его за плечи, поднимаю и прижимаю спиной к стене, убедившись, что его череп ударяется о камень, когда он стонет.

– Скоро наступит день, – шепчу я. – Я собираюсь похоронить тебя, Лео. Я вырою могилу, и положу тебя в нее с мешком на голове, а затем буду смеяться над тем, как долго ты будешь бороться, прежде чем умрешь. Я собираюсь отплатить тебе за каждую гребаную частичку боли, через которую ты заставил ее пройти. Как тебе это нравится?

Он бесполезно вырывается из моей хватки. – Ты гребаный псих.

Я наклоняю голову, прежде чем наклониться. – Ты еще не видел безумие, Леонардо. А теперь скажи мне, где я могу найти Катарину Корво, или я без колебаний убью тебя и сделаю мир лучше.

Он бледнеет. – Я не знаю!

– Ладно. – Я толкаю его еще раз, прежде чем отступаю, стряхивая с края пиджака что-то похожее на струйку крови. – Считай, что это мой единственный акт милосердия, Лео. Ты приведешь мне Катарину к концу дня. К полуночи. И если за это время с ней что-нибудь случится, или если с ней что-нибудь уже случилось, я лично оторву твою голову от твоего тела, прежде чем похороню тебя. По частям.

Ярость горит в его взгляде. Ярость, смешанная со страхом. – Я сказал, что у меня ее, черт возьми, нет.

– Может быть. – Я пожимаю плечами. – Может быть, и нет. Меня это не особенно волнует. Но в любом случае, сейчас в твоих личных интересах найти ее, и найти быстро. Давай надеяться ради твоего же блага, что это произойдет скорее раньше, чем позже.

Он сглатывает, его глаза бегают из стороны в сторону, как у загнанного зверя. Именно таким он и является. – Ты рискуешь развязать войну, приходя сюда.

Мои губы растягиваются в дикой улыбке. – Ты понятия не имеешь, чем я готов рискнуть ради нее.

Он бледнеет, когда я наклоняюсь к его лицу. – Но так уж получилось, что я ни черта не рискую. На кого бы ты ни хотел свалить вину за свое нынешнее положение, Лео, семья Фаско сломлена. Ты это знаешь, и я это знаю. Никто не придет за мной из-за этого, а если и придет, то не победит. И я знаю, что ты, блядь, врешь мне. Но в любом случае, ты найдешь ее, или я вернусь, и ты станешь мертвым гребаным Романо.

Я ударяю его пистолетом по щеке. – Capisci?

Он медленно кивает, и я отступаю от него, наклоняя голову из стороны в сторону, тем самым, разминая затекшую шею. – Хорошо поговорили. Скоро увидимся.

Я имел в виду каждое гребаное слово. Лео – ходячий труп. Я устал играть в любезность, особенно с человеком, который заживо похоронил мою маленькую ворону и оставил ее задыхаться.

Трех дней ей достаточно, чтобы задохнуться десятки раз.

И все, что я могу сделать, это угрожать, принуждать и молиться, чтобы этого было достаточно, чтобы вернуть ее.

Нам.

Мне.

Но приятно хотя бы что-то сделать. Что-то большее, чем бродить по ее гребаным апартаментам с Доменико и Данте.

Я твой. И я чертовски устал притворяться, что это не так.

Слова, которые я сказал ей в нашем тайном месте, в которое даже не могу войти, не теперь, когда знаю, что ее там нет. Когда она вернется ко мне – и это будет «когда», а не «если», – она будет в ярости от состояния дома после того, как я закончил вымещать на нем свою злость.

Я с нетерпением жду ее гнева. Чтобы дразнить ее тело пальцами, губами, пока моя маленькая ворона не станет мягкой и удовлетворенной подо мной, с раскрасневшимися щечками и тугой, налившейся киской, которая будет соответствовать этому, после того, как я выебу из нее ее чертовски возбуждающий характер.

Я устал притворяться перед кем бы то ни было, что она не та, кто мне нужен.

Что она не та, кого я всегда хотел.

Джованни

– Катарина.

Ее грудь поднимается и опускается, глубокий, хриплый кашель сотрясает ее тело, пока я наблюдаю.

Я ничего не делал, только наблюдал за ней в течение нескольких часов с тех пор, как она рассказала мне о своих травмах. Ища ложь, любой признак того, что она преувеличивает.

Она не отвечает на мой шипящий призыв, и что-то сжимается у меня в груди. – Корво.

Черт.

Черт.

– Катарина, – рявкаю я. – Вставай, мать твою.

Медленно её голова поворачивается ко мне. Глаза едва-едва приоткрываются. – Джио.

Моя голова поворачивается к двери, что-то переворачивается в моей груди от тихого, хриплого шепота.

Она лжет. Точно лжет.

Но если она не...

Я поворачиваю голову в ее сторону, когда она что-то бормочет. – Что?

Ее пальцы сжимаются, и я напрягаюсь, натягивая цепочку, чтобы услышать ее, мысли роятся в моей собственной голове, когда я наклоняюсь, чтобы послушать.

– Р...оза.

Мое сердце замирает в груди от невнятного слова, которое я ждал услышать из ее уст все то время, что мы были заперты здесь, в компании только друг друга. – Что ты сказала?

Потрескавшиеся губы приоткрываются, и я пытаюсь вытянуть пальцы, чтобы дотянуться до сваленных в кучу бутылок с водой, но они слишком далеко.

– Ради всего святого, Кэт. Где Роза?

Она сглатывает, и это звучит чертовски болезненно. Нелепое, иррациональное чувство вины опускается низко и тяжело в моем животе, когда глубокие карие глаза Кэт смотрят куда-то поверх моего плеча. – Роза... она...,

Все мое тело замирает. – Роза. Роза – она что?

Но ее глаза снова закрываются. В отчаянии я дергаю головой между ней и дверью.

За последние четыре дня я впервые был так близок к тому, чтобы услышать что-либо о своей сестре. Это то, чего я ждал. Был готов ждать столько, сколько, черт возьми, потребуется, чтобы получить какие-то ответы от женщины, лежащей передо мной.

Но если она права… если она умирает...

Я взвешиваю потенциальные последствия того, что собираюсь сделать.

И я принимаю решение.

– Лео. – Я выкрикиваю его имя, звук эхом отражается от стен. – Иди сюда!

Проходит минута, шестьдесят секунд, пока я наблюдаю за крошечным движением ее груди, прежде чем дверь открывается со скрежетом ржавых петель.

Появляется лицо в маске, и я машу рукой Джонно. – Мы закончили. Бери ключи сейчас же.

Лицо исчезает, и дверной проем заполняет Лео. Он сжимает в руке маску. Лицо моего силовика искажается, когда он смотрит на Катарину. – Она тебе рассказала?

– Пока нет, – мрачно отвечаю я. – Но она собиралась и сделает это. Я ничего не узнаю, если она, блядь, мертва, Лео.

Мой силовик усмехается. – Дай ей умереть, Джио. Она, блядь, этого заслуживает.

Я поворачиваю к нему голову, вижу, как расправлены его плечи, как горит его лицо. У него на скуле глубокий порез, которого не было, когда я видел его в последний раз.

Он похоронил ее в земле. Живую.

И он оставил ее умирать.

– Я сказал принести гребаные ключи. Сейчас же.

Нам с ним нужно кое-что обсудить. Низкий гул гнева подчеркивает мои слова, и Лео отворачивает голову от распростертой Катарины, чтобы посмотреть на меня.

Он колеблется.

Колеблется, блядь.

Но Джонно проходит мимо него, его руки нащупывают связку ключей от оков, которые обвивают наши лодыжки, и он протягивает их мне.

Сначала я освобождаю себя, вставляя ключ в замок, поворачиваю, и ремень с щелчком раскрывается, падая на пол. Встаю на колени, тянусь, разминая затёкшие мышцы после стольких часов в одной позе.

А затем я пробираюсь по грязному полу, чтобы дотянуться до нее, колеблясь всего секунду, прежде чем подхватить ее на руки. Катарина Корво кажется на удивление хрупкой в моих руках, как будто сила, которую она демонстрирует миру, исходит исключительно изнутри.

Поворачивая ключ, я нетерпеливо срываю цепочку с ее лодыжки и беру бутылку воды, прежде чем подсунуть руку ей под голову. Грязные бронзовые пряди рассыпаются по моим коленям, когда я поддерживаю ее, изучая пунцовый румянец, выступающий высоко на ее острых скулах.

Ее шея теплая на ощупь, как и лоб. Не слишком горячая, но в этой чертовой комнате чертовски холодно. Ее глаза не открываются.

Низкий стон вырывается из глубины ее горла, когда я приподнимаю ее подбородок и заставляю открыть рот, поднося воду к ее приоткрытым губам.

– Пей, – хрипло требую я. – Будь ты проклята, Ворона. Пей.

Раздражение борется в моей груди с иррациональным страхом, впиваясь в меня холодными, острыми когтями. Она так неподвижна. Я никогда не видел ее такой. Уязвимая, ее податливое тело прижимается ко мне.

И это больше, чем что-либо другое, убеждает меня в том, что она не лжет.

Она делает маленький глоток, потом еще один, глотая воду, пока я не убираю ее.

А потом она всхлипывает.

В ее устах это звучит неправильно. Катарина Корво не должна хныкать.

Позади меня Лео неловко переминается с ноги на ногу. От неожиданного гнева у меня выпрямляется спина, когда слова Кэт всплывают на поверхность моих мыслей.

Я не крикунья.

Он вырыл могилу и похоронил ее в ней, и она не закричала.

Вот уже четыре дня я сижу напротив нее в сырых камерах под домом Фаско без еды, дразня ее водой, и она не кричит. Не умоляет. Не сломалась.

Я пристально смотрю ей в лицо.

Ей следовало сказать мне раньше. Следовало сказать, что она больна.

Ранена. Из-за моих гребаных парней.

Я бы никогда не осуществил этот гребаный план, если бы знал. Или, может быть, осуществил бы. Гнев, который раздирал мою душу в течение нескольких дней, нет, недель – это не мелочь. Это требовательный зверь. Он хочет гребаной крови, и боли, и возмездия за Розу и Николетту. Я хотел, чтобы Катарина Корво почувствовала это, почувствовала хоть немного агонии, которая преследует меня каждое гребаное мгновение.

Но после того, как я провел четыре дня, наблюдая за ней, молчаливой и страдающей, я… я больше не знаю, чего он хочет.

– Что ты собираешься с ней делать? – Спрашивает Лео, и я медленно поворачиваю голову.

– Не задавай мне гребаных вопросов. – Мой голос подобен ледяному хлысту, и Лео отшатывается, его глаза перемещаются между мной и девушкой, которую я осторожно держу на руках. – Ты думал, я не узнаю, Лео?

Он сглатывает. – Я думал, ты будешь чертовски доволен...

– Я не отдавал подобных приказов. – Мой голос ровный. – Я потратил немного времени на себя, и ты воспользовался этим, Лео. И это не последний разговор на эту тему.

Пока я сидел взаперти в своей квартире, вливая в себя столько водки, что у меня буквально начинало двоиться в глазах, балансируя на грани отравления, скорбя по своей семье, Лео решил, что может вершить правосудие от моего имени.

Такое правосудие, о котором я бы никогда не попросил.

Потому что я знаю, каково это – закопать кого-то в землю. Уйти, представляя их в земле под собой, царапающихся, задыхающихся, умоляющих, вопящих о пощаде, которой не будет.

Я не крикунья.

– Они убили Никки, – рычит он. – Убили Розу. Тебя это вообще, блядь, волнует, Джио?

Я останавливаюсь, мои пальцы впиваются в кожу Катарины. Лео делает шаг назад, когда я поворачиваюсь к нему.

– Будь благодарен, Лео, – тихо говорю я. – Потому что, если бы я не держал ее прямо сейчас, то свернул бы тебе шею своими руками.

Его лицо теряет то немногое, что на нем еще оставалось. Он знает меня, знает с тех пор, как мы были детьми, и он знает, когда я говорю правду.

Он больше ничего не говорит, когда я выхожу. Джонно держит дверь открытой, молчаливый и бледный, когда я с кивком прохожу мимо него, и засовывает мой телефон мне в карман.

Интересно, будет ли там что-нибудь от моих родителей. Возможно, сообщение. Пропущенные звонки. Голосовые сообщения с вопросами, которые вызывают беспокойство из-за отсутствия ответа.

Я знаю, что этого не произойдет.

Мои мать и отец уже не в том состоянии, чтобы беспокоиться о чем-либо. Настолько, что они еще даже не знают о Розе.

Остановившись, я поворачиваюсь к Джонно. – Еще какие-нибудь мои приказы были нарушены?

Если моим родителям рассказали это без меня, я убью Лео. Сейчас же. Без вопросов и колебаний.

Он сглатывает. Качает головой, хотя она и падает вперед от стыда. – Куда ты идешь, Джи?

Я прохожу через общую зону Фаско, направляясь к главной двери. – Я забираю ее домой.

Я опускаю взгляд на девушку в моих руках.

Я позабочусь о том, чтобы она выжила.

А потом я сверну ей гребаную шею. Потому что она что-то знает о Розе, и я, блядь, не отойду от нее, пока она не скажет мне, что именно.