Текст книги "Хаос ворон (ЛП)"

Автор книги: Флуд Эвелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Катарина

– Спасибо, папа. Мне понравилась твоя речь.

Мой отец принимает поцелуй в щеку с прищуренными глазами, но со снисходительной улыбкой. – Grazie, figlia. Ты хорошо проводишь время?

– Конечно, – спокойно отвечаю я, указывая на столики вокруг нас. – Замечательно видеть здесь так много людей. Я так давно не видела Марко.

Мой отец оценивающе смотрит на своего бывшего шурина. Марко не смотрит на нас со своего места в другом конце комнаты. – Я рад, что он приехал.

Затем он смотрит на меня. – Мы с Эми отправляемся в Италию этим вечером. Я вернусь на следующей неделе. И тогда, я думаю, мы поговорим. О будущем. Если ты понадобишься, Альдо свяжется с тобой.

В его словах нет предупреждения, ничего такого, что заставило бы меня встрепенуться. Но волосы у меня на затылке все равно встают дыбом. – Конечно. Развлекайтесь.

Когда мой отец уходит, я окидываю взглядом несколько столиков. Вокруг Маттео собрались его прихвостни, и каждый из них демонстративно щеголяет своим грёбаным значком с ястребом, заливая в себя столько алкоголя, что можно было бы осушить чёртов Гудзон, перемежая это похабными шутками и пошлыми замечаниями. Их обходят стороной, и я замечаю не один осуждающий взгляд в их сторону.

Маттео поднимает голову и ловит мой взгляд. Я поднимаю свой бокал за него, и он делает то же самое с дерзкой ухмылкой. Уголок моих губ приподнимается в ответ.

Если он захочет провести день, утопившись в спиртном на виду у Cosa Nostra, я, конечно, не буду вмешиваться.

Вместо этого я иду работать.

Ничего слишком очевидного. Ничего, что можно было бы истолковать иначе, чем наследница линии Корво. Приветствую членов семьи, дальних кузенов, каждого высокопоставленного члена Корво.

И оцениваю. Как всегда.

– Эдоардо. Как дела? Насколько я понимаю, Риччи наслаждается своим вторым годом. Антонио говорит мне, что он трудолюбивый человек.

Эдоардо Кавалли, старший солдат, у которого под командованием не один человек, приподнимается со своего места, но я жестом приглашаю его сесть обратно и сажусь на свободный стул. Оживленный разговор за столом затихает, взгляды устремляются на меня.

Эдуардо делает глоток виски. – Да, хотя последние несколько месяцев были для него тяжелыми.

Я киваю в знак понимания, когда он тянется за бутылкой красного и вопросительно поднимает ее. – Это трудные времена для всех. Политика не останавливается у ворот кампуса, как мы уже слишком хорошо усвоили.

Он смотрит на меня, даже когда протягивает бокал. – Потерять двух Ворон в течение месяца – это более чем трудное время, тебе не кажется?

Я снова осматриваю стол. Одно лицо выделяется. Немного изможденное. Его губы сжимаются в тонкую линию, когда он откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди.

Отец Антона и Пола Маранзано.

Призрачная кровь покрывает мои руки, когда я встречаюсь с ним взглядом. Мои слова честны, когда я отвечаю. – Я бы хотела, чтобы это было не так. Но шансов может быть не так уж много. Иногда мы делаем то, что должны.

В последний раз мы разговаривали после того, как я казнила Антона, после того, как я вонзила свой нож в его тело, заклеймив его как предателя.

Элио Маранзано плакал по телефону, когда я подробно объясняла, какие шансы я дала его сыну. Шансы, которыми он не воспользовался.

И результат.

Ящик с пеплом.

– Значит, ты придерживаешься своих решений? – Спрашивает меня Эдуардо. Он смотрит на своего непосредственного подчиненного, его губы сжаты в тонкую линию.

Я барабаню пальцами по столу. – Я не принимаю легкомысленных решений, когда на кону жизни, Эдуардо. Я не единственная, кому приходится жить с ними.

Его кивок чуть ниже, чем раньше. Чуть более уважительный. – Понятно.

Вставая, я поднимаю свой бокал. – Спасибо за вино.

Эдуардо кивает. Прежде чем уйти, я поворачиваюсь к Элио Маранзано. – Я искренне сожалею о вашей потере.

Он сглатывает. – Антон сделал свой выбор. Я не могу осуждать тебя за то, что ты сделала свой собственный. А… мой второй сын? Пол?

Его голос звучит неуверенно.

– Пол довольно откровенен для младшего солдата. – Элио выглядит испуганным, но я улыбаюсь. – Это не так уж плохо – иметь силу бросать вызов, когда другие этого не сделают. Из него получится достойный старший солдат, Элио. Я не верю в наказание других за грехи их семьи.

На этой ноте я оставляю их и пересаживаюсь за другой столик.

И к следующему.

Разговариваю. Вникаю. Слушаю.

Напоминаю им, кто однажды станет их лидером.

К моменту, когда я, наконец, сажусь отдохнуть, мне становится немного легче. Скользнув обратно на своё место, я оглядываюсь в поисках Дома, но его нигде нет.

– Могу я пригласить вас на этот танец?

Я опускаю взгляд на протянутую руку и поднимаю его, удивление наполняет меня, когда я киваю. Танцпол в центре зала заполняется, джазовые каверы группы наполняют воздух, когда я позволяю Фрэнку В'Ареццо вывести меня на середину. Проходя мимо столика, я мельком замечаю Данте, он хмурит брови, наблюдая за нами.

Отец Данте поджимает губы, когда мы начинаем раскачиваться. Он по-прежнему красивый мужчина, отражение того, как будет выглядеть его сын в последующие годы. Зеленые глаза смотрят на меня. – Я думаю, у нас есть кое-что общее, Катарина.

Он не тратит время на бесполезные слова. Я пытаюсь улыбнуться, но внутри у меня все сжимается от беспокойства. – Правда?

– Нет необходимости разыгрывать скромницу. – Его взгляд скользит поверх моей макушки. – Я полагаю, мой сын недолго будет сидеть. Поэтому я буду краток.

Голос капо В'Ареццо становится жестче. – Я не потеряю своего сына из-за борьбы за власть в Cosa Nostra. Надвигается буря, и кажется, что ты в центре. Если он тебе вообще небезразличен, ты оставишь его в покое.

Моя рука сжимается от его прямых слов.

И чувство вины.

Всегда чувство вины.

Сглатывая, я собираюсь с мыслями. Фрэнк В'Ареццо не поддержит голосование по смене руководства Cosa Nostra, чтобы помочь мне, это совершенно ясно. Не тогда, когда это поставит Данте под прицел любого возмездия.

– Ты глубоко заботишься о своей семье, – говорю я наконец. – Я понимаю твое беспокойство.

– Да, – тяжело говорит он. – Забочусь. Семья на первом месте, всегда. И я видел, что происходит с теми, кто переступает черту. У меня нет желания быть частью этого.

Есть только одна вещь, которую я могла бы ему дать. Одна фраза, которую я могла бы прошептать ему на ухо, безвозвратно склонила бы чашу весов в этой дискуссии в мою пользу.

Фрэнк В'Ареццо готов на все ради своей семьи. И если бы я была мудра, я бы использовала все, что в моих силах, чтобы обратить это в свою пользу.

Интересно, каково это – иметь такого отца. Который предпочел бы мое благополучие политике.

Кто поставил бы меня на первое место.

Я медленно киваю.

И вообще ничего не говорю.

Мы останавливаемся, когда музыка заканчивается, и его рука крепче сжимает мою. – Мы договорились? Если… если есть что – нибудь, что ты хочешь взамен...

Я втягиваю воздух, и он обрывает слова. Но боль остается.

Боль и холодный гнев, который бежит по моим венам от его предположений.

– Решения принимает Данте. – Теперь мой голос холоден. – Ты оказываешь нам обоим медвежью услугу, Фрэнк. Твой сын – не овца, которую нужно пасти. А мою привязанность не так-то легко купить и продать.

Он знает, что облажался. – Прости меня. Это было неуместно.

– Я знаю, что значит сражаться за тех, кого любишь. – Его челюсть напрягается, когда я встречаюсь с ним взглядом, отвечая на вызов своим. – И ты тоже. Не удивляйся, что человек, которого ты вырастил, научился делать то же самое.

Развернувшись, я ухожу от него, натыкаясь на кого-то и бормоча извинения.

Мне нужно выпить. Немного воды. Немного воздуха.

Но другая рука без спроса обвивается вокруг моей талии, прижимая меня к твердой груди, когда я спотыкаюсь.

Мужчина, держащий меня, выглядит почти очаровательно, когда широко улыбается.

Почти. Его волосы зачесаны назад, подальше от лица, подчеркивая узкое лицо с орлиным носом, светлые брови над детско голубыми глазами.

– Осторожнее, – мурлычет Сальваторе Азанте мне на ухо. Другой рукой он обхватывает мою и дергает вверх, увлекая нас в пародию на танец. – Как удобно, что ты наткнулась на меня, Катарина.

– Тебе было недостаточно моего последнего предупреждения? – Огрызаюсь я, пытаясь отдернуть руку, не устраивая сцен. – Я буду счастлива напомнить.

Он не отпускает меня. Вместо этого он сжимает мою руку, сжимает так, что костяшки моих пальцев стучат друг о друга, а глаза щиплет от боли. – Кто-то должен научить тебя хорошим манерам.

Мой голос звучит ровно. – Кто-то вроде тебя, я полагаю? Я видела, как выглядят твои уроки, Сальваторе.

Его рука на моей спине притягивает меня ближе, и я проглатываю тошноту, когда его губы касаются моего уха. – О, я сомневаюсь в этом. Мне очень нравится ломать свои игрушки. Интересно, как долго ты протянешь со мной, Катарина. Возможно, мне следует поговорить с твоим отцом, может быть, мы сможем прийти к какому-нибудь соглашению.

Его рука скользит по моей спине вниз.

Раскаленный добела гнев пробегает рябью по моему позвоночнику, застилает мне зрение, когда я вырываю свою руку из его и тянусь за пистолетом.

Но кто-то еще встает между нами, заставляя Сальваторе отступить.

– Полагаю, мой танец.

Я остаюсь на месте, скорчившись, тяжело дышу, а рука сжимает рукоятку пистолета, как чертово защитное одеяло. Кому-то другому это могло бы показаться, что я поправляю свою обувь.

Если только они не присмотрятся повнимательнее.

– Мы были в середине разговора, – огрызается Сальваторе. – Не вмешивайся, мальчик.

– Я предлагаю тебе уйти, – холодно говорит он. – Ваш разговор окончен. Не стесняйся устроить сцену, Азанте. Мне похуй.

Я не поднимаю глаз. Если я это сделаю, я застрелю его посреди свадьбы моего отца и не пожалею об этом. Весь гребаный мир был бы у меня в долгу.

Такие люди, как Сальваторе Азанте, не заслуживают того, чтобы жить.

Теплые пальцы обхватывают мою дрожащую руку, разжимая пальцы.

– Сделай вдох. – Голос тихий. – Держись прямо, Катарина. Люди смотрят.

Я медленно сжимаю его руку. Делаю вдох, как он и сказал.

И я поднимаюсь на ноги.

Джованни

Прижимаясь к стене, мне удается держаться подальше от большинства членов Cosa Nostra. Я держусь подальше от взглядов и сплетен. Жалость. Осуждение.

Я должен был уже уйти. Не знаю, почему я этого не сделал.

Вид Маттео Корво, пьющего со своими людьми, смеющегося и празднующего, в то время как моя сестра лежит одна в холодной могиле, ударяет меня в грудь каждый раз, когда я оглядываюсь.

Я мог бы пристрелить его. Здесь и сейчас, и с ним было бы покончено.

Но я был бы не единственным, кому грозило бы такое же наказание.

Поэтому я позволил своим глазам блуждать.

Моя челюсть сжимается, когда я наблюдаю, как она перемещается между столами. Наблюдаю за движениями ее рук, когда она оживленно жестикулирует в своей гребаной манере, как будто верит во что-то настолько сильно, что ей приходится использовать все свое чертово тело, чтобы сказать это.

Неудивительно, что они не могут оторвать от нее глаз. Катарина Корво чертовски притягательна, и я презираю тот факт, что даже несмотря на то, что мне давно следовало бы уйти, вместо этого я слоняюсь в гребаной тени на свадьбе моего врага и пялюсь на его дочь.

– Фаско. – Я вздрагиваю, когда Лучиано Морелли проскальзывает рядом со мной. В его пальцах покачивается стакан с янтарной жидкостью.

Короткий кивок – единственное приветствие, которое я предлагаю, когда он прослеживает за моим взглядом. – Даже ты должен признать, что у нее есть стиль.

В его тоне слышится восхищение. Он всегда был так чертовски открыт в своих чувствах к ней. Я не знаю, как она не заметила этого много лет назад.

Мне вдруг кажется, что мои ребра сжимаются. Я приветствую это ощущение, даже если оно стесняет мое дыхание. Может быть, им удастся выжать из меня эти гребаные чувства.

Я был бы дураком, если бы завидовал ему. Позавидовать любому из них, когда они полны решимости преследовать опасность, как будто последствия существуют только в сказках.

У меня такое чувство, что в горле полно камней, когда я выдавливаю слова. – Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Да все ты понимаешь, – небрежно отвечает Морелли. Он делает глоток своего напитка. – Я имею в виду, с тех пор, как ты презираешь само ее существование.

Мы наблюдаем, как Фрэнк В'Ареццо приглашает Катарину на танцпол. Они что-то бормочут друг другу, пока двигаются в такт, насколько это возможно с его отсутствием ритма.

– Или я полагаю, – бормочет Морелли, – что более серьезной проблемой сейчас может быть то, что ты вообще больше не презираешь ее. И разве это не было бы прискорбно, учитывая, что было сделано от твоего имени?

– Отвали, Морелли, – огрызаюсь я. Я поворачиваюсь к нему, более чем готовый к спору, черт возьми, к ебанной кулачной драке, но он уже ускользает.

Я отдергиваю голову назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как Катарина пошатывается, натыкаясь на кого-то. Группа матрон проходит в поле моего зрения, перешептываясь друг с другом, и мое тихое проклятие привлекает не один неодобрительный взгляд, когда я протискиваюсь мимо них.

Катарина Корво никогда не шатается. Это гребаный красный флаг.

Когда я, наконец, снова вижу ее, сжатие в моей груди превращается в полномасштабный гнев.

Я пересекаю пространство еще до того, как осознаю это.

Сидящий напротив меня Данте В'Ареццо тоже переводит взгляд, но его отец перехватывает его, грубо хватает за руку и тянет назад. Гнев разливается по его лицу, когда он поворачивается обратно к капо В'Ареццо, но отец не отпускает его.

Я проталкиваюсь сквозь другую группу, бормоча извинения себе под нос и проталкиваясь поближе к ней. Когда гребаный Сальваторе Азанте проводит руками по ней, и она пытается отстраниться.

Вспышка воспоминания: её лицо, бледное, но решительное, и нож, пронзающий его руку на глазах у глав всех пяти семей. Его крик, когда она вонзает его глубже.

Она не может устроить сцену здесь. Не без последствий.

Но я могу.

Никто не удивится, если я оттащу ее и затею драку. Меня выгонят, но меня это не волнует. Отвлечение – это все, что ей нужно.

Это то, что я могу ей дать.

Она высвобождается, когда я подхожу ближе, и мои глаза следят за тем, как она приседает. Когда ее рука обхватывает рукоятку пистолета, а Азанте протягивает руку, пальцы вывернуты из того места, куда Кэт ударила его ножом раньше.

На этот раз она поступит хуже. Я вижу это по ее лицу.

Мои ноги поглощают пространство между нами, пока я не протискиваюсь между ними, отталкивая Азанте назад, когда я заставляю себя встать прямо перед ней и расставляю ноги.

Азанте рычит на меня, но я стою на своем. – Мой танец, я полагаю.

Раздражение, и что-то гораздо, блядь, похуже, мелькает на его лице, когда он смотрит на нее сверху вниз.

Что-то, от чего мои пальцы сжимаются в запястьях, и я внезапно понимаю, что сломаю ему вторую гребаную руку, если он попытается прикоснуться к ней снова, и будь прокляты все гребаные последствия, которые они попытаются навлечь на меня за это.

Этот человек не стоит на одном уровне с другими членами Cosa Nostra. Мой отец давным-давно предупреждал меня о Сальваторе Азанте. Мы потратили много времени, следя за тем, чтобы мои сестры никогда не оказывались поблизости от него. Нигде, где он мог бы обратить на них внимание.

Привлекать его внимание – не очень хорошо.

– Мы были в середине разговора. Не вмешивайся, мальчик.

Кэт все еще крадется за моей спиной. Я просто слышу ее дыхание, прерывистое и глубокое, и мне приходится заставить себя сосредоточиться на мужчине передо мной.

– Я предлагаю тебе уйти. – Я стараюсь говорить как можно тише. Люди начинают обращать внимание, а она еще не выпрямилась. – Ваш разговор окончен. Не стесняйся устроить сцену, Азанте. Мне похуй.

Мой голос понижается, еще ниже, когда я наклоняюсь ближе к нему, от этой близости у меня по коже бегут мурашки. – Ты к ней и близко не подойдешь.

Он покачивается на каблуках, на его губах застывает слабая улыбка для всех, кто смотрит. Хотя его глаза чертовски холодны, как лед, когда он скользит по мне взглядом. Оценивающе.

Но он уходит.

Я заставляю себя ждать, выждать эти секунды, как будто ничего необычного не произошло, прежде чем повернуться и присесть на корточки. Она не смотрит на меня.

Но ее рука, сжимающая рукоятку пистолета, дрожит. Медленно, осторожно я протягиваю руку. Обхватываю ее пальцы своими, новая ярость наполняет меня от этого ледяного прикосновения.

– Сделай вдох.

Она прерывисто вдыхает.

И я мягко разжимаю ее пальцы, держа ее руку в своей. – Держись прямо, Катарина. Люди смотрят.

Ее народ.

И этого достаточно, чтобы она сделала еще один глубокий вдох. Ее пальцы сжимаются вокруг моих, и я осторожно помогаю ей подняться.

Мне кажется совершенно естественным заключить ее в свои объятия. Моя рука на ее пояснице не двигается, когда она напрягается подо мной, а затем медленно смягчается, когда я начинаю двигаться.

Голос Катарины хриплый, когда она наконец заговаривает. – Я собиралась убить его.

– Я знаю. – Я провожу нас мимо танцующих пар. – Он бы заслужил то, что с ним могло случиться. А ты нет. Не заслужила бы того, что случилось бы с тобой в результате.

Ее рука сжимается на моем плече, когда она наконец поднимает на меня взгляд.

Я четыре дня смотрел в эти глаза в холодном подземелье.

Я видел их холодными. Ледяными. Видел, как они тоже теплели, со страстью и энтузиазмом, когда она спорила с любящими ее мужчинами в безопасности своей кухни.

И теперь это знакомое чувство пробегает по моей коже, снова поселяется в горле.

Ревность.

Взгляду, которым она одаривает меня, у меня нет названия. Но это скручивает мои внутренности, переворачивает желудок, когда музыка прекращается, и я заставляю свои ноги перестать двигаться, заставляю себя опустить руки с ее талии. – Джио...

– Мне нужно идти, – грубо говорю я, отступая назад. Я поднимаю взгляд, мои глаза встречаются с Доменико Росси, который ждет в углу танцпола.

Где, черт возьми, он был, когда Сальваторе прикасался к ней?

Я отвожу взгляд от этих гребаных глаз.

И ухожу.

Доменико

Джованни протискивается мимо задевая мое плечо. – Где, блядь, тебя носило?

Нахмурившись, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как его удаляющаяся спина проталкивается сквозь толпу людей, направлявшихся к танцполу. Становится поздно, достаточно поздно, чтобы глаза остекленели, а голоса стали громче.

И Кэт… Кэт стоит посреди танцпола, одна. Ее глаза встречаются с моими.

А затем снова к уходящему мужчине.

– Что случилось? – Спрашиваю я, добравшись до нее.

Она сглатывает. – Ничего.

Я открываю рот, чтобы подтолкнуть, но она оглядывается, маска идеально ложится на место. – Я готова идти. Но сначала я хочу поговорить с Марко.

Я только что видел его. Он поднимался наверх, увлеченный разговором с одним из его людей. Когда я рассказываю ей, она вздыхает. – Может быть, я поймаю его завтра.

– Я не знаю, – размышляю я, и она бросает на меня любопытный взгляд. Я наклоняюсь, чтобы убедиться, что мои губы касаются шелковистого изгиба ее уха. – Возможно, тебе придется поспать подольше.

Маска сползает. Искорка тепла, мерцающая в ее глазах. – Так много обещаний, Доменико. Я надеюсь, что ты будешь соответствовать им.

Этот мурлыкающий голос, ожидание в нём, достаточно, чтобы я увёл её с танцпола и провёл сквозь толпу.

Ведя её наверх, ладонью касаясь её поясницы, я чувствую, как она оглядывается.

– А как же… – начинает она.

– Всё под контролем, – шепчу. Большой палец скользит по шелку её платья. – У них есть код от двери.

И время. Которое, я бросаю взгляд на часы, наступит не раньше, чем через час.

Это время с ней, первое время, я хочу только для нас двоих.

Группа людей обходит нас на лестнице, и я опускаю руку, сжимая кулак, как будто могу сохранить ощущение ее тела под своим прикосновением.

Когда она поднимается на несколько шагов надо мной, покачивая бедрами, она бросает на меня чертовски застенчивый взгляд через плечо, от которого в моей голове проносятся всевозможные образы. – Знаешь, у меня тоже есть планы. Самые разные планы.

Я сбиваюсь с шага.

Остатки ее маски спадают, когда ее тихий смех обволакивает мою грудь, сжимаясь до боли.

– Я первый, – выдыхаю я, перепрыгивая через две ступеньки, чтобы догнать ее.

– Посмотрим.

Ожидание нарастает между нами, пока не становится похоже на физическое присутствие, когда я наклоняюсь над ней и набираю код на клавиатуре. – После тебя.

Она врывается в комнату. Останавливается. – Дом.

Мои губы приподнимаются. – Я же говорил тебе. Не у тебя одной есть планы, Корво.

Ее взгляд скользит по свечам на каждой поверхности. Прислонившись к дверному проему, я наблюдаю за ней. Ее кожа сияет в мерцании янтарного света, как я и предполагал.

Я хочу видеть тебя распростертой передо мной, обнаженной, блестящей, купающейся в свете свечей.

Я делаю шаг вперёд и закрываю дверь ногой. Её взгляд цепляется за меня, пока я приближаюсь спокойно, неторопливо, в полном противоречии с тем отчаянным желанием, что разгорается у меня в груди.

Пухлые губы чуть приоткрываются, когда я провожу по ним большим пальцем. Скольжу рукой к тонким бронзовым бретелькам.

– Они дразнят меня весь, чёрт возьми, день.

Её глаза становятся тяжёлыми, дыхание сбивается, когда я просовываю палец под одну из бретелек, скользя по коже. Медленно стаскиваю её вниз, и платье сползает с плеч.

Её руки тут же поднимаются, придерживая ткань на груди. Но в лице Кэт нет ни тени смущения, только обжигающее, нарастающее желание, в которое я ныряю с готовностью, когда вторая бретелька падает следом.

– Сними платье, Катарина.

Легкая ухмылка мелькает на ее губах. – Ты такой чертовски властный, Доменико.

Ее руки опускаются по бокам. Слои бронзы ниспадают на пол, как шелк, дюйм за дюймом обнажая золотистую кожу.

Мои глаза жадно следят за ней, впитывают ее, пока она стоит передо мной. Любуюсь ее светло-коричневыми сосками, которые напрягаются под моим пристальным взглядом. Опускаюсь на лоскуток кремового шелка, прикрывающий ее влагалище, уже темнеющее от желания.

И сила ее тела. Гибкие, изогнутые мышцы под золотом, перекатывающиеся, когда она раздвигает ноги. Сила и мягкость.

Следы жизни, проведенной в Cosa Nostra. Отметины, шрамы. Тонкая полоска на ее шее от гаротты Фаско.

Лоскутное одеяло из историй, из которых складывается то, кто она есть.

– Ты разрушаешь меня, – говорю я хрипло. – Ты разрушаешь меня каждый день с тех пор, как мы впервые встретились, Кэт.

Она вдыхает. Ее глаза смягчаются. Смягчаются до мерцающего карего. – У меня когда-нибудь был выбор в отношении тебя, Доменико Росси?

– Глупый вопрос, – тихо отвечаю я. – Нет. Я хотел тебя.

Мой палец обводит этот соблазнительный бугорок. Ее грудь поднимается и опускается под моими прикосновениями. – А теперь я собираюсь взять тебя.

Мои руки опускаются к поясу. Расстегиваю его твердыми, уверенными пальцами.

Я никогда ни в чем не был так уверен, как в ней.

Она делает вдох и выдох, наблюдая, как я расстегиваю ремень и делаю шаг вперед, поднимая ее руки к своей рубашке в безмолвном приказе.

Ее пальцы расстегивают пуговицы. Скользят по моей груди, когда она стягивает рубашку с моих плеч, пожирая меня глазами, требующими большего.

Я прижимаюсь к ней. Вдыхаю от ощущения ее обнаженного тела рядом со своим, когда я провожу ее назад, пока ее колени не упираются в кровать.

Я ничего не говорю. Не думаю, что смогу уложить ее, прижать к постели. Я провожу руками по ее телу, едва касаясь его.

А затем я обхватываю ее. Она испускает резкий, жаждущий вздох. – Дом.

Наблюдая за ее лицом, я втираю ладонь в ее киску. Чувствую, как она увлажняет мою кожу через нижнее белье. Она приподнимает бедра, толкаясь в меня, ее голова откидывается назад, обнажая горло.

И я забираюсь на кровать, прижимая ее к себе и прижимаясь губами к ее коже. Прикусываю её зубами, пока Кэт дрожит подо мной, и успокаиваю нежные укусы языком.

Ее руки зарываются в мои волосы, перебирают короткие пряди, пока я проскальзываю языком в ее рот. Моя рука сжимает ее подбородок, удерживая ровно, пока я не спешу пробовать ее на вкус, упиваясь мягкими, полными желания стонами, срывающимися с ее губ.

Ее губы припухли, когда я, наконец, отрываюсь. Она моргает, медленно и лениво от желания. – У тебя вкус греха, Доменико.

Я не улыбаюсь. Не могу. Вместо этого я опускаю лицо к ее шее и вдыхаю ее аромат. Погрузись в ощущение того, что она подо мной, что ее ноги обвились вокруг моих бедер, когда я вжался в нее.

Когда я сажусь, она приподнимается на локтях, чтобы посмотреть, как я стаскиваю с нее трусики. Ее глаза вспыхивают, когда я сжимаю их в кулаке и прижимаюсь к ним носом.

Приподнимая бровь, я не отвожу взгляда, убирая их в карман. – На потом.

Ее рот приоткрывается, когда я провожу по ней пальцами. – Ты уже такая влажная, Катарина.

Её бёдра подаются вперёд, когда я ввожу палец, проверяя. Добавляю ещё один. А потом вытаскиваю и скольжу ниже. Она дёргается, когда я слегка надавливаю в ее задницу.

– Скоро, – обещаю я. – Тебя здесь кто-нибудь когда-нибудь трахал, Катарина?

Пусть только попробует сказать «да». Моя.

Она только качает головой.

– Хорошо. Я буду первым.

Но сегодня вечером я хочу наблюдать за ней. Хочу видеть ее лицо, когда я проникаю в ее влажный жар. Я поднимаюсь с кровати, стягивая брюки, пока она наблюдает за мной. Ее руки сжимаются над головой.

Она выглядит как произведение искусства. Ее кожа блестит в свете, именно так, как я и предполагал.

Бог свидетель, я столько лет мечтал об этом. Скользил рукой по члену, думая о ней именно так. – Раздвинь ноги, Катарина.

Опускаясь перед ней на колени, я сжимаю свой член в кулак. Наклоняюсь вперед и провожу головкой по ее входу, вдыхая каждый звук, который она издает, когда приподнимает бедра в приглашении и требовании.

Трахать ее – все равно что вернуться домой. Она растягивается вокруг моего члена, ее стон отражается в моем собственном горле, когда она раздвигает свои бедра шире, освобождая место для моих. Мои пальцы погружаются в ее кожу, надавливая, когда я прижимаю ее к себе и вонзаюсь внутрь по самую рукоятку.

Она выкрикивает мое имя. Запрокидывает голову, и я ничего не могу с собой поделать.

Моя рука скользит к ее горлу.

Она сглатывает в моей хватке, ее глаза расширяются, когда я выхожу и толкаюсь снова.

– Мне нужно это каждый день. – Я прижимаюсь бедрами к ее на случай, если она неправильно поймет. – Каждый гребаный день, Кэт.

Теперь, попробовав ее однажды, я отказываюсь жить без нее. Она так же важна для меня, как дышать.

– Скажи мне, – требую я. Мои бедра ускоряют темп, ее прелестные груди прижимаются к моей груди, когда изголовье кровати с грохотом врезается в стену.

Я только сильнее вдавливаюсь в нее, склоняясь над ней, когда наше дыхание смешивается. – Скажи мне, что ты раздвинешь для меня свои бедра в любое время, когда я тебе прикажу, Катарина.

– Да. – Ее руки извиваются на кровати, и я отпускаю ее шею, чтобы схватить их, сжать запястья и погрузиться в нее. – Дом, да. Еще.

Черт. Мне нравится ее требовательный тон. Но я все равно сжимаю ее запястья.

– Я здесь главный, Катарина. Ты просто принимаешь. Принимаешь мой член в свою тугую маленькую киску и позволяешь мне наполнить её.

Ее глаза встречаются с моими, когда ее губы приоткрываются, ее киска сжимает меня так сильно, что я вырываюсь и шлепаю по ее влажному теплу. Она потрясенно стонет, ее жидкость покрывает меня. – Не смей пока кончать. Я с тобой еще не закончил.

Вместе. Я хочу чувствовать, как она пульсирует вокруг меня, когда я наполняю ее киску собой, смотреть, как она трепещет, когда мое освобождение вытекает из нее.

Когда я чувствую покалывание в позвоночнике, я ускоряюсь, хватаю ее за бедра и удерживаю на своем члене.

– Сейчас. – Я толкаюсь, притягивая ее к себе. – Теперь ты можешь кончить. И я хочу услышать свое имя на этих чертовых пухлых губках, Катарина.

Она сотрясается подо мной, и я присоединяюсь к ней с криком, когда мое имя срывается с ее губ. Мое освобождение вливается в нее, пока наши объединенные соки не потекут оттуда, где мы соединены.

Я не вырываюсь. Опускаюсь вслед за ней на кровать, наши тела соединяются, пока я продолжаю двигать бедрами. Мой член начинает размягчаться, и она отодвигается.

– Нет. – Мое предостережение звучит мягко, и она встречает мой взгляд своим, полным удовлетворения. И вопросом. – Ты останешься там, где лежишь. Через несколько минут я возьму тебя снова, и если ты думаешь, что я позволю тебе слезть со своего члена, то ты ошибаешься.

В ее глазах вспыхивает шок. Она легонько толкает меня в грудь, но улыбка растягивает ее губы, когда она извивается. – Ты гребаный пещерный человек, Росси.

Я выгибаю бровь, глядя на нее. – Тебе удобно, детка?

– Не могу сказать, что у меня есть какие-то жалобы.

– Хорошо. – Я провожу пальцами по ее губам. Просовываю палец внутрь, не в силах скрыть свое удовлетворение, когда она обхватывает его губами и сосет.

Она сжимает меня бедрами. – Если «хорошо» это все, что ты можешь сказать, мне нужно постараться лучше.

Я прижимаюсь лбом к ее коже, пряча улыбку. – Идеально. Великолепно.

Я оставляю поцелуй на ее влажной коже. – Богиня среди мужчин.

Она фыркает, но я слышу ее веселье. – Так лучше.

И затем она вдыхает, когда мои бедра начинают двигаться. Чувствуя, как напрягается мой член. – Уже?

– Еще раз. – Я толкаюсь, пробуя. Медленно, уверенно.

Она закрывает глаза, как раз в тот момент, когда я слышу мягкий скрип открывающейся двери. Я не останавливаюсь, наклоняясь, чтобы прошептать ей на ухо.

– Или, может быть, мне следует позволить взять тебя другим твоим любовникам по очереди.