Текст книги "Хозяйка поместья Вудсборн (СИ)"

Автор книги: Фиона Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Хозяйка поместья Вудсборн

Глава 1

Скрежет сминаемого металла. Этот звук, кажется, навсегда впечатался в мой мозг. Я помню его так же отчетливо, как и яркий свет фар чëрного внедорожника, вылетевшего на мою полосу. Будь он неладен! Потом была боль и наступила темнота. Наверное, я потеряла сознание…

Первым ко мне вернулось осязание. Ткань, касающаяся кожи, была тяжелой и прохладной, как шелк, но пахла не свежестью кондиционера, а чем-то пудровым, сладковато-приторным, вроде увядших цветов. Голова гудела от тупой, ноющей боли, будто после самой грандиозной попойки в моей жизни, хотя я не пила уже лет пять, ведя здоровый образ жизни.

Я попыталась открыть глаза. С огромным усилием мне удалось разлепить их на крошечную щелочку.

Боже мой, где я? Это больница? Но почему тогда здесь так… старомодно? И к тому же, роскошно. Высоченный потолок с потрескавшейся лепниной, массивный шкаф из темного дерева с тусклой резьбой, туалетный столик с посеребренным зеркалом, которое, кажется, не протирали месяцами. Воздух был спертым, тяжелым.

Я попыталась сесть. И вот тут начался настоящий кошмар.

Мое тело… оно не слушалось. Руки, которые я с трудом подняла перед лицом, я не узнавала. Они были пухлыми, белыми, с короткими, обломанными ногтями. Кожа была мягкой, но какой-то рыхлой, дряблой. Я с ужасом опустила взгляд ниже. Пододеяльник из плотного дамаста топорщился на большом животе и массивных бедрах. Это было не мое тело! Мое тело, которое я лепила годами, изнуряя себя диетами и тренировками, исчезло.

Паника ледяной волной прокатилась по венам. Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, отчаянно. Дыхание перехватило. Я рванулась с кровати, но неповоротливое, чужое тело подвело меня. Ноги запутались в одеяле, и я с глухим стуком повалилась на мягкий, но пыльный ковер.

– Черт, черт, черт! – прохрипела я, но даже голос был не моим. Он был выше, слабее, с какой-то одышкой.

Кое-как поднявшись на четвереньки, а затем, опираясь на край кровати, я пошатываясь, двинулась к туалетному столику. Сердце стучало так громко, что закладывало уши. Я боялась. Мне никогда в жизни не было так страшно.

Я вцепилась пухлыми пальцами в край столика и заставила себя поднять глаза.

Из тусклого, заляпанного зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая женщина. Ей было лет двадцать пять, не больше, но выглядела она старше. У неё было широкое, одутловатое лицо с двойным подбородком, который плавно перетекал в шею, и тусклые, мышиного цвета волосы, спутанные и безжизненные. Но хуже всего были глаза. Большие, водянисто-голубые, с красными прожилками, они смотрели на мир с выражением забитого, несчастного существа. В них не было ни искры, ни огня, ни даже намека на волю. Пустота.

– Нет… – выдох сорвался с чужих, полных губ. – Кто ты? Кто?!

Я отшатнулась от зеркала, споткнулась о ножку стула и снова рухнула на пол. Тело было тяжелым, непослушным. Я ударилась больно, но физическая боль была ничем по сравнению с леденящим ужасом, который сковал мою душу.

Это не я. Я – Инна. Мне тридцать два. У меня была своя успешная фирма по ландшафтному дизайну. А ещё черные, как смоль, волосы, стрижка-боб, зеленые глаза и тело, которому могли бы позавидовать двадцатилетние. Я бегала марафоны. Я занималась йогой. Я не ела сахар и глютен. А это… это чудовище в зеркале…

Я зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение. Может, это кома? Галлюцинация, порожденная умирающим мозгом? Я должна проснуться. Сейчас я открою глаза и увижу белый потолок больничной палаты, услышу писк приборов.

Я медленно открыла глаза.

Ничего не изменилось. Все та же холодная, роскошная спальня. Все то же тяжелое, чужое тело.

В дверь резко, без всякой деликатности, постучали, и тут же, не дожидаясь ответа, она со скрипом отворилась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти в строгом темном платье и белоснежном накрахмаленном переднике. Ее седеющие волосы были туго стянуты в пучок, а лицо с тонкими, поджатыми губами не выражало ничего, кроме застарелого раздражения.

Она окинула меня, валяющуюся на полу, презрительным взглядом.

– Подъем, миледи. Уже почти полдень. Неужели собираетесь весь день провести на полу?

Миледи? Что за бред?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь сиплый звук. Голова кружилась.

– Кто… кто вы? – прошептала я, и голос этот, высокий и слабый, снова резанул по ушам.

Женщина закатила глаза так театрально, что в любой другой ситуации я бы рассмеялась.

– Что с вами сегодня, миледи? Опять всю ночь читали свои глупые романы при свечах? Я Мирта, ваша горничная. Служу вам уже третий год. Или вы и это изволили забыть?

Мирта. Горничная. Миледи. Слова складывались в безумную, невозможную картину. Я в каком-то другом мире? Или в прошлом? Или мне так сильно прилетело по голове, что я сошла с ума?!

– Где я? – мой голос окреп, в нем зазвенели нотки паники.

Мирта тяжело вздохнула, словно я была самым утомительным созданием на свете.

– В собственном доме, миледи. В поместье Вудсборн. Где же еще? Прошу вас, встаньте. Негоже хозяйке валяться на ковре, как мешку с картошкой.

Она даже не попыталась мне помочь. Просто стояла и смотрела, скрестив руки на груди. Унизительно. Я, Инна, которая никогда ни от кого не зависела, теперь не могла даже подняться с пола без посторонней помощи! Стиснув зубы, я опёрлась о ножку туалетного столика и, кряхтя от натуги, медленно, с огромным усилием, поднялась на ноги. Мышцы, которых, казалось, не было вовсе, ныли. Дыхание сбилось от такого простого действия.

– Я… я не помню, – пробормотала я, вцепившись в столик, чтобы не упасть снова. – Я ничего не помню.

Это была полуправда. Я прекрасно помнила свою жизнь. Но я понятия не имела, кто эта женщина в зеркале и что это за место.

Мирта хмыкнула.

– Неудивительно, с вашим-то образом жизни. Небось, ночью с кровати слетели. Может, удар головой пойдет вам на пользу.

Она говорила со мной с таким откровенным пренебрежением, будто я была не ее госпожой, а нашкодившей собачонкой. И это задело меня до глубины души, пробившись даже сквозь толстый слой шока и ужаса.

Я посмотрела на нее, потом на свое отражение, и задала самый страшный вопрос:

– Как… как меня зовут?

На этот раз на лице Мирты отразилось нечто похожее на брезгливое удивление. Она оглядела меня с ног до головы, словно оценивая масштаб катастрофы.

– Леди Сесилия, – процедила она. – Леди Сесилия Вудсборн. Неужели вы и собственное имя забыли от переедания?

Леди Сесилия. Все вставало на свои места. Эта несчастная, заплывшая жиром женщина, которую презирают даже слуги – это теперь я. Душа Инны, запертая в теле Сесилии.

Пока я переваривала эту чудовищную информацию, Мирта вышла из комнаты и через минуту вернулась, неся тяжелый серебряный поднос. Она с грохотом поставила его на небольшой столик у окна, едва не расплескав содержимое чашки.

– Ваш завтрак, миледи.

Запах ударил мне в нос, и к горлу подступила тошнота. На огромной тарелке громоздилась гора жирного, скворчащего бекона, рядом в луже топленого масла плавали два яйца-глазуньи с жидкими, ярко-оранжевыми желтками. Огромная, пышная булочка, щедро смазанная чем-то блестящим, лежала рядом с горкой сливочного масла и вазочкой с густым клубничным джемом. В большой чашке дымился кофе, в который, судя по запаху, щедро плеснули сливок. Это был не завтрак, а инфаркт на тарелке! Завтрак человека, который отчаянно пытается заесть свою боль и одиночество.

– Кухарка постаралась, добавила побольше масла в яичницу, как вы любите, – ядовито добавила Мирта, с удовлетворением наблюдая за моим позеленевшим лицом.

Я смотрела на эту еду с отвращением. Мой обычный завтрак – это смузи из шпината и сельдерея или овсянка на воде со свежими ягодами. Одна мысль о том, чтобы съесть эту гору жира, вызывала рвотный позыв. Это какая же нагрузка на сердце!

– Убери это, – прохрипела я.

Мирта удивленно вскинула брови.

– Что так, миледи? Аппетита нет? – в ее голосе сквозила откровенная насмешка. – Ничего, к обеду проснется. У вас он всегда просыпается.

Она не сделала ни малейшего движения, чтобы убрать поднос. Наоборот, она с каким-то злорадством смотрела, как я борюсь с тошнотой.

– Я сказала, убери, – повторила я, стараясь придать слабому голосу Сесилии хоть немного твëрдости, который был в моем собственном.

Мирта фыркнула, но спорить не стала. Она явно считала это очередным капризом своей сумасбродной хозяйки.

– Как прикажете, – бросила она. – Шторы раздвинуть? Или так и будете сидеть в потемках, жалея себя?

Не дожидаясь ответа, она резким движением дернула за шнур. Тяжелые бордовые шторы с шелестом разъехались, и комнату залил яркий, безжалостный дневной свет. Он высветил каждую пылинку в воздухе, каждую царапину на полировке мебели, каждый грязный развод на зеркале. И всю излишнюю полноту моего нового тела.

– Лорд вчера поздно вернулся, – сообщила Мирта, направляясь к выходу. Ее голос стал суше и холоднее. – Был не в духе. Так что советую вам сегодня не попадаться ему на глаза. Это будет лучше для всех.

Дверь за ней захлопнулась, оставив меня одну в оглушительной тишине.

Лорд. Мой… муж? Муж этой Сесилии. Мужчина, который, судя по всему, презирает ее не меньше, чем слуги.

Я медленно подошла к окну. За ним раскинулся огромный, некогда прекрасный, а теперь заросший и запущенный парк. Вековые дубы, дикие заросли роз, затянутый ряской пруд. Красиво и грустно. Как и весь этот дом. Как и вся жизнь женщины, в чьем теле я оказалась.

Я снова посмотрела на свое отражение, на этот раз в оконном стекле. Бледное, рыхлое лицо, испуганные глаза... Я попала в автокатастрофу. Это я помнила точно. Но я не умерла. Меня выбросило сюда, в эту чужую, несчастную жизнь. Зачем? В наказание? Или в качестве второго шанса?

Шок начал отступать, уступая место холодной, звенящей ярости. Ярости на водителя внедорожника, на судьбу, на этот мир, на Мирту, на неизвестного мне лорда. И еще… проснулось странное чувство. Жгучая, острая жалость к женщине, которая жила здесь до меня. К бедной, забитой Сесилии, которая так отчаялась, что позволила себе и своему дому прийти в такое запустение. Которая, возможно, просто сдалась и умерла от тоски, освободив место для меня.

Я сжала пухлые кулаки. Ногти, хоть и короткие, впились в мягкую ладонь.

Нет. Я не она. Я – Инна. И я не умею сдаваться. Если это мой второй шанс, я его использую. Если это тюрьма, я из нее выберусь. Но для начала… для начала нужно понять, куда я вообще попала. И что стало с той, чье тело я теперь занимаю.

Мой взгляд скользнул по комнате, ища хоть какую-то зацепку, хоть что-то личное, что могло бы рассказать мне о Сесилии. И я увидела его. На прикроватной тумбочке, под стопкой сентиментальных романов, лежал небольшой, обтянутый потертой кожей дневник с маленьким золотым замочком.

Вот он, ключ к разгадке. И, возможно, ключ к моему будущему.

Глава 2

Дневник Сесилии. Он манил меня, обещая ответы, которых я жаждала больше, чем глотка свежего воздуха.

Я, пошатываясь, подошла к кровати и опустилась на ее край. Матрас жалобно скрипнул и прогнулся под моим новым весом. Я взяла в руки дневник. Кожа была мягкой, потертой на уголках от частого использования. На обложке не было ни имени, ни даты – только маленький, изящный замочек из потускневшего золота. Закрыто. Ну разумеется.

Где человек, который боится всего мира, будет хранить ключ от своих самых сокровенных тайн?

Мой взгляд снова обежал комнату. Может в шкафу? Я открыла массивную дверцу гардероба. Внутри висели ряды платьев. Темно-серые, грязно-коричневые, уныло-бордовые. Все они были сшиты из тяжелых, дорогих тканей, но фасон… Фасон был один – бесформенный мешок, призванный скрыть, а не подчеркнуть. Ни одной яркой ленты, ни одного смелого выреза. Это была одежда человека, который отчаянно хотел стать невидимым. В карманах было пусто.

Я двинулась к туалетному столику. На его поверхности в беспорядке были разбросаны баночки с густым, жирным кремом, пудреница с самой светлой пудрой и флакончик духов с тяжелым, удушающе-сладким запахом увядающих лилий. Ни помады, ни румян. Ничего, что могло бы придать лицу живости. Словно Сесилия сознательно стирала с себя все краски жизни.

Я принялась выдвигать ящички. В первом – спутанные ленты для волос тех же унылых цветов, что и платья. Во втором – несколько пар перчаток и носовые платки с вышитой монограммой «С.В.». Третий оказался заперт. Дернув посильнее, я поняла, что он не поддастся. Возможно, ключ от дневника и ящика – один и тот же.

Оставалось одно место. Маленькая, изящная шкатулка для драгоценностей, стоявшая в стороне. Она была единственным красивым и ухоженным предметом в этой комнате. Я открыла крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежало несколько украшений: тонкая жемчужная нить, простые серебряные сережки и… вот он. Крошечный золотой ключик на тонкой цепочке. Слишком маленький для ящика, но идеально подходящий к замку дневника.

Мои пальцы, непривычно пухлые и неуклюжие, дрожали, когда я вставляла ключ в замочную скважину. Щелчок! Я сделала глубокий, прерывистый вдох и открыла первую страницу.

Почерк Сесилии был мелким, округлым и очень ровным, почти каллиграфическим. Почерк хорошей девочки, которую учили угождать. Но чем дальше я листала, тем более неровными и скачущими становились буквы, а на некоторых страницах виднелись расплывшиеся пятна – следы слез.

Я начала читать.

«Десятое число месяца Цветов. Сегодня отец сообщил мне новость, которая изменит всю мою жизнь. Он сказал, что я выхожу замуж. За лорда Алистера Вудсборна! Я видела его лишь однажды, на зимнем балу у герцога. Он так красив, так высок и серьезен. Похож на принца из моих любимых сказок. Отец сказал, что это большая удача для нашей семьи. Что лорд Вудсборн богат и влиятелен, и этот брак спасет наше родовое гнездо от разорения. Я знаю, что это мой долг. Но в глубине души я так надеюсь… Я надеюсь, что смогу ему понравиться. Что мы сможем стать счастливы. Разве я многого прошу?»

Жалость кольнула сердце. Бедная, наивная девочка. Ее продали, как породистую кобылу, чтобы поправить финансовые дела семьи, а она мечтала о сказке. Я горько усмехнулась. Я-то в своей жизни давно поняла, что принцы существуют только в книжках, а в реальности мужчина, который «спасает» тебя, рано или поздно выставит счет.

Я перелистнула несколько страниц. Свадьба, переезд. Сухие, формальные записи, в которых сквозь вежливые фразы сквозило разочарование. А потом я нашла то, что искала. Запись, сделанная дрожащей рукой.

«Первое число месяца Жатвы. Сегодня была наша первая ночь в качестве мужа и жены. Я так волновалась, что не могла дышать. Надела лучшую сорочку, которую сшила для меня мама. Он вошел в спальню, даже не взглянув на меня. Он пах вином и чужими женскими духами. Он сказал… он сказал: „Давайте исполним наш долг, леди Сесилия, и покончим с этим фарсом“. Фарсом. Нашу свадьбу он назвал фарсом. Было больно и унизительно. Когда все закончилось, он просто встал, оделся и ушел в свои покои. Я плакала до самого утра. Кажется, мой принц оказался чудовищем».

Я с силой захлопнула дневник. Воздух застрял в легких. Какой же мразью нужно быть, чтобы так поступить с молодой, напуганной девушкой в ее брачную ночь? Этот Алистер Вудсборн рисовался в моем воображении холодным, жестоким подонком. И жалость к Сесилии сменилась жгучей, праведной злостью.

Снова открыв дневник, я стала листать дальше, пропуская недели унылых описаний погоды и съеденных обедов. Меня интересовали люди. Те, кто довел ее до такого состояния.

«Двадцатое число месяца Жатвы. Сегодня я впервые попыталась отдать распоряжения на кухне. Я лишь хотела попросить испечь яблочный пирог, как пекла моя мама. Кухарка, миссис Гейбл, посмотрела на меня так, будто я попросила ее подать мне на ужин жареного дракона. А потом я услышала, как она шепталась с горничной, Миртой. Они назвали меня „деревенщиной“. Сказали, что мои вкусы под стать моему происхождению. „Тощая была, а теперь разъедается на хозяйских харчах, как свинья перед забоем“. Мне стало так стыдно, что я убежала в свою комнату и не выходила до самого вечера. Больше я на кухню не ходила».

Мирта. Ну конечно, эта змея была здесь с самого начала. Я сжала кулаки. Теперь ее презрение было мне понятно. Они с самого начала не видели в Сесилии хозяйку. Они видели в ней бедную родственницу, выскочку, которую можно безнаказанно унижать. И никто, абсолютно никто ее не защитил.

Следующие записи были пронизаны одиночеством. Муж ее игнорировал, появляясь лишь на официальных ужинах, где вел себя с ней подчеркнуто холодно. Слуги не замечали. Гости, друзья мужа, смотрели на нее свысока. И тогда в дневнике все чаще стало появляться одно слово. Еда.

«Пятое число месяца Огня. Сегодня был ужин с гостями. Лорд Нортвуд и его супруга. Она была в таком красивом синем платье, и все восхищались ее тонкой талией. Я сидела в своем сером платье, и мне казалось, что я огромное, бесформенное пятно. Я не проронила ни слова за весь вечер. Алистер ни разу на меня не посмотрел. Когда все разъехались, я спустилась на кухню. Там оставался шоколадный торт. Я съела три больших куска. Это было единственное приятное событие за весь день. Когда я ем, мне не так одиноко. Сладкий вкус на языке заглушает горечь в душе. Хотя бы на несколько минут».

Я закрыла глаза. Я видела эту картину так ясно: тихая, темная кухня, одинокая, несчастная девушка, которая жадно поглощает торт, давясь слезами. Это было ее лекарство. Ее способ справиться с болью. И с каждым съеденным куском она все больше ненавидела себя, все глубже погружалась в пучину отчаяния. И чем больше она становилась, тем сильнее ее презирали окружающие. Замкнутый круг ада.

Я дошла почти до конца дневника. Последние страницы были исписаны совсем другим почерком – буквы прыгали, слова были написаны с нажимом, словно она впечатывала свою боль в бумагу.

«Двенадцатое число месяца Холода. Сегодня я видела его. В городе. Он выходил из ювелирной лавки с баронессой де Винтер. Она смеялась, прижимаясь к его руке. На ее шее сверкало новое колье – изумруды, под цвет ее глаз. Он никогда ничего мне не дарил, кроме обручального кольца, которое кажется мне кандалами. Он посмотрел прямо на меня, сквозь стекло кареты. В его взгляде не было ни стыда, ни сожаления. Только холодное раздражение. Словно я была досадной помехой, которая посмела напомнить о своем существовании. Он даже не скрывает своих любовниц. Весь город сплетничает об этом. А я – лишь посмешище. Пустое место в собственном доме».

Вот оно. Последний гвоздь в крышку гроба ее самооценки. Публичное унижение. Не просто пренебрежение за закрытыми дверями, а демонстративное неуважение на глазах у всего света.

Последняя запись была сделана всего несколько дней назад. Всего два предложения.

«Я больше не могу. Эта пустота внутри стала больше, чем я сама. Кажется, я просто исчезаю. Сердце… болит всё чаще. Я хочу развода, но родители отвернулись от меня. Идти мне некуда».

И все. Дальше – чистые листы.

Она не исчезла. Она умерла. От горя, от тоски, от разбитого сердца. Ее тихая, слабая душа просто не выдержала и угасла, освободив это тело. Для меня.

Я сидела в тишине, прижимая к себе дневник. Это была уже не просто чужая история. Это было мое наследство. Наследство из боли, унижения и отчаяния. И во мне не осталось ни капли шока или страха. Только два всепоглощающих чувства.

Первое – безграничная, щемящая жалость к Сесилии. К девушке, у которой украли жизнь. Ее сломали, растоптали и выбросили, как ненужную вещь. Она не была слабой. Она просто была одна против всех.

А второе чувство… это была ярость. Холодная, чистая, концентрированная ярость. На ее отца, который променял счастье дочери на мешок золота. На слуг, которые травили ее мелкими унижениями каждый день. И больше всего – на него. На лорда Алистера Вудсборна. На этого ледяного принца с душой чудовища, который методично и хладнокровно уничтожил свою жену.

Я медленно поднялась на ноги. Подошла к зеркалу и снова посмотрела на отражение. На это одутловатое лицо, на эти несчастные глаза. Но теперь я видела не чужое, отталкивающее тело. Я видела результат того, что они все сделали с Сесилией.

– Нет, – прошептала я своему отражению, и голос, хоть и был чужим, прозвучал твердо. – Ты не исчезла. И я не позволю им забыть о тебе!

Они считали ее тихой, забитой деревенщиной. Они привыкли, что она молчит и глотает обиды. Они думали, что сломали ее окончательно.

Что ж, у меня для них плохие новости.

Тихая леди Сесилия умерла. А на ее месте родилась очень, очень злая Инна. И она собирается превратить их уютный маленький ад в свое собственное королевство. Они хотели, чтобы хозяйка дома стала тенью? Они ее получат. Только не той тенью, что прячется по углам. А той, что накрывает все и заставляет трепетать от страха.

Я положила дневник обратно в ящик туалетного столика. Но на этот раз не заперла. Это прошлое. А мое будущее начинается прямо сейчас. И первым делом я наведу порядок. В этом доме. В этой жизни. И в этом теле.

Пора было начинать инспекцию моих новых владений. И знакомиться с врагами в лицо.