Текст книги "Хозяйка запущенной усадьбы (СИ)"

Автор книги: Фиона Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 32

Пока Годфри молол, появился Олаф с нехитрой деревянной рамой, на которую была туго натянута и прибита мелкая сетка из конского волоса – лучшее, что мы смогли найти быстро.

– Вот, миледи, – он протянул раму. – Как сито для муки, только крупнее ячейки. Подойдет?

– Идеально, Олаф! – Я взяла раму, проверила натяжение. – Спасибо. Теперь дело за малым. За «кашей».

Прошло несколько часов. Годфри, красный и мокрый, наконец закончил. В ступе лежала серая, мокрая масса из мелких волокон – тряпичная пульпа. Мы переложили ее в бочку, почти до краев залили водой из нашей чистой цистерны и начали мешать длинной палкой. Получилась мутная, серая жижа.

– Теперь самое важное, – сказала я, взяв раму. – Марта, смотри и учись. Это будет твой главный инструмент. – Я опустила раму сеткой вниз в бочку с пульпой, погрузила полностью, потом медленно, плавно подняла ее горизонтально. На сетке остался ровный, влажный серый слой волокнистой массы. Вода стекала сквозь ячейки. – Видишь? Это – будущий лист бумаги. Толщина зависит от того, сколько массы ты захватишь. Нужен ровный слой.

Марта смотрела, завороженно.

– Как… как блины на сковороде, – прошептала она.

– Почти, – улыбнулась я. – Только вместо теста – тряпичная каша. Теперь аккуратно снимаем этот «блин»… – Я перевернула раму на заранее приготовленную грубую, но чистую ткань, лежащую на доске. Сетка оказалась сверху. Аккуратным постукиванием и легким подъемом рамы я отделила влажный лист пульпы от сетки. Он остался лежать на ткани. – Вот он! Первый лист бумаги Ольденхолла! Пока мокрый и бесформенный.

– И… это станет бумагой? – Годфри подошел ближе, скептически разглядывая серую лепешку.

– Станет, – уверенно сказала я. – Но нужно сделать много таких «блинов», уложить их стопкой, переложить сукном или тканью, и поставить под пресс. Выжать лишнюю воду. Потом развесить сушить. На воздухе или в тепле. И тогда… тогда они станут листами. Грубыми, сероватыми, но настоящими. На которых можно писать!

Энтузиазм заразителен. Вскоре под навесом кипела работа. Марта, под моим присмотром, ловко орудовала рамой, вылавливая из бочки лист за листом. Олаф помогал укладывать их на ткань, прокладывая каждый грубым холстом. Годфри соорудил простой пресс из двух досок и тяжелых камней. Стук песта сменился плеском воды и шорохом мокрой массы.

– Осторожнее, Марта, не торопись, – направляла я. – Слой должен быть ровным. Вот так. Молодец! Видишь, получается!

– Получается, миледи! – Марта сияла, сбрасывая очередной влажный лист на «стопку». Ее руки, привыкшие к тяжелой работе, быстро нашли нужное движение. – Только… уж больно он серый. И шершавый будет.

– Зато наш! – воскликнул Олаф, укладывая холстину. – И бесплатный! Из старых тряпок! Чудо, да и только!

Я смотрела на растущую стопку влажных листов, чувствуя прилив гордости. Только бы всё получилось…

Через несколько дней, когда дождь наконец прекратился, а влажные листы, сжатые прессом, были развешены на веревках в пустом амбаре для просушки, я принесла первый, уже жесткий и шершавый на ощупь, лист в кабинет. Он был серым, с вкраплениями неразмолотых ниточек, неровным по краям. Но это была бумага. Наша бумага!

– Вот, Марта, – я положила лист на стол рядом с чернильницей и заточенным гусиным пером. – Твой первый холст. Садись.

Марта замерла, глядя на лист как на что-то священное и страшное одновременно.

– Я… миледи… я же не умею! Буквы-то знаю кое-как, которые вы учили… но писать… рука не слушается. Испорчу лист!

– Не испортишь, – мягко сказала я, подвигая к ней стул. – Первый лист – для учебы. Он не войдет в книги. Садись. – Я встала за ее спиной. – Возьми перо. Вот так. Не сжимай, как мотыгу. Легче. Окуни в чернила. Стряхни лишнее. И… начинай. Просто линии. Прямые. Кривые. Круги. Как мы учились на песке.

Марта сделала глубокий вдох. Ее рука дрожала. Она поставила перо на бумагу. Появилась первая неуклюжая клякса.

– Ой! – она чуть не отшвырнула перо.

– Ничего, – успокоила я. – Продолжай выводить линии.

Постепенно, под мои тихие подсказки, рука Марты стала увереннее. Кляксы сменились дрожащими, но уже осмысленными линиями, петлями, простыми фигурами. Она вывела свое имя: «М А Р Т А». Криво, коряво, но читаемо. Она засмеялась, счастливая и удивленная самой себе.

– Видишь? Получилось! – похвалила я. – Теперь цифры. Раз, два, три… Потом будем учиться записывать меры зерна: бушели, шеффели… Все, что нужно для учета.

– Бушели… шеффели… – Марта снова склонилась над листом, сосредоточенно выводя цифры. – А как… как книги заводить будем? Какие?

– Пока – три, – объяснила я, разворачивая перед ней три еще пустых, но уже высушенных и грубо обрезанных листа нашей бумаги. – Первая: «Урожай и Запасы». Что посеяли, что собрали, что в амбарах, что в погребах. Вторая: «Доходы и Расходы». Что продали (ткань, плуги, доля соли), что купили (уголь, инструмент, соль для засолки). И третья: «Люди». Кто получил премию, кто должен отработать, кто болел, налоги по дворам. Все просто. Столбцы. Дата. Что. Сколько. От кого/кому.

Марта смотрела на пустые листы, потом на свои корявые цифры на тренировочном листе. Страх в ее глазах боролся с решимостью.

– Это… это большая ответственность, миледи. Цифры… они не врут. Если я напутаю…

– Ты не напутаешь, Марта, – я положила руку ей на плечо. – Потому что ты честная. И потому что это нужно нам всем. Такой учёт поможет нам принимать верные решения. И защищаться. Даже от таких, как Кадвал. Начнешь?

Марта посмотрела на перо, на чернила, на чистый лист первой книги – «Урожай и Запасы». Она глубоко вдохнула, выпрямилась.

– Начну, миледи. С чего прикажете?

– С правого верхнего угла, – улыбнулась я. – Напиши: «Книга Учета Урожая и Запасов. Ольденхолл. Начато: Ден, месяц, год». И подчеркни. А потом… вспомни, сколько овса мы свезли в главный амбар после осенней уборки? Постарайся вспомнить точно. И запиши. Первая строка.

Я наблюдала, как Марта, высунув кончик языка от усердия, осторожно выводила первые слова и цифры на нашем, еще пахнущем сыростью и тряпками, листе бумаги. Кривые строчки, кляксы по краям… но это было начало порядка. Наш первый средневековый баланс!

Глава 33

Запах свежей бумаги – грубоватый, с легкой ноткой древесины и тряпок – все еще витал в кабинете, смешиваясь с запахом чернил. Марта сосредоточенно выводила в новой «Книге Урожая и Запасов» столбец с цифрами по осеннему ячменю. Я проверяла расчеты, радуясь ее прогрессу.

– Миледи! – Дверь распахнулась так резко, что Марта посадила кляксу. На пороге стоял Эдвин, сын старосты. Он дышал как загнанный заяц, лицо было землистым от страха и усталости. В руке он сжимал рог. – Сигнал! С холма Заячий Спуск! Три костра! И рог… три коротких, один длинный!

Ледяная рука сжала мое сердце. Три костра – максимальная тревога. Три коротких, один длинный – чужаки на нашей земле, и… опасность от болезни. Этот сигнал мы ввели всего неделю назад, после тревожных слухов.

Я вскочила.

– Где? Кто? Откуда?

– Не у нас, миледи! – Эдвин перевел дух. – Старик Генрих… он с Заячьего Спуска видел… видел повозку. Со знаками сэра Бартоломью! Сосед с востока! Она ехала по их дороге, но свернула… к их деревне у ручья. И… и люди бежали от нее. Кричали. А потом… потом из деревни дым пошел. Не от печей. Густой. И крики… страшные крики…

Сэр Бартоломью. Его поместье граничило с нами со стороны леса. Человек не злой, но безалаберный и бедный. Слухи… да, слухи ползли уже пару дней. Шепотом. «Лихорадка у Бартовых людей. Люди горят и кашляют кровью. Мрут как мухи».

– Чума? – прошептала Марта, крестясь, ее рука с пером дрожала.

– Не чума, – резко сказала я, вспоминая симптомы из медицинских справочников. Высокая температура, ломота, кашель, иногда кровохарканье… – Скорее, жестокая горячка. Тиф, возможно. Или что-то подобное. Не менее смертельное. – Я посмотрела на Эдвина. – Повозка была одна? Больные в ней?

– Не знаю, миледи! Генрих издалека видел. Но люди от нее бежали! А теперь… дым в их деревне. Наверное, сжигают умерших… или заразу.

– Сжигают слишком поздно, – пробормотала я. Если болезнь уже в деревне… она как искра в сухой траве. Ветер… торговцы… бродяги… дороги ведут и к нам. И к Кадвалу. И дальше. Паника – лучший друг заразы!

– Годфри! – крикнула я в сторону коридора. – СРОЧНО!

Через минуту Годфри был в кабинете. Я быстро объяснила ситуацию.

– Лихая новость, – хмуро проговорил он. – Что делать, миледи? Закрыть границы? Никого не пускать и не выпускать?

– Закрыть. Но не только границы, Годфри. Закрыть Ольденхолл. Полностью. На карантин. – Я видела, как Марта и Эдвин широко раскрыли глаза. – Эдвин, беги к отцу. Скажи: немедленно собрать всех у колодца. От мала до велика. Говорить буду я. Годфри, прикажи Тому и всем нашим на границах: никого не пускать на территорию Ольденхолла. Ни купцов, ни бродяг, ни гонцов. Никого! Если кто подойдет – предупредить криком держаться на расстоянии. Если будут лезть – использовать луки, чтобы отогнать. Не убивать! Но не подпускать! Понятно?

– Понятно, миледи! – Годфри кивнул и выбежал.

– Марта, – я повернулась к ней, – бери все запасы нашей грубой бумаги и уголь. Запишем правила. И беги в кладовую. Нам нужно все мыло, что есть. Зола от печей. И уксус. Всё!

Деревня собралась у колодца быстро. Лица были испуганными, полными мрачных предчувствий. Вести о горячке у Бартоломью и о дыме над его деревней уже расползлись. Я встала на крыльцо дома старосты, чтобы меня все видели.

– Люди Ольденхолла! – мой голос прозвучал громко и четко, заглушая шепот. – Вы слышали вести. Смертельная горячка пришла к нашим соседям. Она рядом. Она быстрая и безжалостная. Но! – Я сделала паузу, глядя в глаза испуганным, но доверяющим мне людям. – Но она не войдет в Ольденхолл! Если мы будем умны! Сейчас я скажу, что делать. И это – закон! Нарушать его – значит подвергать опасности себя, своих детей, весь Ольденхолл!

Я взяла у Марты первый лист бумаги с крупно написанными углем пунктами. Марта стояла рядом, держа корзину с кусками мыла, мешочком золы и кувшином уксуса.

– Первое! – объявила я. – Никто не покидает Ольденхолл! Никто! Ни по каким делам! Границы закрыты! Наши сторожа на рубежах никого не пустят и к нам не подпустят!

Ропот. Но ропот согласия. Страх болезни был сильнее неудобств.

– Второе! Если у кого-то: жар, озноб, ломота во всем теле, сильный кашель – немедленно изолироваться в своем доме! Вывесить на дверь красную тряпицу! И послать за мной или Мартой! Не выходить! Не общаться с соседями! Еду оставлять будут у порога!

– А как же работа? Поля? – крикнул кто-то.

– Поля подождут! – ответила я резко. – Здоровье – важнее! Третье! Вода! Пить только кипяченую! Никакой сырой воды из ручья или колодца! Кипятить минимум четверть часа! Марта раздаст золу для дополнительной очистки воды.

Марта начала раздавать куски мыла и мешочки с золой, которые мы с ней быстро набили.

– Четвертое! Чистота! Мыть руки с мылом! Часто! Особенно перед едой, после туалета, после любой работы! Мыть лицо! Убирать дома! Выметать сор! Выносить отходы подальше от жилья и закапывать!

Люди одобрительно закивали головами.

– Пятое! – я подняла кувшин с уксусом. – Уксус! Разводить с водой! Мыть полы, дверные ручки, лавки! Протирать все, чего касаются руки! Уксус убивает заразу! Каждому дому – по кружке уксуса! Разбавлять один к трем с водой!

– Шестое! Рынок – закрыт! Никаких сходбищ! Никаких посиделок! Общайтесь только по необходимости и на расстоянии! Не ближе чем на два шага!

– Седьмое! – я посмотрела на старосту Грету. – Грета, выбери двух самых надежных и сильных парней. С телегой и лошадью. Они будут нашими связными с внешним миром. Но! Они не должны входить в чужие деревни или поместья! Они будут оставлять то, что нужно, на границе, на перекрестке. И забирать то, что для нас оставили. Все посылки – обрызгать уксусом! Телегу после каждой поездки – мыть с уксусом! Самим – мыться с мылом и менять одежду!

– Будет, миледи! – кивнула Грета, нервно обхамивая лицо рукой.

– Это не наказание! – сказала я, видя подавленные лица. – Если мы будем строго соблюдать эти правила – горячка пройдет мимо нас! Мы защитим наших детей, наших стариков, наш дом! Доверитесь ли вы мне? Будете выполнять указания?

Мгновение тишины. Потом гул голосов:

– Доверимся, миледи! Будем!

– Вы спасли нас от голода, от грязи… спасёте и от заразы!

– Мы будем соблюдать! Клянемся!

– Тогда по домам! – скомандовала я. – И немедленно выполнять! Марта, Грета – раздавайте мыло, золу, уксус! Годфри – проверь посты! Никаких исключений!

Начались дни напряженного ожидания и строжайшей дисциплины. Деревня замерла. Поля пустовали. Дым из труб был единственным признаком жизни. Наши люди на границах докладывали о мрачных вестях: болезнь бушевала в деревне Бартоломью, перекинулась уже на соседние хутора. До нас доносились слухи о смертях, о панике, о бегстве людей, которые только разносили заразу дальше. Кадвал, по слухам, просто приказал выпускать стрелы по всем, кто приближался к его границам, не разбирая, больны ли они.

Глава 34

А в Ольденхолле… люди были напуганы, но старательно выполняли мои указания. Дома мылись с уксусом. Руки мыли с мылом до красноты. Воду пили только кипяченую. При первых же признаках недомогания у двоих детей и одного старика – их сразу изолировали, вывесив красные тряпки. Я и Марта, обвязав рты и носы платками, смоченными в уксусной воде, ходили к ним, принося отвары ромашки и липы для потоотделения и облегчения кашля. Мы строго следили за симптомами. К счастью, это оказались обычные сезонные простуды. Через несколько дней жар спал, красные тряпки сняли. Вздох облегчения прошел по деревне.

Но однажды утром Эдвин прибежал, запыхавшись:

– Миледи! На перекрестке… у межи с Бартоломью… женщина. С ребенком. Плачет. Умоляет о помощи! Говорит… их деревня вымерла наполовину. Бартоломью сбежал в другое графство, оставив людей на произвол судьбы. Они… они слышали, что у нас заразу не пускают. Умоляют… хоть трав для ребенка. У него… жар страшный.

Сердце упало. Помочь? Но риск! Пустить их? Невозможно! Они могли быть носителями.

– Годфри, – сказала я, принимая решение. – Связные? Пусть едут к перекрестку. Но не ближе двадцати шагов! Скажи женщине: оставить ребенка, отойти на сто шагов. Мы подберем ребенка. Поможем. Но она должна уйти. Иначе мы не подойдем. И… пусть связные бросят ей мешочек с сушеными липой и ромашкой. И кусок мыла. Инструкцию, как заваривать и мыться. Написанную на нашей бумаге.

– Ребенка… одного? – Годфри был поражен.

– Мы не можем помочь всем, Годфри! Это и так риск для наших людей! Я не могу подставлять всю деревню! – голос мой дрогнул. – Но одного ребёнка… можем попытаться спасти. Для начала изолировать. В дальнем пустом хлеву за деревней. Марта, готовь отвары, чистые тряпки, воду кипяченую. И много мыла и уксуса. Мы с тобой пойдем. В масках. Если ты конечно согласна?

Марта, молча кивнула, смиренно опустив вниз глаза.

Это был страшный день. Худенького, горящего мальчика лет пяти привезли на телеге, завернутого в грубый плащ. Его мать, рыдая, отошла вдаль, как велели. Мы с Мартой, обливаясь уксусной водой и страшась каждого своего вдоха, перенесли его в подготовленный, вымытый с уксусом хлев. Устроили на соломе.

Жар у малыша был адским. Кашель раздирал грудь. Мы обтирали его уксусной водой, поили отваром липы и ивы, меняли потные тряпицы. Марта плакала тихо, вытирая слезы тыльной стороной ладони, чтобы не трогать лицо. Я боролась с паникой, вспоминая все, что знала о лихорадках: гидратация, снижение температуры, покой. Антибиотиков не было. Только травы и гигиена…

Прошло три дня. Три дня страха и надежды. Мы с Мартой почти жили в хлеву, изолировав себя от остальных, меняя пропитанные маски, и моя руки до боли. И… ребенок выжил. Жар спал. Кашель стал мягче. Он открыл глаза – слабые, но ясные. И слегка улыбнулся Марте, которая поила его бульоном.

– Он… он жив, миледи? – спросил Годфри, когда я вышла из хлева, вдохнуть свежего воздуха.

– Жив, Годфри, – я с трудом сдержала слезы облегчения. – Теперь нужно выдержать еще две недели карантина для него. И для нас с Мартой. Пока не убедимся, что заразы нет…

Весть о спасенном ребенке из вымершей деревни разнеслась по Ольденхоллу как благодатный ветер. Страх перед болезнью стал смешиваться с гордостью и уверенностью, что с недугом можно справиться. Наши правила работали. Они спасли нас. И спасли хотя бы одну маленькую жизнь. Слухи поползли дальше. К нашему перекрестку стали приходить люди из других деревень, опустошенных болезнью. Оставляли немощных стариков, плачущих детей. Оставляли записки с мольбами. Мы не могли взять всех. Но мы отправляли связных с мешочками трав, кусками мыла, инструкциями на нашей грубой бумаге – как организовать карантин, как кипятить воду, как ухаживать за больными. Мы посылали уксус и золу. Наши запасы таяли, но Марта лишь сурово записывала в «Книгу Расходов»: «Трава липа – 2 меры. Мыло – 3 куска. Бумага для инструкций – 5 листов. На помощь соседям».

Прошёл ещё месяц. В Ольденхолле не было ни одного случая смертельной горячки. Только те легкие простуды, с которыми справились. Карантин на границах начали потихоньку смягчать, но правила гигиены остались железными. Неожиданно для всех, к воротам усадьбы подъехал всадник в ливрее с гербом графа Уилворка. Он не спешился, держась на почтительном расстоянии.

– Баронесса Лиана Ольденхолл? – спросил он громко.

– Я, – я вышла на крыльцо, все еще чувствуя слабость после своего «карантина» с Мартой и ребенком (которого уже перевели в деревню к бездетной вдове, под наблюдение).

– Граф Уилворк шлет приветствие и благодарность, – сказал гонец. – Ваши… инструкции по борьбе с поветрием, переданные через связных и купцов, дошли до Хартстоуна. Граф приказал разослать их по всем своим владениям. И ввести карантин по вашему образцу. – Гонец сделал паузу, его взгляд был искренне уважительным. – Граф говорит: вы спасли не одну деревню, баронесса. Вы спасли сотни жизней в его графстве. Он никогда не забудет эту услугу. И просит передать: когда закончится мор и дороги станут безопасны, он будет рад видеть вас в Хартстоуне. Чтобы лично выразить свою признательность. Вы… вы «Мудрая Баронесса» не только для Ольденхолла теперь.

Он поклонился с седла и, развернув коня, уехал. Я стояла на крыльце, глядя ему вслед. Усталость все еще тяготила тело, но на душе было светло. Граф Уилворк передал своё почтение, а значит, у меня появился по-настоящему могущественный союзник для защиты Ольденхолла от жадных лап врагов!

Глава 35

Запах уксуса и мыла наконец-то перестал преследовать меня во сне. Хлев, где мы выхаживали маленького Биаса (так звали спасенного мальчика), пустовал, вымытый до скрипа и проветренный. Сам Биас, уже окрепший и розовощекий, робко держался за подол платья вдовы Маргот, которая взяла его к себе. В деревне снова звучали голоса, смех детей, стук топоров – жизнь возвращалась в свое привычное русло. Мы победили не только болезнь; мы победили страх и беспомощность. И эта победа, вкупе с вестью о признании графа Уилворка, наполняла меня спокойной, глубокой уверенностью. Неужели, все беды позади?

Именно это чувство привело меня к длинному, грубо сколоченному столу под навесом у старого амбара. Рядом с ним стояли невысокие скамейки. На столе лежали стопки нашей сероватой, шершавой бумаги, угольные палочки, несколько заточенных гусиных перьев (роскошь, добытая с трудом) и маленькая грифельная доска. Марта аккуратно раскладывала куски мела.

– Здесь, миледи? – спросила она, оглядывая импровизированный «класс». – Не холодно будет? Или дождливо?

– Пока – здесь, – кивнула я. – Потом, когда школа докажет свою пользу, построим что-то основательнее. Может, даже с печкой. Но начинать надо сейчас. Пока энтузиазм от победы над горячкой еще жив и люди смогли оценить знания из книг.

– А кто придет? – Марта выглядела немного неуверенно. Она сама, после недель упорных занятий, с гордостью писала в учетных книгах, но учить других… это было ново.

– Дети, – ответила я твердо. – Все дети деревни от семи лет. И… взрослые. Кто захочет. Хотя бы научиться расписываться и правильно считать монеты. – Я увидела ее сомнение. – Ты справишься, Марта! Будешь помогать мне. Начнем с малого. С азбуки, цифр. Правила гигиены – это они уже знают, но закрепим. Потом… основы агрономии. Почему севооборот – это хорошо. Как компост делать правильно. Чтобы не только я знала, а знали все!

Первое «занятие» напоминало скорее сходку перепуганных кроликов. Дети, от мала до велика, пригнанные родителями (некоторые – явно против своей воли), толпились у навеса. Самые маленькие плакали, держась за матерей. Подростки косились друг на друга, смущенные и настороженные. Несколько взрослых – в основном молодые женщины и пара парней – стояли поодаль, явно чувствуя себя неловко.

– Добрый день! – начала я громко и приветливо, стараясь поймать взгляды. – Рада видеть всех в нашей новой школе Ольденхолла! Знаете, зачем мы здесь собрались?

Тишина. Потом робкий голосок:

– Чтобы писать учиться?

– Да! – улыбнулась я. – И читать! И считать! Знаете, что это? – Я подняла лист нашей бумаги. – Это наша бумага. Мы ее сами сделали. А что на ней можно написать? Инструкцию, как не заболеть! Как лечить! Как считать урожай! Как записать, сколько шерсти продали и сколько денег получили! Как посчитать, хватит ли зерна до весны! – Я видела, как у некоторых взрослых загораются глаза. Практическая польза – лучший аргумент. – Того, кто умеет читать, писать и считать – обмануть сложнее! Ну, кто хочет попробовать?

Первым поднял руку Эдвин, сын старосты. Потом робко – дочь кузнеца, маленькая рыжая Лотта. Потом еще несколько детских рук. Из взрослых первой шагнула вперед швея Эльза, одна из самых активных женщин в деревне.

– Я хочу, миледи! Хочу расписываться и цену на рынке понимать, а то обжуливают!

– И я! – крикнул молодой пастух Финн. – Хочу записывать, сколько ягнят у овец! А то путаюсь!

Постепенно, подбадриваемые друг другом, к столу потянулись почти все. Кроме нескольких самых маленьких, которых матери увели, и… кроме одного угрюмого мужчины у края толпы. Брайс, консервативный и вечно всем недовольный крестьянин. Он стоял, скрестив руки, его лицо выражало явное неодобрение.

– Ну вот, – пробурчал он громко, так, чтобы слышали. – Баловство одно. Дети должны землю знать, а не бумагу марать! Ишь, грамотеи пошли! Потом пахать не захотят! В города подадутся! Или, того хуже, умничать начнут!

Его слова заставили ропот умолкнуть. Некоторые родители заерзали, задумавшись. Я видела вспышку гнева на лице Эльзы, но опередила ее.

– Брайс, – обратилась я к нему спокойно. – Твой сын, Миккель, он тебе в кузнице помогает? Молоток держать учится?

Брайс нахмурился.

– А то как же? Мужик растет! Силу наращивает!

– Отлично, – кивнула я. – А представь, если он еще и считать научится? Сколько железа ушло на подкову? Сколько угля нужно на день работы? Сколько подков нужно сделать, чтобы купить новый молот? Он сможет просчитать твою выгоду, Брайс. Помочь тебе не терять лишних грошей. Он станет не просто одним из кузнецов, а умным, образованным кузнецом. К которому люди пойдут не только потому, что он силу имеет, но и потому, что он честно и умно считает. Разве плохо?

Брайс задумался, почесав щетину. Его взгляд скользнул по сыну Миккелю, который смотрел на угольные палочки с жадным любопытством.

– Ну… может считать… это дело полезное, – нехотя пробурчал он. – Только чтоб не зазнался!

– Не зазнается, – улыбнулась я. – Потому что здесь мы учим не только буквам. Мы учим уважать труд. И землю. И друг друга. Миккель, иди сюда! Держи уголь. Сейчас научимся рисовать палочки. Каждая палочка – это один гвоздь в твоей кузнице. Сколько гвоздей ты сделал за день?

Подход сработал. Миккель, сияя, уселся рядом с Эдвином. Брайс не ушел, притулился к столбу под навесом, наблюдая за сыном.

Так начались наши уроки. Утром – дети. После обеда – взрослые, кто мог оторваться от работы. Мы начали с самого простого: рисование палочек и кружков, потом – буквы. Большие, корявые, выводимые углем на бумаге или мелом на доске. Марта, к моей радости, оказалась прирожденной помощницей. Ее терпение и умение объяснять просто были неоценимы.

– Смотри, Лотта, – она водила рукой девочки, держащей уголь. – Вот это – «А». Как домик с крышей. А это – «Б». У нее животик круглый. Видишь?

– Вижу! – пищала Лотта, старательно выводя кривые линии. – А мое имя? «Л-О-Т-Т-А»? Длинное!

– Зато красивое! – смеялась Марта. – И ты его скоро сама напишешь!

Счет шел параллельно. Мы считали камешки, палочки, яблоки из нашего сада. Потом перешли к простейшим задачкам, понятным из жизни: «У Олафа 5 досок. На забор нужно 8. Сколько еще надо?». Или: «Марта купила 3 меры овса. Одна мера стоит 2 медных. Сколько она заплатила?». Практика, практика и еще раз практика!

Правила гигиены мы повторяли каждый урок, превращая их в простые рифмовки для детей:

– Руки мыть – болезнь прогнать!

– Воду пей, кипяти скорей!

– Сор в дому – враг уму!

Дети с удовольствием кричали их хором и потом строго проверяли друг у друга чистоту рук.

Но самыми важными были уроки про землю. Не в классе, а прямо в поле, у грядок или у компостной кучи. Я собирала и детей, и взрослых.

– Видите эту грядку? – я указывала на участок с пышной зеленью. – Здесь рос горох. А теперь – капуста. Почему? Потому что горох, как маленькие волшебники, оставил в земле азот! Пищу для капусты! А если бы мы снова посадили горох? Он бы рос хуже. Потому что его волшебство уже использовано! Надо дать земле отдохнуть или посадить другого «едока». Это и есть севооборот! Кто запомнил? Эдвин?

– Горох – волшебник азота! Потом капуста! Потом отдых или другая культура! – выпалил Эдвин.

– Молодец! А теперь посмотрите на эту кучу, – я вела их к компосту. – Что это? Мусор? Нет! Это золото! Перегной! Пища для земли! Как его сделать? Бертольд, ты помнишь?

Муж старосты, к всеобщему удивлению, стал одним из самых активных «студентов».

– Трава, листья, пищевые отходы, навоз – слоями! Поливать, переворачивать вилами!

– И никаких отходов! – подхватила Эльза. – Все в дело! И земля сытна, и урожай богат!

Прошли недели. Корявые буквы на бумаге стали ровнее. Дети уже читали простые слова, написанные мной или Мартой на доске: «дом», «хлеб», «поле». Счет до двадцати и простые сложение-вычитание не вызывали паники. Но главное – знания начинали давать плоды.

Я шла по деревне и видела, как маленькая Лотта строго выговаривает младшему брату:

– Руки мой с мылом! Барышня учила! Иди!

Видела, как Финн, пастух, что-то сосредоточенно записывает углем на клочке бумаги.

Видела, как Эльза и Бертольд спорят у компостной кучи о правильности слоев.

А однажды вечером ко мне пришел Олаф, плотник, с сияющими глазами. Он принес чертеж – схему усовершенствованной телеги, с лучшей подвеской.

– Миледи! Я… я сам нарисовал! – он гордо положил передо мной лист бумаги с корявыми, но понятными линиями и цифрами. – Вот тут ось… тут крепление… Думаю, будет легче ехать по ухабам! Можно попробовать сделать?

– Олаф! – я была поражена. – Это прекрасно! Конечно, попробуй! Это же твое изобретение! Ты наш первый… инженер!

Он засмеялся, смущенно потупившись.

– Да что вы, миледи… просто мысли в голове были, а теперь… на бумагу их выложил. Увидел, что к чему. Спасибо школе!

Глядя на сияющее лицо Олафа с его чертежом, я знала – мы на правильном пути. Даже Брайс теперь ворчал меньше, когда его Миккель бойко складывал в уме стоимость подков. Школа из «баловства» превратилась в неотъемлемую часть жизни Ольденхолла. Дар, который мы давали друг другу. Дар, который делал нас сильнее с каждым днем.