Текст книги "Пекарня маленьких радостей (СИ)"

Автор книги: Фиона Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 9

Мы не стали дожидаться, пока кто-нибудь купит последний каравай. Две медные монеты в кармане грели душу и давали ощущение победы, которое не хотелось портить дальнейшим унизительным ожиданием. Я убрала непроданный хлеб обратно в тележку, накрыла его тканью, и мы двинулись домой.

Скрип колеса уже не казался таким позорным. Я шла, высоко подняв голову, и даже насмешливые взгляды соседок больше не ранили. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Сегодня я возвращалась не с пустыми руками.

Когда мы свернули на нашу улочку, из дома напротив, маленького и опрятного, увитого плющом, вышла женщина. Это была та самая старушка, что купила у меня хлеб на рынке. Я и не знала, что она живет так близко. Она как раз поливала из кувшина цветы в горшке на окне. Увидев нас, она остановилась и тепло улыбнулась.

– А вот и мои кормильцы вернулись, – ее голос был таким же тихим и шуршащим. – Ну как, удачно поторговали?

– Не очень, мэтр, – честно призналась я, останавливая тележку. – Вы были нашей единственной покупательницей. Но мы вам очень благодарны.

– Зови меня Иветт, дитя, – сказала она, отставляя кувшин. – Все меня так зовут. А насчет торговли – не горюй. Москва не сразу строилась. Главное – начало положено.

– Москва? – переспросила я, и сердце на миг замерло. Откуда она знает это слово?

Она непонимающе моргнула.

– Что, дитя? Стара я, слышу плохо. Какая еще маска? Я говорю – начало положено.

Фух. Отлегло. Просто послышалось.

– Хлеб-то твой и вправду вкусный, – продолжила мэтр Иветт. – Мягкий, душистый. Немного корочка жестковата, но это ничего. Стариковским зубам даже лучше – размочить можно.

Она смерила меня добрым, проницательным взглядом.

– А чего корочка-то подгорела, знаешь?

– Жар, наверное, был слишком сильный, – предположила я. – Печь старая, я еще не приноровилась.

– И жар тоже, – кивнула она. – А еще мука. Мука у тебя простая, пшеничная. Она хороша для лепешек, а для пышного каравая ей силенок не хватает. Тесто тяжелое, поднимается плохо, а печется долго. Вот низ и горит, пока верхушка румянится.

Я слушала, затаив дыхание. Это были слова профессионала.

– А… какая мука нужна? – осторожно спросила я.

– Тебе бы к своей муке подмешивать немного той, что из твердых сортов мелют. Она сероватая, на вид не такая красивая, но клейковины в ней – уйма. Тесто сделает упругим, поднимется шапкой и пропечется быстро, равномерно. Ганс такую тоже продает, только ее спрашивать надо. Она дороже, конечно. Но ты немного бери, на подмес. Четверть от всего объема. Увидишь, какой хлеб пойдет.

Я смотрела на эту маленькую, сгорбленную старушку и понимала, что передо мной не просто добрая соседка.

– Мэтр Иветт, откуда вы все это знаете? Вы… вы тоже пекли?

Она усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались морщинки.

– Всю жизнь, дитя. Мой покойный муж был пекарем. Я сорок лет у печи простояла, пока ноги держать не перестали. Теперь вот только иголкой да ниткой промышляю.

Она была швеей. Но в душе оставалась пекарем.

– Спасибо, – искренне сказала я. – Спасибо вам за совет. И за то, что купили наш хлеб.

– Ерунда, – отмахнулась она. – Я ведь не только из жалости его взяла. Я видела, как твой мальчонка на меня смотрел. Голодными глазами.

Она перевела взгляд на Тобиаса, который прятался за моей юбкой, и ее лицо смягчилось.

– Я ведь его подкармливала потихоньку, пока ты… пока тебе нездоровилось, Элис. То лепешку ему вынесу, то яблоко. Он мальчик гордый, как отец, брал не всегда. Но я видела, что голодает. Хорошо, что ты в себя пришла. Очень хорошо.

Меня словно током ударило. Эта женщина, сама небогатая, делилась последним с моим… с ее сыном, пока Элис умирала от горя в своей постели.

– Я… я не знала, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Спасибо вам. Я ваш должник.

– Нет у тебя передо мной долгов, – строго сказала она. – Твой главный долг – вон он, за юбкой прячется. Его корми, его на ноги ставь. А я чем смогу – помогу. Советом, или вот…

Она скрылась в доме и через секунду вынесла небольшой узелок.

– Держи. Тут немного чечевицы. Сварите похлебку. С твоим-то хлебом – будет пир.

Я хотела отказаться, но она посмотрела на меня так, что я не посмела. Я взяла узелок.

– Я вам верну, как только…

– Вернешь, когда сможешь, – перебила она. – А теперь идите. Мальчонка твой устал.

Мы попрощались и покатили тележку дальше, к нашему двору. Я была ошеломлена. В этом жестоком, равнодушном мире, где соседи смеялись над моим горем, нашелся человек, готовый помочь. Просто так.

Когда мы подходили к нашему забору, из соседнего двора раздался оглушительный грохот металла. Я вздрогнула. Это была кузница. Оттуда валил черный дым и несло жаром. На пороге, вытирая потное лицо грязной тряпкой, стоял огромный, бородатый мужчина. Он был без рубахи, и его мускулистые руки и торс блестели от пота в свете горна. Увидев нас, он нахмурился еще сильнее, его лицо стало похоже на грозовую тучу.

Хаггар. Кузнец. Воспоминание Элис подсказало мне его имя. Друг Роланда. Бывший друг.

Он проводил нас тяжелым, недобрым взглядом. Я почувствовала, как Тобиас еще сильнее вцепился в мою юбку. Он его боялся.

Я хотела прошмыгнуть мимо, но что-то меня остановило. Совет Иветт был бесценен. Но мне нужно было не только это. Мне нужны были союзники. Или хотя бы не враги. А этот человек, судя по всему, был настроен враждебно.

Собрав всю свою смелость, я остановила тележку прямо напротив него.

– Доброго дня, мэтр Хаггар.

Он уставился на меня, словно не веря своим ушам.

– Что тебе, вдова? – его голос был низким и грубым, как скрежет металла, который он обрабатывал..

– Я… я просто хотела поздороваться. Мы ведь соседи.

– Мы соседи уже пять лет, – отрезал он. – И что-то раньше ты со мной не здоровалась. Особенно последние пару месяцев.

Укол был точным. Элис, погруженная в свое горе, ни с кем не общалась. Она отгородилась от всего мира.

– Вы правы, – я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. – Мне было… очень плохо. Я вела себя неправильно. Простите.

Он хмыкнул и отвернулся, собираясь уйти обратно в свою кузницу.

– Хаггар, постойте! – крикнула я ему в спину.

Он замер, но не обернулся.

– Роланд… он ведь был вашим другом?

Эта фраза заставила его медленно повернуться. Его лицо было непроницаемым, как камень.

– Был.

– Он… он остался вам должен? – этот вопрос вырвался сам собой. Я вспомнила того сборщика долгов и подумала, что Роланд мог занимать не только у торговцев.

Кузнец посмотрел на меня с нескрываемым презрением.

– Думаешь, я из тех, кто с вдовы друга долги трясет?

– Нет! Нет, что вы! – я поспешила оправдаться. – Я не это имела в виду! Я просто… я хочу отдать все долги мужа. Это мой долг перед его памятью.

На его лице промелькнуло что-то похожее на удивление. Он молчал, изучая меня тяжелым взглядом.

– Он ничего мне не должен, – наконец сказал он тише. – Наоборот. Это я ему должен. За то, что не уберег.

Его слова повисли в тяжелой тишине.

– Вы не виноваты в его смерти, – прошептала я.

– Не виноват? – он криво усмехнулся. – Это я уговорил его пойти на те лесозаготовки. У барона платили хорошо. Я думал, мы подзаработаем. Он хотел печь тебе починить до конца… купить новое платье… А вышло вон как. Я свой топор удержал, а он… он был плотником, а не дровосеком.

Он сжал огромные кулаки, и на его руках вздулись вены. Он винил себя. Все это время. И его угрюмость, его злость на меня – это была злость на самого себя.

– Хаггар, – я сделала шаг к нему. – Роланд сделал свой выбор. Он был взрослым мужчиной. Он пошел туда, чтобы обеспечить нас. Вы не могли знать, что так случится.

Он молчал, глядя куда-то сквозь меня.

– Я… я снова открываю пекарню, – сказала я, решив сменить тему. – Я сегодня испекла первый хлеб.

Он опустил взгляд на тележку, на которой лежал последний каравай.

– Видел. И дым твой вчера видел. Думал, пожар.

– Дымоход засорился, – я невольно улыбнулась воспоминаниям о своем «подвиге». – Пришлось чистить.

– Сама лазила? На крышу? – в его голосе прозвучало неподдельное изумление.

– А кто бы еще полез?

Он снова посмотрел на меня. Долго, внимательно. Словно видел впервые. Не плачущую, слабую вдову Элис, а кого-то другого.

– У меня сломаны почти все инструменты, – сказала я, решив ковать железо, пока горячо. – Дежа течет, скребок ржавый, сито порвано… Вы не могли бы посмотреть? Может, что-то можно починить? Я заплачу. Не сразу, но как только смогу…

Он молча подошел к тележке. Взял в руки непроданный каравай. Повертел его в своих огромных лапищах. Понюхал.

– Отдай мне это, – сказал он, не спрашивая, а утверждая.

– Но…

– Отдай. И неси свои инструменты. Посмотрю.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел в свою кузницу, унося мой хлеб.

Я осталась стоять посреди улицы, ошарашенная. Тобиас высунул голову из-за моей юбки.

– Мама, он забрал наш хлеб!

– Забрал, – кивнула я, все еще не веря в произошедшее. – Но мне кажется, Тоби, что мы только что заключили очень выгодную сделку.

Угрюмый кузнец, который ненавидел меня, взял мой хлеб в качестве платы. Старая швея, которая жалела меня, дала бесценный совет и еду.

Может быть, этот мир был не таким уж враждебным. Может быть, нужно было просто перестать прятаться от него за стеной собственного горя. Нужно было просто… начать разговаривать с людьми.

Глава 10

Утро следующего дня было наполнено надеждой. Я проснулась с ощущением, что лед тронулся. Вчерашний день, несмотря на унижение на рынке, принес гораздо больше, чем две медные монеты. Он принес мне союзников.

Первым делом я отправилась к Хаггару. Я собрала в охапку все сломанные инструменты – дырявую дежу, ржавый скребок, порванное сито – и, оставив Тобиаса доедать чечевичную похлебку, сваренную по совету мэтр Иветт, робко постучала в ворота кузницы.

– Войди, – раздался его низкий голос.

Внутри было жарко, как в преисподней. В огромном горне ревел огонь, и Хаггар, стоя у наковальни, бил тяжелым молотом по раскаленному куску железа. Искры летели во все стороны. Он даже не посмотрел на меня.

– Я принесла, – сказала я, стараясь перекричать грохот.

Он закончил, опустил молот и сунул заготовку в бочку с водой. Раздалось громкое шипение. Только после этого он повернулся ко мне.

– Клади туда, – он кивнул на свободный верстак.

Я разложила свое убогое «богатство». Он подошел, взял в руки дежу, осмотрел трещину. Потом скребок. Потом сито. Он не задавал вопросов, не комментировал. Его лицо было все таким же угрюмым.

– Оставь, – сказал он наконец. – Зайдешь к вечеру.

– Спасибо, – выдохнула я. – Спасибо, Хаггар.

Он только махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, и снова взялся за молот.

Я вернулась домой окрыленная. Пока Хаггар чинил мои инструменты, я могла заняться печью. Трещина. Ее нужно было заделать до того, как я начну печь по-настоящему, с хорошей мукой.

– Тоби, – позвала я сына, – нам нужна глина. Особенная, печная. Ты знаешь, где такую можно найти?

– Папа брал глину у реки, – тут же ответил он. – Там берег такой, желтый. Он говорил, что она самая лучшая, жирная.

– Отлично. Веди меня, мой маленький следопыт.

Мы взяли старое ведро и отправились к реке. День был на удивление солнечным, и идти было легко. Тобиас привел меня к обрывистому берегу, где из земли действительно выступали пласты плотной, желтовато-серой глины. Я набрала полное ведро, и мы потащили его домой.

Остаток утра я провела, стоя на коленях перед печью. Я тщательно вычистила трещину от сажи и пыли, смочила ее водой. Потом развела глину до состояния густой пасты и принялась замазывать. Работа была кропотливой, грязной, но я чувствовала огромное удовлетворение. Я не просто чинила печь. Я лечила раны этого дома и его прошлого. Я вдыхала в него новую жизнь.

Когда я закончила, мои руки были в глине по локоть, но трещина исчезла, сменившись аккуратным, еще влажным швом.

– Ну вот, – сказала я Тобиасу, который с восхищением наблюдал за процессом. – Теперь нужно дать ей высохнуть. А потом протопить печь, но не сильно, чтобы глина закалилась. А завтра… завтра мы испечем хлеб по рецепту мэтр Иветт.

Он радостно захлопал в ладоши.

Я как раз отмывала руки в бочке с водой, когда услышала, как скрипнула калитка нашего двора. Я обернулась.

Во двор вошел мужчина.

Он был немолод, сухощав, одет в строгий, но добротный камзол темного цвета. На его тонком, аристократическом лице застыло брезгливое выражение, пока он оглядывал наш убогий двор, покосившийся сарай и меня – грязную, растрепанную, в заляпанной глиной юбке. В руках он держал кожаную папку.

– Вдова Элис Роланд? – его голос был холодным и скрипучим, как несмазанная телега.

– Да, – я выпрямилась, вытирая руки о подол. – Чем могу помочь?

– Я Бартоломью, мажордом его милости лорда Элдрида, правителя Остервика, – представился он, и от каждого его слова веяло высокомерием. – Я пришел за сбором налога на землю.

Налог. Боги. Я и забыла. Конечно, земля, на которой стоял дом, принадлежала не нам, а лорду. И за пользование ею нужно было платить.

– Налог? – переспросила я, и сердце ухнуло куда-то в пятки. – А… сколько?

Он открыл свою папку, пробежался пальцем по строчкам.

– С вашего участка – пять золотых монет в год. Срок уплаты истек месяц назад.

Пять золотых. Да у меня отродясь таких денег не было! Все, что у меня было – это три медные монеты, которые я заработала вчера и которые собиралась потратить на муку.

– Я… у меня сейчас нет таких денег, – пролепетала я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.

– Неудивительно, – он снова обвел двор презрительным взглядом. – Я слышал о вашем горе. Смерть мужа, долги… Лорд Элдрид – человек справедливый и милосердный. Он готов войти в ваше положение.

Его слова звучали сочувственно, но глаза оставались холодными и колючими.

– Спасибо, – прошептала я.

– Но милосердие не может быть бесконечным, – продолжил он тем же тоном. – Закон есть закон. Налог должен быть уплачен.

– Я заплачу! – поспешно сказала я. – Мне просто нужно немного времени. Я… я снова открываю пекарню. Я буду печь хлеб на продажу. Я смогу заработать.

При этих словах на его тонких губах появилась едва заметная, снисходительная усмешка. Он посмотрел на нашу полуразрушенную пекарню, из трубы которой уже не шел дым.

– Пекарню? – он хмыкнул. – Дитя мое, вы живете в мире грез. Чтобы пекарня приносила доход, нужны вложения, нужны клиенты. А у вас, простите за прямоту, нет ни того, ни другого.

Каждое его слово было как пощечина.

– Я справлюсь, – упрямо повторила я.

– Возможно, – он пожал плечами. – А возможно, и нет. И тогда нам придется… принять меры. Конфисковать имущество в счет уплаты долга.

Конфисковать. Выгнать на улицу. Отобрать землю. Слова того сборщика долгов эхом отозвались в моей голове. Так вот чем все могло закончиться.

Тобиас, который до этого молча стоял у двери, услышав угрозу в голосе мажордома, выбежал и вцепился в мою юбку, испуганно глядя на незнакомца.

Бартоломью перевел на него свой холодный взгляд.

– У вас сын. Вы должны думать о его будущем.

– Я и думаю! – мой голос дрогнул.

Он вздохнул, изображая вселенскую скорбь и терпение.

– Послушайте, вдова. Я дам вам отсрочку. Скажем, два месяца. Лорд Элдрид не одобрит, но я улажу это. Я скажу, что вы больны и немощны.

– Я не больна! – возразила я.

– Это неважно, – отмахнулся он. – Два месяца. Но я бы на вашем месте не питал напрасных надежд насчет этой… затеи с хлебом.

Он сделал шаг ближе, понизив голос до заговорщического шепота.

– Вам стоит поискать другую работу. Более… подходящую для молодой и, смею заметить, все еще миловидной вдовы. Место прачки в замковой кухне, например. Или, – он сделал многозначительную паузу, – может, вам стоит подумать о новом муже. Добрый муж всегда заплатит налоги за свою жену.

Это было сказано с такой насмешливой интонацией, что у меня внутри все похолодело. Он не просто давал совет. Он унижал меня. Намекал, что единственный способ для женщины выжить в этом мире – это найти себе хозяина. Или продать себя.

Злость, горячая, яростная, вытеснила страх и стыд. Как он смеет? Как он смеет так со мной разговаривать?

Я выпрямилась во весь свой небольшой рост, сжимая в объятиях дрожащего Тобиаса.

– Благодарю вас за отсрочку, мэтр Бартоломью, – я произнесла это ледяным тоном. – Я ценю милосердие вашего лорда.

Он удивленно приподнял бровь, не ожидая такой перемены в моем голосе.

– Но позвольте мне самой решать, как зарабатывать на жизнь, – продолжила я, глядя ему прямо в глаза. – И уверяю вас, через два месяца налог будет уплачен. До последней монеты.

Он на мгновение опешил от такой дерзости. Потом его лицо снова приняло снисходительное выражение.

– Как скажете, вдова. Как скажете. Надеюсь, ваш… оптимизм имеет под собой хоть какие-то основания. Мое дело – предупредить.

Он кивнул, скорее самому себе, чем мне, развернулся и, стараясь не запачкать свои начищенные сапоги в нашей дворовой грязи, зашагал к калитке.

– Два месяца, Элис! – бросил он через плечо. – Не больше!

Калитка скрипнула и захлопнулась.

Я осталась стоять посреди двора, крепко прижимая к себе сына. Меня трясло. Не от страха. От ярости.

Он думает, я слабая. Думает, я сдаюсь. Он думает, я буду искать себе покровителя! Этот наглец списал меня со счетов, как и все в этом городе.

Ну что ж. Тем хуже для них.

Я посмотрела на свою пекарню. На шов из свежей глины на печи. На свои руки, все еще перепачканные этой глиной. Нельзя терять надежды.

– Мама, он нас выгонит? – прошептал Тобиас, уткнувшись мне в живот.

– Нет, – я опустилась перед ним на колени, взяв его лицо в свои ладони. – Слышишь меня, Тоби? Никто. Нас. Не выгонит. Из нашего дома. Никогда.

Я посмотрела ему в глаза, и он увидел в них не страх, а стальную решимость.

– Этот человек думает, что мы ничего не можем, – сказала я тихо, но уверенно. – Он думает, что мы будем плакать и просить о помощи. А мы… мы докажем ему, что он неправ. Мы с тобой так будем работать, что через два месяца не только заплатим этот налог, но и купим тебе новые штаны. И сапоги. Настоящие, кожаные. Хочешь?

Он неуверенно кивнул.

– Тогда за дело. Нам нужно, чтобы эта глина высохла как можно быстрее.

Визит Бартоломью не сломил меня. Наоборот. Он подстегнул. Он дал мне то, чего мне не хватало. Цель. Конкретную, осязаемую цель. И врага. Невидимого лорда Элдрида и его высокомерного слугу.

И я поклялась себе, что разобьюсь в лепешку, но через два месяца я принесу этому Бартоломью его пять золотых. И посмотрю, как вытянется его самодовольное лицо!

Глава 11

Вечером я забрала у Хаггара инструменты. Он не взял с меня денег, только буркнул: «Починил, что смог. Сито твое совсем труха, сетку новую надо. А пока проволокой стянул. Дежу просмолил. Держать будет». Я тысячу раз его поблагодарила, на что он только отмахнулся и скрылся в своей раскаленной кузнице.

В тот вечер я не могла уснуть. Слова Бартоломью – «в мире грез», «поищите другую работу», «найдите мужа» – крутились в голове, как назойливые мухи. Ярость, которая вспыхнула во мне днем, улеглась, оставив после себя холодную, трезвую решимость.

Он был прав в одном. Простым хлебом, даже хорошим, я не смогу быстро заработать пять серебряных монет. На рынке полно пекарей. У них есть имя, есть постоянные клиенты. А у меня – только подмоченная репутация сумасшедшей вдовы. Мой корявый, пусть и вкусный, каравай купила из жалости одна-единственная старушка. Жалость – плохой фундамент для бизнеса.

Мне нужно было не просто конкурировать. Мне нужно было взорвать этот рынок. Предложить что-то такое, чего здесь никогда не пробовали. Что-то, что заставит людей говорить, удивляться и приходить именно ко мне.

Я лежала на жесткой лежанке, глядя в темноту, и перебирала в памяти сотни рецептов из прошлой жизни. Круассаны? Слишком сложно, нужно идеальное масло и много времени на раскатку. Эклеры? Требуют заварного теста и сливочного крема. Все это – дорогие ингредиенты, которых у меня не было.

Мне нужно было что-то простое по составу, но гениальное по результату. Что-то, что можно сделать из муки, яиц, сахара и масла.

И тут меня осенило.

Бриошь.

Не классическая французская бриошь, для которой нужно масло высочайшего качества и планетарный миксер. А ее простая, деревенская прабабушка. Сдобный, воздушный, почти невесомый хлеб. Секрет был не столько в ингредиентах, сколько в технологии. В долгом, тщательном вымешивании, которое превращало простое тесто в шелковое, и во вмешательстве большого количества сливочного масла.

В этом мире, где хлеб был простой, плотной, ежедневной едой, такая выпечка должна была произвести фурор. Это было нечто среднее между хлебом и пирожным.

Идея была настолько яркой, что я села на лежанке. Сердце заколотилось от волнения. Это был мой шанс. Мой козырь.

Но для бриоши нужны были яйца. И масло. И немного сахара. Все это стоило денег. А у меня после покупки муки и дров осталось всего три медные монеты.

Я не спала до рассвета, просчитывая все в голове. Риск был огромен. Если я потрачу последние деньги, а у меня ничего не получится – мы с Тобиасом останемся не просто без гроша, но и без муки. Но если получится… если получится, это изменит все.

Утром, когда Тобиас проснулся, я уже была на ногах.

– Доброе утро, мама! – он потянулся. – Мы сегодня будем печь хлеб по рецепту мэтр Иветт?

– Сегодня, милый, мы будем творить волшебство, – загадочно ответила я, вручая ему остатки вчерашней похлебки. – Завтракай. А мне нужно сбегать на рынок. Я быстро.

Я оставила его дома, а сама, зажав в кулаке последние три монеты, почти бегом направилась на площадь.

На рынке я первым делом подошла к торговке, у которой покупала дрожжи.

– Доброго дня, сударыня. У вас есть яйца?

– Есть, милочка, – кивнула она. – Свежие, утренние. По монетке за десяток.

Одна монета. Уже треть бюджета.

– Мне десяток. И еще… у вас есть сахар?

– Сахар? – она удивленно на меня посмотрела. – Есть, конечно. Тростниковый, из южных земель. Дорогой.

– Сколько?

– Медная монета за маленький кулечек.

Еще одна монета. Оставалась последняя. Я посмотрела на лоток молочницы. У нее в деревянных кадках лежали большие круги желтого, домашнего сливочного масла.

– Простите, – я подошла к ней. – Сколько стоит масло?

– Две монеты за фунт, – басовито ответила дородная женщина.

Две. А у меня одна. Крах.

Я стояла в растерянности. Без масла бриошь не получится. Это был ключевой ингредиент.

– А… а полфунта можно? – с надеждой спросила я.

– Чего? – она смерила меня презрительным взглядом. – Полфунта? Девочка, я такими крохами не торгую. Или бери фунт, или иди своей дорогой.

Я почувствовала, как щеки заливает краска.

– Но у меня только одна монета…

– Тогда иди и заработай вторую, – отрезала она и отвернулась к другой покупательнице.

Я стояла, как оплеванная. Что делать? Все пропало?

– У нее не бери, – раздался тихий голос за моей спиной.

Я обернулась. Рядом стояла мэтр Иветт с плетеной корзинкой в руках.

– Ее масло из коровьего молока, оно для жарки хорошо. А для сдобы нужно масло пожирнее, из сливок. Вон, видишь, в том ряду сидит Маргрет с фермы? У нее и козы, и коровы. У нее масло самое лучшее в городе. И она добрая, может, и уступит.

Она показала на худенькую женщину с обветренным лицом, которая сидела чуть поодаль. Я с благодарностью кивнула мэтр Иветт и подошла к Маргрет.

– Доброго дня. Скажите, почем у вас масло?

– Сливочное – две монеты фунт. Козье – полторы, – ответила она, не отрываясь от вязания.

– А можно… можно я куплю на одну монету? Сколько получится?

Она подняла на меня уставшие глаза.

– На одну? Ну, выйдет чуть больше полфунта. Тебе взвесить?

– Да! Да, пожалуйста! – выдохнула я с облегчением.

Она отрезала от большого круга щедрый кусок, завернула его в чистые капустные листья. Я протянула ей свою последнюю монету.

Обратно домой я несла свои сокровища – яйца, кулечек с сахаром и драгоценное масло – как хрустальную вазу. Я вложила в них все, что у нас было. Права на ошибку у меня не было.

***

– Мама, что это? – Тобиас с любопытством заглядывал в миску, где я смешивала ингредиенты. – Ты кладешь в тесто яйца? И сахар? Разве так делают?

– Иногда делают, – я улыбнулась, разбивая уже шестое яйцо. – Когда хотят сделать не просто хлеб, а настоящий праздник.

Тесто на бриошь было капризным. Оно требовало точности и терпения. Я отмерила муку, смешала ее с дрожжами и сахаром. Отдельно взбила яйца. Соединила все вместе. Начался самый сложный этап.

Без миксера мне приходилось все делать вручную. Я месила тесто, растягивала его, отбивала об стол. Оно было липким, жидковатым, совсем не похожим на упругий шар для обычного хлеба. Тобиас смотрел на меня с сомнением.

– Мама, оно какое-то… неправильное. Жидкое.

– Так и должно быть, – успокоила я его, хотя у самой в душе шевелился червячок сомнения. – Мы должны его долго-долго месить, пока оно не станет гладким и не перестанет липнуть к рукам.

Я месила его почти час. Руки гудели, спина отваливалась. Пот градом катился со лба. Но я видела, как тесто меняется. Оно становилось эластичным, шелковистым. Наконец, оно было готово к главному. К маслу.

Масло я заранее нарезала на маленькие кубики и охладила. Теперь нужно было вмешать его в тесто. По одному кубику.

– А теперь что? – Тобиас придвинулся еще ближе.

– А теперь самое интересное. Будем кормить наше тесто маслом.

Я бросила первый кубик. Тесто тут же стало скользким, жирным, казалось, оно расслаивается.

– Ой! – воскликнул Тобиас. – Оно испортилось!

– Нет, не испортилось. Смотри.

Я продолжила месить. И на его глазах произошло чудо. Масло впиталось, и тесто снова стало однородным, но еще более гладким и нежным. Я добавила следующий кубик. И следующий. И так, кубик за кубиком, я вмешала в тесто почти триста граммов сливочного масла.

Когда я закончила, тесто было невероятным. Глянцевое, нежное, оно пахло сдобой и сливками. Я никогда не работала с таким живым, таким благодарным тестом.

– Теперь ему нужно отдохнуть, – я убрала тесто в холодное место – в погреб, который нашла под домом. – Надолго. До самого вечера.

– А печь когда?

– Печь будем завтра утром. Этому тесту нужно много времени, чтобы набраться сил.

Вечером я достала тесто. Оно увеличилось в объеме, стало пышным. Я разделила его на маленькие шарики, разложила по глиняным плошкам, которые отыскала в доме. Смазала взбитым яйцом. И снова убрала в холод.

Той ночью я опять почти не спала. Я волновалась, как перед самым важным экзаменом в жизни. Я снова и снова прокручивала в голове рецепт. Все ли я сделала правильно? Хватит ли сил у местных дрожжей поднять такое тяжелое, сдобное тесто?

Рано утром, пока Тобиас еще спал, я разожгла печь. На этот раз все прошло гладко. Дымоход работал исправно. Я дождалась, пока печь наберет нужный, не слишком сильный жар. Достала из погреба мои будущие бриоши. Они прекрасно поднялись за ночь.

Дрожащими руками я посадила плошки в печь.

Следующие двадцать минут были пыткой. Я ходила кругами по пекарне, не находя себе места. Запах, который поплыл из печи, был другим. Не просто хлебным. Сладким, сливочным, ванильным – хотя никакой ванили я не добавляла. Это был аромат чистого счастья.

Когда я достала первую партию, я замерла.

Из глиняных плошек на меня смотрели румяные, глянцевые, идеально круглые шапочки. Они были золотистыми, как утреннее солнце. И такими воздушными, что казалось, сейчас взлетят.

Я осторожно вытряхнула одну бриошь на ладонь. Она была почти невесомой. Горячей. Я не выдержала и разломила ее.

Мякиш был нежно-желтого цвета, волокнистый, пористый, как облако. Я отщипнула кусочек и положила в рот.

И мир остановился…

Это было божественно. Нежный, сливочный, тающий во рту вкус. Сладкий, но не приторный. Уверена, это было не похоже ни на что, что пекли в этом городе.

Я сделала это.

У меня получилось.

Я стояла посреди своей пекарни, держа в руках это маленькое золотое чудо, и смеялась. А по щекам текли слезы. Слезы облегчения, радости и гордости.

Бартоломью. Фрау Марта. Все, кто смеялся надо мной. Вы еще ничего обо мне не знаете!