Текст книги "Пекарня маленьких радостей (СИ)"

Автор книги: Фиона Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

Я держала его в объятиях еще несколько секунд, впитывая хрупкое тепло его маленького тельца. Этот ребенок, этот чужой-родной мальчик, был моим. Ради него стоило жить и бороться.

Я осторожно отстранилась, но продолжала держать руки на его плечах, заглядывая в его серьезные, не по-детски взрослые глаза.

– Ну что, мой главный помощник, – я постаралась улыбнуться, и на этот раз улыбка получилась почти настоящей, не такой вымученной, как утром. – Готов к работе? Нам предстоит большая инспекция.

– Ин-спек-ция? – он по слогам повторил незнакомое слово, смешно нахмурив светлые брови. – А что это?

– Это значит, что мы должны все-все осмотреть, – объяснила я. – Как настоящие хозяева. Мы должны узнать, что у нас есть, что сломано, а что еще может послужить. Понял? Ты будешь моими глазами и ушами.

Он тут же выпрямился, принимая на себя новую, важную роль.

– Понял! Я буду смотреть очень внимательно, мама!

– Вот и отлично. Тогда начнем.

Я отпустила его и сделала шаг вглубь помещения. Первое, что бросалось в глаза – это запустение. Все было покрыто толстым, серым слоем пыли, словно саваном. По углам свисала густая паутина, ее нити поблескивали в тусклом свете, пробивавшемся сквозь единственное грязное оконце. Воздух был спертым, пахло мышами и холодной сажей.

Да, вид был удручающий. В моей пекарне за такую антисанитарию меня бы закрыли в тот же день. Но сейчас это было неважно. Главное – не грязь. Главное – что под ней.

– Так, давай по порядку, – я хлопнула в ладоши, и облачко пыли поднялось в воздух. Тобиас тут же чихнул. – Сначала запасы. Где твой папа хранил муку?

Он, не задумываясь, показал пальчиком в самый темный угол.

– Вон там, в мешках.

Я подошла. У стены действительно стояло несколько больших мешков из грубой мешковины. Они были аккуратно сложены, но выглядели… плоскими. Слишком плоскими. Сердце тревожно екнуло. Я потянула за край верхнего мешка. Он был почти невесомым. Я развязала бечевку и заглянула внутрь.

Пусто.

– Мама? – Тобиас подошел и заглянул мне через плечо. – Там ничего нет?

– Посмотрим в других, – мой голос был спокойнее, чем я себя чувствовала.

Я проверила второй мешок. Пусто. Третий. Четвертый. Все они были пусты. Кто-то – скорее всего, тот самый сборщик долгов – выгреб все до последнего. Нет, не все. На дне самого последнего мешка, в складках ткани, я нащупала что-то сыпучее. Я запустила туда руку и выгребла на ладонь жалкую горсть серой, скомкавшейся муки. С мусором и, кажется, мышиным пометом.

Я молча смотрела на эту пыль на своей ладони. Вот и все, что осталось от дела Роланда. От их мечты.

– Мыши все съели? – с детской непосредственностью спросил Тобиас.

– Наверное, мыши, – тихо ответила я, высыпая мусор обратно в мешок. – Ладно. С запасами все ясно. Их нет. Идем дальше. Инструменты.

Мы подошли к длинному рабочему столу. Здесь все тоже было покрыто пылью, но под ней угадывались очертания знакомых мне предметов. Я провела рукой по поверхности, смахнув паутину.

– Это дежа, – сказала я скорее себе, чем Тобиасу, указывая на большое деревянное корыто для замеса теста. Я приподняла его. Дно было рассохшимся, в нем зияла длинная щель. – Тесто будет вытекать. Нужно чинить.

Тобиас серьезно кивнул, словно делая пометки в воображаемом блокноте.

Я взяла в руки деревянную миску. Большая, удобная, но сбоку – глубокая трещина. Если налить в нее воды, она тут же вытечет. Рядом лежал скребок для теста – кусок железа, покрытый слоем ржавчины. Несколько деревянных форм для хлеба были погрызены мышами.

Каждый новый предмет был как маленький укол разочарования. Все старое, сломанное, пришедшее в негодность от сырости и забвения. Элис не просто забросила пекарню, она позволила ей умереть, сгнить заживо, как и она сама.

– Мама, а это что? – Тобиас ткнул пальцем в странный предмет, похожий на большую мухобойку с дырками.

– Это сито, – объяснила я, поднимая его. Сетка, сплетенная из конского волоса, провисла и местами порвалась. – Чтобы просеивать муку. Делать ее чистой и пышной.

– Оно сломано?

– Да, – я вздохнула, кладя сито на стол. – Почти все сломано, Тоби.

Он понурил голову. Робкая надежда, зажегшаяся в его глазах, начала гаснуть. Я видела это, и мне стало страшно. Если он потеряет веру, то и я могу не выдержать.

– Эй, – я присела перед ним. – Ты чего нос повесил? Я сказала «почти все». Это не значит, что все пропало. Сломанное можно починить. Ржавое – почистить. Дырявое – залатать. Это просто работа. Много работы. Но мы ведь не боимся работы, правда?

Он посмотрел на меня, шмыгнул носом.

– Не боимся.

– Вот и я о том же. Осталась самая главная вещь. Сердце нашей пекарни. Пойдем, посмотрим на нее.

Я взяла его за руку, и мы подошли к ней. К печи.

Она была огромной, сложенной из грубого камня и красного кирпича, и занимала всю заднюю стену. Устье печи чернело, как открытая пасть спящего зверя. Сбоку была аккуратная поленница, но дрова в ней, как и в доме, были сырыми и покрытыми плесенью. Несмотря на запустение, в самой конструкции чувствовалась основательность. Роланд строил на века. Его руки создали эту мощь, это каменное сердце, которое должно было кормить его семью.

Я с благоговением провела рукой по холодному кирпичу. Конструкция была правильной. Я, как профессионал, видела это сразу. Правильный свод для циркуляции жара, удобное расположение устья. Этот мужчина, Роланд, он знал, что делал. Или очень любил свою жену и сына, раз вложил столько труда.

– Ну-ка, дай-ка я загляну внутрь, – сказала я, наклоняясь.

Внутри было темно и гулко. Пахло старой сажей. Я пошарила рукой по поду – дну печи. Кирпич был гладким, ровным. Это хорошо. Очень хорошо.

– Мама, там ничего не видно, – сказал Тобиас.

– Ты прав. Нужен свет. Тоби, сбегай в дом, принеси мне лучину подлиннее. Только осторожно, не обожгись.

Он тут же сорвался с места, обрадованный новым поручением. А я осталась наедине с печью. С нашей последней надеждой. Пожалуйста, будь цела. Пожалуйста, будь просто грязной и холодной, но целой.

Через минуту Тобиас вернулся, неся в вытянутой руке дымящуюся лучину.

– Вот, мама!

– Спасибо, мой хороший. А теперь посвети мне вот сюда, в самый дальний угол.

Он послушно просунул руку с лучиной в устье печи. Оранжевый, дрожащий свет выхватил из темноты кирпичные своды, покрытые черной копотью. Я всматривалась, сантиметр за сантиметром изучая кладку. Слева все было в порядке. Свод ровный. Задняя стенка – целая. Справа…

Свет лучины скользнул по правой стенке, и мое сердце пропустило удар.

Там, от самого пола и почти до самого верха, через три ряда кирпичей, змеилась тонкая, но отчетливая темная линия.

Трещина.

– Что там, мама? – с тревогой спросил Тобиас, чувствуя, как напряглась моя спина.

– Ничего, милый, – выдавила я. – Посвети еще вот сюда, чуть выше.

Он передвинул лучину. Да. Это была она. Не просто царапина на поверхности. Трещина в самой кладке. Неглубокая, пока еще не сквозная. Но она была. А это означало, что печь опасна. При сильном нагреве она могла лопнуть. Горячий воздух будет уходить, жар держаться не будет. А в худшем случае… в худшем случае все это могло просто обрушиться.

План, такой ясный и четкий в моей голове, рассыпался в прах. Все остальное – сломанные инструменты, отсутствие муки – было решаемо. Но сломанная печь… это был приговор. Починить ее мог только опытный печник. А работа печника стоит денег. Денег, которых у нас не было. Ни монеты.

Лучина в руке Тобиаса догорела и погасла. Мы снова погрузились в полумрак. И в этом полумраке отчаяние, которое я так старательно гнала от себя, вернулось и накрыло с головой.

Все зря. Все мои решения, вся моя напускная храбрость. Мы в ловушке. И выхода из нее нет.

Я опустилась прямо на грязный пол, обхватив голову руками.

– Мама? – голос Тобиаса дрожал. Он подошел и положил свою маленькую ручку мне на плечо. – Печка тоже сломалась? Совсем-совсем?

Я не могла ему врать. Не сейчас.

– Да, Тоби, – глухо сказала я. – В ней трещина.

– Это очень плохо? – прошептал он.

Я подняла на него глаза. В полумраке его лицо казалось бледным пятном, на котором темнели два огромных, полных страха глаза. И глядя на него, я поняла, что не могу. Я не имею права сейчас раскиснуть. Не перед ним.

Я глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Думай, Ольга, думай. Ты же не просто пекарь, ты была владелицей. Ты решала проблемы. Сломался тестомес? Вызывала мастера. Прорвало трубу? Звонила сантехнику. Всегда был выход.

Так, стоп. Какая трещина? Она сквозная? Нет. Кладка поехала? Нет, свод держится крепко. Роланд строил на совесть. Трещина пошла, скорее всего, от сырости, от того, что печь долго не топили, а потом, возможно, был мороз. Это плохо, но не смертельно.

Что нужно, чтобы ее починить? Нужна специальная глина. Огнеупорная. И прямые руки.

Где взять глину? Я понятия не имею. Где взять прямые руки? У меня они есть. В прошлой жизни мне приходилось самой подмазывать свою подовую печь. Технология простая. Зачистить, смочить, замазать. Дать высохнуть.

План начал выстраиваться заново. Хрупкий, шаткий, но все же план.

Я поднялась на ноги, отряхивая пыль с юбки.

– Это плохо, Тобиас. Но это не конец света.

Я снова подошла к печи и решительно постучала костяшками пальцев по кирпичу рядом с трещиной. Звук был глухим, надежным. Камень стоял крепко.

– Конструкция жива, – сказала я уверенно. – Слышишь? Она крепкая. Твой отец был отличным мастером. А трещину… трещину мы замажем.

– Ты умеешь? – с надеждой спросил он.

– Я научусь, – твердо ответила я. Это была почти правда. – Но сначала нам нужно сделать кое-что другое.

– Что?

– Сначала мы должны все здесь отмыть. Вычистить каждый уголок. Вынести весь мусор. Чтобы наша пекарня снова задышала. Это мы можем сделать прямо сейчас, без всяких денег. Это будет наш первый шаг. С него все и начнется.

Я посмотрела на него. На моего маленького, испуганного, но такого верного помощника.

– Ты со мной?

Он смотрел то на меня, то на огромную темную печь. И я видела, как в его глазах страх снова уступает место решимости. Моя решимость передалась ему.

– С тобой, мама! – он кивнул так энергично, что его светлые волосы растрепались. – Что нужно делать?

– Для начала, – я оглядела поле предстоящей битвы, – нам нужны ведра, тряпки и много-много воды. И еще веник. Я видела старый у двери. Начнем с паутины. Объявляю войну всем паукам Остервика!

Впервые за весь день Тобиас рассмеялся. Звонко, по-детски. И этот смех был лучшей наградой. Он эхом прокатился по заброшенной пекарне, и мне показалось, что даже стены ответили на него благодарной дрожью.

План был. Работа была. А значит, была и надежда.

Глава 5

Смех Тобиаса был как звон маленького колокольчика в тишине. Он вернул в это заброшенное место жизнь, прогнал липкий страх и наполнил спертый воздух надеждой. Война так война.

– Так, генерал Тобиас, – я подхватила его боевой настрой, – ваша первая задача – раздобыть в доме веник и тряпку. А я займусь стратегическим планированием и доставкой боеприпасов, то есть воды.

– Есть, командир! – пискнул он и со всех ног бросился в дом.

Пока он искал «оружие», я несколько раз сбегала к бочке с водой. Да, вода была мутной, но для мытья полов и стен сойдет. Мы не собирались ее пить. Я натаскала два ведра, и руки, не привыкшие к такой нагрузке, тут же загудели. Тело Элис было слабым, истощенным, и это предстояло исправить в первую очередь.

Тобиас вернулся, волоча за собой облезлый веник, который был выше него ростом, и тряпку, больше похожую на серое истлевшее привидение.

– Отлично, солдат! – похвалила я. – Начинаем операцию «Чистая паутина». Твоя задача – сбивать всю паутину со стен, какую достанешь. А я займусь верхним ярусом.

Следующие пару часов мы работали как одержимые. Я, вооружившись длинной палкой с намотанной на конце тряпкой, счищала вековую грязь и паутину с потолочных балок. Пыль и дохлые насекомые сыпались мне на голову, забивались в нос и рот, но я упрямо продолжала. Тобиас с деловитым сопением орудовал веником, сгоняя пыль и мусор в одну большую кучу у порога.

Работа была грязной, тяжелой, но она отвлекала. Она давала ощущение контроля. Каждый взмах веника, каждый отмытый сантиметр стола был маленькой победой над запустением. Мы не разговаривали, только изредка переглядывались и ободряюще улыбались друг другу. Мы были командой.

Когда со стенами и потолком было покончено, мы принялись за столы. Я оттирала въевшуюся грязь и мучную пыль, превратившуюся за месяцы в твердую корку. Тобиас подметал то, что я счищала. Постепенно, очень медленно, пекарня начала преображаться. Она все еще была старой и убогой, но она перестала быть мертвой.

Наконец, выдохшись, мы остановились. Я оперлась о край уже чистого стола, переводя дух. Тобиас сел прямо на пол, прислонившись к стене. Оба мы были в пыли с ног до головы, но на его лице играла гордая улыбка.

– Смотри, мама! – он обвел рукой помещение. – Как чисто стало!

– Ты прав, – я кивнула, оглядывая плоды наших трудов. – Ты отлично поработал. Я бы без тебя не справилась.

Он просиял. Но мой взгляд упал на печь. На ту самую трещину, которую не могла скрыть никакая уборка. Потом на пустые мешки в углу. На сломанные инструменты, которые мы аккуратно сложили на одном из столов.

Уборка – это хорошо. Но она не починит печь. И не наполнит мешки мукой.

– Мама, а что теперь? – спросил Тобиас, словно прочитав мои мысли. – Теперь будем чинить печку?

Я села на пол рядом с ним, обняв его за худенькие плечи.

– Будем, милый. Обязательно. Но… для этого нам кое-что нужно.

– Что?

Я вздохнула. Пришло время для неприятной правды.

– Чтобы починить печь, нужна специальная глина. А чтобы печь хлеб, нужна мука. И дрова, сухие и хорошие. А все это… все это стоит денег.

Он нахмурился, пытаясь понять.

– А у нас… у нас же нет денег? В кошельке пусто.

– Да, Тоби. Пусто.

Надежда на его лице снова начала угасать. Он опустил голову, ковыряя пальцем щель в полу.

– Значит… мы не сможем печь хлеб?

– Сможем, – сказала я тверже, чем чувствовала на самом деле. – Мы обязательно сможем. Просто нам нужно найти что-то, что можно продать. Чтобы получить наши первые монеты. Стартовый капитал.

– Продать? – он поднял на меня глаза. – А что у нас есть?

Хороший вопрос. Что у нас есть? Я мысленно перебрала наше «богатство». Дырявый дом. Сломанная пекарня. Пара тряпок в сундуке. Две миски и две ложки. Продавать было абсолютно нечего.

Или…

Я снова вспомнила тот сундук. Под тряпьем, на самом дне, я тогда искала только кошелек. А может быть, там было что-то еще? Что-то, что Элис хранила? Какая-то мелочь, какая-то безделушка, которую она не смогла заставить себя продать даже под угрозой голодной смерти?

– Пойдем, – я поднялась и потянула его за руку. – Проведем еще одну инспекцию. В доме. Будем искать сокровища.

Эта идея ему понравилась. Мы вернулись в дом, и я снова опустилась на колени перед старым сундуком. Тобиас присел рядом, заглядывая внутрь сгоравшим от любопытства взглядом.

Я начала методично вытаскивать и складывать рядом на пол все его содержимое. Две мужские рубахи, грубые, но чисто выстиранные, со следами штопки. Они пахли слабым, едва уловимым запахом древесной смолы. Еще одна женская рубаха. Теплая накидка. Несколько детских вещичек, из которых Тобиас, очевидно, давно вырос.

Я прощупала каждый шов, каждый кармашек. Ничего.

Дно сундука было выложено старой пожелтевшей тканью. Я подняла ее. Под ней, в самом уголке, лежал небольшой сверток из кусочка льна. Он был аккуратно перевязан бечевкой.

Руки слегка дрожали, когда я развязывала узелок. Тобиас затаил дыхание.

Я развернула ткань.

На моей ладони лежала застежка. Фибула. Небольшая, размером с мой большой палец, искусно сделанная из меди в форме дубового листа. Металл потускнел от времени, но работа была тонкой – каждая прожилка на листе была тщательно проработана. Это была не просто поделка деревенского кузнеца. Это была вещь, сделанная мастером.

И снова меня накрыло. Не мое воспоминание. Ее…

Ярмарка. Шум, смех, музыка. Роланд держит меня за руку. Он только что продал партию дров городскому трактирщику и получил хорошую плату.

– Пойдем, Элис! Я видел кое-что для тебя!

Он тащит меня к лотку ювелира. Я отнекиваюсь, говорю, что нам нужны деньги на дом, на еду. Но он не слушает.

– Глупости! Моя жена должна носить красивые вещи!

Он покупает мне тонкую серебряную цепочку. А потом его взгляд падает на эту застежку.

– А вот это, – говорит он, беря ее в руки, – это мне. Дуб – символ силы. Чтобы я всегда был сильным для вас с Тобиасом. Чтобы мог защитить и прокормить.

Он прикрепляет застежку к вороту своей лучшей рубахи и подмигивает мне. И в этот момент я люблю его так сильно, что готова расплакаться от счастья.

Я моргнула, сгоняя непрошеную влагу с глаз. Вот оно. Последнее, что осталось от него. Символ его любви и обещания, которое он не смог сдержать. Я поняла, почему Элис не продала ее. Продать ее – значило предать память. Признать, что его силы не хватило.

– Что это, мама? – прошептал Тобиас.

– Это… папина застежка, – мой голос дрогнул.

– Она красивая, – он осторожно коснулся пальчиком холодного металла. – Я вспомнил. Папа носил ее по праздникам.

Он помнил. Конечно, он помнил.

Я смотрела на этот кусочек меди на своей ладони, и во мне боролись два человека. Элис кричала внутри меня: «Не смей! Это все, что осталось! Это память!» А Ольга, прагматичная владелица кафе, спокойно отвечала: «Памятью сына не накормишь. Эта вещь единственное, что у нас есть из ценного. А нам нужно жить».

Я медленно и осторожно завернула застежку обратно в тряпицу. Спрятала сверток в карман своей юбки.

– Тобиас. Мы продадим ее.

Он широко распахнул глаза.

– Папину?

– Да. Твой папа хотел, чтобы вы были сыты и в тепле, – я говорила медленно, подбирая слова. – Он отдал бы что угодно, лишь бы ты не голодал. Эта застежка купит нам муку. Она вернет жизнь в его пекарню. Он был бы этим горд. Ты понимаешь?

Он долго молчал, глядя на мой карман, где лежала застежка. Потом медленно кивнул.

– Да, мама. Я понимаю.

– Хорошо. Тогда нам нужно идти в город. На торговую площадь.

***

Дорога до центра города заняла минут двадцать. Мы шли по грязным, разбитым улочкам окраины, лавируя между лужами и кучами мусора. Чем ближе к центру, тем оживленнее становилось вокруг. Появились каменные дома, из труб вился дымок. Воздух наполнился новыми запахами: навоза, жареного мяса, свежего хлеба… От последнего у меня свело желудок.

Я крепко держала Тобиаса за руку. Он жался ко мне, с опаской глядя на шумную толпу. Я и сама чувствовала себя неуютно. На нас, одетых в бедное, залатанное тряпье, то и дело бросали косые взгляды. Кто-то – с жалостью, кто-то – с презрением.

Наконец мы вышли на главную площадь. Здесь кипела жизнь. Торговцы кричали, нахваливая свой товар. Пахло специями, кожей, живностью из клеток. Я искала глазами нужную мне лавку. Лавку скупщика, ростовщика – неважно, как он себя называл. Такое место должно быть в любом городе.

Я заметила ее в одном из переулков, отходящих от площади. Небольшая, с зарешеченным окном и тяжелой дверью. Над дверью висела вывеска с изображением весов. То, что нужно.

– Тоби, постой здесь, у входа, – сказала я, присев перед ним. – Я быстро. Никуда не уходи и ни с кем не разговаривай, договорились?

Он испуганно кивнул. Я оставила его у стены и, сделав глубокий вдох, толкнула дверь. Внутри звякнул колокольчик.

Помещение было темным и тесным, заваленным всяким хламом. Старая мебель, потускневшая посуда, ржавое оружие, одежда – все было свалено в кучи. Воздух был спертым, пахло пылью и кислым вином.

За высоким прилавком сидел мужчина. Лысый, с мясистым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазками, которые тут же впились в меня, оценивая.

– Чем могу служить, вдовушка? – его голос был маслянистым и неприятным. Он с первого взгляда определил мой статус.

Я подошла к прилавку. Сердце колотилось так, что, казалось, он его слышит. Спокойно, Ольга. Ты заключала сделки на сотни тысяч. Этот мелкий лавочник – не ровня тебе.

– Я хочу продать одну вещь.

– Покажи, – он лениво протянул руку.

Я достала сверток, развернула его и положила медную застежку на пыльный прилавок.

Он поднял ее двумя пальцами, поднес к глазам, повертел. Его губы скривились в презрительной усмешке.

– Медь. Старая. Потертая.

– Это ручная работа, – мой голос прозвучал ровно и холодно. – И медь хорошего качества. Тяжелая.

Он хмыкнул, бросив застежку обратно на прилавок. Она звякнула жалобно и одиноко.

– Две медные монеты. И то из жалости к твоему положению.

Две монеты. Я не знала местных цен, но интуитивно чувствовала – это грабеж. Этого не хватит даже на самый маленький мешок муки.

– Десять, – сказала я, глядя ему прямо в глаза.

Он расхохотался. Громко, неприятно.

– Десять? За этот хлам? Девочка, ты в своем уме? Это просто кусок меди. Его цена – цена лома.

– Вы видите тонкую работу, – я ткнула пальцем в застежку. – Каждая прожилка вырезана. Это не штамповка. Мастер потратил на нее не один час. Только за работу она стоит не меньше пяти монет. Плюс вес металла. Моя цена – десять.

Его смех утих. Он снова посмотрел на меня, на этот раз с удивлением. Он ожидал слез, мольбы, но точно не делового тона от оборванной вдовы.

– Откуда такая девчонка, как ты, разбирается в работе по металлу? – с прищуром спросил он.

– У моего покойного мужа были золотые руки, – я не моргнув глазом соврала, вкладывая в эту ложь всю память Элис о Роланде. – Он научил меня ценить хороший труд. Десять монет.

– Пять, – бросил он. – И это мое последнее слово.

Пять. Это уже лучше. На это уже можно что-то купить. Но я видела по его глазам, что это не предел. Он все еще пытается меня продавить.

Я молча взяла застежку со стола и снова завернула ее в тряпицу.

– Что ты делаешь? – спросил он, нахмурившись.

– Вы не цените хорошую вещь, сударь, – я развернулась, чтобы уйти. – Поищу другого покупателя. Того, у кого глаз наметан получше.

Каждый шаг к двери был пыткой. Мой блеф был отчаянным. А если в городе нет другого скупщика? А если он просто позволит мне уйти? Тогда все. Крах.

Я уже взялась за ручку двери, когда за спиной раздалось его ворчание:

– Стой, языкастая.

Я медленно обернулась.

Он смотрел на меня со смесью раздражения и… уважения?

– Семь. Семь медяков. И клянусь бородой гнома, больше не дам ни гроша.

Я выдержала паузу, мысленно подсчитывая. Семь. Этого должно хватить. На муку. На дрова. И может, даже останется на щепотку соли. Я очень надеялась на это.

– Хорошо, – я кивнула и подошла обратно к прилавку, снова выкладывая застежку. – Семь.

Он отсчитал на прилавок семь тусклых медных монет. Они выглядели как настоящее сокровище. Я быстро сгребла их в ладонь, чувствуя их тяжесть и тепло.

– Всего доброго, – бросила я и, не оглядываясь, вышла из лавки.

На улице меня ждал Тобиас. Он смотрел на меня с такой надеждой, что у меня перехватило дыхание.

Я присела перед ним и разжала кулак. На моей ладони лежали семь монет.

– Получилось? – прошептал он.

– Получилось, – я улыбнулась, и на этот раз это была улыбка настоящей, чистой победы. – А теперь, мой юный защитник, мы идем за покупками.

Я крепко сжала монеты в руке. Это был наш шанс. Выстраданный, выторгованный, оплаченный памятью. И я не собиралась его упускать.