Текст книги "Пекарня маленьких радостей (СИ)"

Автор книги: Фиона Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 6

Семь медяков в руке казались тяжелее золота. Это был не просто металл, а билет в новую жизнь, купленный ценой единственного ценного воспоминания. Я смотрела на встревоженное лицо Тобиаса и понимала – назад дороги нет. Только вперед.

– Ну что, партнер, – я подмигнула ему, пряча монеты в карман. – Куда отправляемся в первую очередь? Без чего не бывает хлеба?

Он задумался на секунду, смешно наморщив нос.

– Без муки!

– Точно! Значит, нам нужна лавка мельника. Ты знаешь, где такая?

– Конечно! – он тут же схватил меня за руку, увлекая за собой в гущу рыночной толпы. – Она вон там, за рядами с овощами! У мельника Ганса всегда пахнет хлебом!

Он тянул меня за собой с такой энергией, что я едва поспевала. Его маленькое тельце излучало волнение и предвкушение. Он поверил в меня. И это было страшнее всего.

Лавка Ганса оказалась именно такой, как я себе представляла: все – от прилавка до самого хозяина, грузного мужчины с пышными усами, – было покрыто тонким слоем белой мучной пыли. В воздухе стоял густой, сладковатый запах свежесмолотого зерна.

– Доброго дня, вдова Элис, – Ганс смахнул муку с прилавка и посмотрел на нас с плохо скрываемым удивлением. Очевидно, Элис давно здесь не появлялась. – Чем могу помочь?

– Мне нужна мука, мэтр Ганс, – я постаралась, чтобы мой голос звучал уверенно, а не как у голодной оборванки. – Самая лучшая, какая у вас есть. Пшеничная.

Его густые брови поползли на лоб.

– Лучшая? Белая? Она дорогая, Элис.

– Я знаю. Сколько стоит небольшой мешок?

Он окинул нас оценивающим взглядом, задержавшись на нашей потрепанной одежде.

– Три медяка за меру.

Три медяка. Почти половина нашего состояния. Я на мгновение засомневалась. Может, стоило взять муку попроще, ржаную? Она наверняка дешевле. Но тут же отогнала эту мысль. Чтобы вырваться из нищеты, нужно было начинать с качества. Посредственный продукт принесет посредственный доход, которого едва хватит на выживание. Только лучшее.

– Хорошо. Мне одну меру, – я достала из кармана три монеты и положила их на прилавок. Они звонко стукнулись о дерево.

Ганс, кажется, удивился еще больше. Он молча взял монеты, проверил их на зуб и, убедившись, что они настоящие, скрылся в задней комнате. Через минуту он вернулся, неся на плече туго набитый мешок из плотной ткани. Он был не очень большим, но для начала – более чем достаточно.

– Держи, – он с глухим стуком опустил мешок на прилавок. – И удачи тебе, Элис. Роланд был хорошим человеком.

Его слова были сказаны без жалости, а с каким-то простым, человеческим сочувствием.

– Спасибо, мэтр Ганс, – кивнула я, перехватывая мешок. Он был тяжелым. Руки тут же предательски задрожали от напряжения.

Тобиас, видя это, тут же подскочил ко мне.

– Давай я помогу, мама!

– Ты уже помогаешь, – я улыбнулась ему. – Ты – мой главный вдохновитель.

Мы вышли из лавки. Теперь дрова.

– Где здесь торгуют дровами, Тоби?

– На заднем дворе, за кузницей! – он снова взял на себя роль гида.

Дрова продавал угрюмый мужик с топором за поясом. Он торговался не так охотно, как скупщик, но и не пытался обмануть. За два медяка мы получили приличную охапку сухих, звонких березовых поленьев. Еще одну монету я потратила на фунт соли и маленький горшочек с дрожжами у торговки пряностями.

Когда мы двинулись в обратный путь, наш капитал составлял всего одну медную монету. Но я тащила тяжелый мешок с мукой, а Тобиас гордо нес в руках соль и дрожжи. Мы возвращались не с пустыми руками, уже хорошо…

***

Дома мы первым делом перетащили все в пекарню. Мешок с мукой я поставила в самый сухой угол, а дрова аккуратно сложила у печи.

– Ну что, – я потерла руки, глядя на нашего каменного гиганта. – Самый ответственный момент. Нужно разжечь огонь.

– Я умею! – тут же вызвался Тобиас.

– Сегодня это сделаю я, – мягко остановила я его. – Огонь в большой печи – это не то же самое, что в очаге. Тут нужно быть очень осторожным. А ты будешь моим главным наблюдателем.

Я заложила в устье печи немного сухой щепы, которую мы купили вместе с дровами, сверху положила несколько поленьев потоньше. Затем взяла кресало и кремень. Раз. Второй. На третий раз искра упала на трут, и он задымился. Я осторожно раздула огонь, и скоро маленькие язычки пламени весело заплясали на дровах.

– Получилось! – выдохнул Тобиас.

– Это только начало, – сказала я, подкладывая еще дров.

Я знала, что старую, холодную печь нужно прогревать медленно, постепенно увеличивая жар. Но уже через десять минут что-то пошло не так. Вместо того чтобы уходить в трубу, густой, едкий дым повалил прямо из устья печи в помещение.

– Мама, дым! – закашлялся Тобиас, закрывая лицо руками.

– Вижу! – я замахала на него, отгоняя к выходу. – Выйди на улицу, быстро!

Комнату за считанные секунды заволокло серой, удушливой пеленой. Глаза слезились, дышать стало невозможно. Я выскочила вслед за Тобиасом во двор, жадно глотая свежий, холодный воздух. Из открытой двери пекарни валил густой черный дым, как из пасти дракона.

– Что случилось? – испуганно спросил Тобиас, прижимаясь ко мне.

Несколько соседей, привлеченные дымом, высунулись из своих домов. Послышались смешки.

– Гляди-ка, вдовушка Элис решила коптильню открыть!

– Мужа в могилу свела, теперь и дом спалит!

– Да что с нее взять, свихнулась от горя…

Я слышала их слова, и щеки горели от стыда и злости. Я обняла Тобиаса, который уже был готов расплакаться, и постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Ничего страшного не случилось, милый. Просто… дымоход засорился. Пока печь не топили, там, наверное, птицы гнездо свили или просто сажа скопилась.

– И что теперь делать? – он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах стоял вселенский ужас. Наш план рушился на его глазах.

– Теперь, – я выпрямилась, бросив вызывающий взгляд на хихикающих соседей, – теперь мама полезет на крышу!

Они тут же замолчали, уставившись на меня с открытыми ртами. Женщина на крыше? Вдова? Это, видимо, выходило за все рамки приличий в этом мире.

Но мне было плевать.

– Тоби, оставайся внизу. Если я что-то крикну, будешь мне отвечать, хорошо?

– Мама, не надо! Это опасно! Ты упадешь! – он вцепился в мою юбку.

– Не упаду, – я ласково потрепала его по волосам. – Я очень осторожно. Все будет хорошо.

Я нашла старую приставную лестницу у сарая. Она была хлипкой и скрипучей. Каждый шаг вверх отдавался протестующим скрипом. Сердце сжималось от страха. Я никогда в жизни не лазила по крышам. Но сейчас выбора не было.

Крыша была покатой, покрытой старой, замшелой черепицей. Я ползла к трубе на четвереньках, как кошка, цепляясь за каждый выступ. Ветер трепал волосы и юбку, пытаясь сбросить меня вниз. Внизу, как маленькая точка, стоял Тобиас, задрав голову. Его испуганное лицо придавало мне сил.

Наконец я добралась до трубы. Заглянула внутрь. Так и есть. Почти наглухо забито какой-то смесью из веток, старых листьев, перьев и сажи. Настоящая пробка.

– Так, а чем это вычищать? – пробормотала я себе под нос.

Нужен был какой-то шест. Я осторожно сползла обратно на землю под облегченный вздох Тобиаса.

– Там засор, – констатировала я. – Нужна длинная палка.

Мы нашли в сарае старый, но крепкий шест. И я полезла на крышу снова. На этот раз было не так страшно.

Работа была отвратительной. Я тыкала шестом в дымоход, и оттуда летела черная, жирная сажа, которая тут же покрывала мне лицо, руки и одежду. Я кашляла, чихала, но упрямо долбила и долбила эту пробку. Наконец, с глухим стуком, засор поддался и рухнул вниз, в печь. Я еще несколько раз поорудовала шестом для верности, а потом, черная как трубочист, но довольная, сползла вниз.

Тобиас, увидев меня, сначала испугался, а потом рассмеялся.

– Мама, ты вся черная!

– Это боевая раскраска, – отшутилась я, вытирая лицо, отчего оно стало еще грязнее. – Зато теперь все должно получиться.

Я выгребла из печи кучу мусора, который вывалился из трубы, и снова разожгла огонь. На этот раз дым, немного покружившись, послушно устремился вверх, в трубу. Победа!

Но радоваться было рано. Дрова, которые мы купили, были сухими. Но те, что лежали в поленнице, были сырыми. Их нужно было просушить.

– Так, план меняется, – сказала я Тобиасу, который с восхищением смотрел на ровное пламя в печи. – Сегодня печь мы будем просто греть. Чтобы она просохла. А все сырые дрова мы перетаскаем в дом и сложим у очага. Пусть сохнут.

Он немного расстроился, что хлеба сегодня не будет, но послушно принялся помогать мне таскать дрова.

К тому времени, как мы закончили, уже стемнело. Мы сидели в доме у ярко пылающего очага, окруженные поленницей сырых дров. В пекарне тоже горел огонь, медленно и верно прогревая каменные бока печи. Мы съели остатки утренней похлебки, и она показалась нам верхом кулинарного искусства.

Тобиас, уставший за день, быстро уснул прямо на полу у огня, положив голову мне на колени. Я сидела, глядя на огонь, и гладила его мягкие волосы. День был ужасным. Провальная растопка, насмешки соседей, рискованная вылазка на крышу. Я была грязной, уставшей, и все мое тело болело от непривычной работы.

Но я была счастлива.

Счастлива, как не была уже очень давно. Даже в прошлой, успешной жизни. Потому что сегодня я не просто боролась с обстоятельствами. Я побеждала. Каждый шаг – от продажи застежки до прочистки дымохода – был маленькой, но такой важной победой.

Я перенесла сонного Тобиаса на лежанку, укрыла его накидкой. А сама тихонько вышла во двор.

Ночь была холодной и ясной. В черном небе сияли незнакомые, яркие звезды. Я подошла к пекарне. Из трубы вился тонкий, ровный дымок. Я заглянула внутрь. Угли в печи тлели ровным, красным жаром, наполняя помещение сухим, уютным теплом.

Печь была жива.

Я прислонилась лбом к теплому кирпичу. Давай печка, не подведи! Ты моё обещание. Обещание теплого дома, сытной еды и новой жизни.

И завтра. Завтра я обязательно испеку наш первый хлеб!

Глава 7

Я проснулась до рассвета. Не от холода или голода, как в первый день, а от внутреннего толчка, от нетерпения, которое гудело под кожей. Сегодня. Сегодня все должно было начаться.

Я выбралась из-под колючей накидки, стараясь не разбудить Тобиаса. Он спал, свернувшись калачиком, и во сне его лицо было таким безмятежным, что я невольно улыбнулась. Никаких теней страха и голода. Я осторожно подожгла лучину от тлеющих углей в очаге и на цыпочках выскользнула во двор.

Утро было серым и промозглым, с низкой туманной дымкой, цеплявшейся за покосившийся забор. Но из трубы пекарни все еще вился тоненький, едва заметный в предрассветных сумерках дымок. Я толкнула дверь.

Внутри меня встретило благословенное тепло. Сухое, глубокое, исходящее от остывающих камней печи. Запах сырости и забвения почти выветрился, уступив место чистому запаху горячего камня и золы. Наша печь была жива. Она дышала.

Я зажгла от лучины пару свечных огарков, которые нашла вчера в доме, расставила их по углам. Их дрожащий свет выхватил из полумрака отмытые столы, аккуратно сложенные инструменты, мешок с мукой в углу. Это было уже не просто заброшенное строение. Это была моя мастерская.

Первым делом – за тесто. Основа основ.

Я принесла из дома ведро чистой, отстоявшейся воды. Нашла ту самую треснувшую миску. Для замеса она не годилась, но отмерить воду – вполне. Затем я подошла к главному сокровищу – мешку с мукой. Я развязала его с трепетом, словно открывала сундук с пиратским золотом.

Запустила в него руки.

Мука была тонкого помола, шелковистая, чуть кремового оттенка. Она прохладной струйкой потекла сквозь мои пальцы. И в этот момент что-то щелкнуло. Память моих прошлых рук, проснулось. Я забыла про холод, про боль в натруженных мышцах, про страх. Осталась только я и мука.

Я отсыпала в дырявую дежу – деревянное корыто – приличную горку. Затем достала драгоценный горшочек с дрожжами. Открыла. Понюхала. Запах был правильный – чуть кисловатый, хлебный. Значит живые. Я развела щепотку в теплой воде, добавила ложку муки. Опара. Пусть проснутся, оживут.

Пока дрожжи просыпались, я занялась инструментами. Ржавый скребок я вчера долго терла песком, и теперь он был хоть и некрасивым, но гладким. Треснувшую миску я решила использовать только для сухих ингредиентов. А вот дежа… Дыра в дне была проблемой. Я нашла в доме чистую тряпицу, смочила ее и плотно заткнула щель снаружи. Колхоз, конечно, но на первый раз сойдет.

Опара в миске запузырилась, покрылась шапочкой. Пора.

Я вылила ее в лунку в муке, добавила соль, теплую воду. И начала месить.

Сначала было неудобно. Руки Элис были слабыми, не привыкшими к такой работе. Мышцы на предплечьях горели огнем. Тесто было липким, непослушным, норовило размазаться по столу и рукам. Но я не сдавалась. Я месила.

Вперед, назад, повернуть, сложить. Я вкладывала в этот кусок теста всю свою злость на судьбу, все свое отчаяние, всю свою отчаянную надежду. Мои руки двигались сами. Они помнили. Они знали, что делать. Они знали, как из простой смеси муки и воды рождается чудо.

– Мама?

Я вздрогнула, оторвавшись от работы. На пороге пекарни стоял заспанный Тобиас, тер кулачком глаза. Он был укутан в мою накидку.

– Что ты делаешь?

– Доброе утро, соня, – я улыбнулась ему, не прекращая месить. – Я готовлю завтрак.

Он подошел ближе, с любопытством глядя на мои руки, по локоть измазанные в тесте.

– Это хлеб?

– Это будущий хлеб. Сейчас это просто тесто. Его нужно долго месить, чтобы он стал сильным.

– Папа тоже так делал, – тихо сказал он, садясь на табуретку у теплой печи. – Я помню. Он был очень сильный. И всегда давал мне попробовать кусочек сырого теста.

Мои руки на мгновение замерли. Воспоминания Роланда были повсюду. В этой печи, в этой лопате, в памяти его сына. Я не пыталась их прогнать. Я принимала их.

– Хочешь попробовать? – спросила я.

Он энергично закивал.

Я отщипнула маленький кусочек упругого, уже почти не липкого теста и протянула ему. Он осторожно взял его двумя пальцами и отправил в рот.

– Соленое, – вынес он вердикт, тщательно пережевывая. – И пахнет вкусно.

– Скоро будет пахнуть еще вкуснее.

Наконец тесто было готово. Гладкое, эластичное, теплое и живое на ощупь. Я сформировала из него шар, положила в деревянную миску, присыпанную мукой, накрыла тряпицей и поставила в самое теплое место – на скамью у печи.

– А теперь что? – спросил Тобиас.

– А теперь нужно ждать. Тесто должно отдохнуть и вырасти. Оно живое, ему нужно время. А у нас с тобой есть время, чтобы как следует протопить печь.

Следующий час мы подбрасывали в печь дрова. Сухие, березовые, те самые, что мы купили вчера. Они горели ярко, с веселым треском, наполняя пекарню жаром. Каменные своды внутри печи начали белеть от высокой температуры – верный признак того, что она готова.

Тесто тем временем увеличилось вдвое. Пышное, воздушное, оно подняло тряпицу, которой было укрыто.

– Ого! – выдохнул Тобиас. – Оно выросло! Как это?

– Это магия, – подмигнула я ему. – Магия дрожжей и тепла.

Я осторожно выложила тесто на стол, обмяла его, выпуская лишний воздух. Руки двигались уверенно, привычно. Я разделила тесто на две части. Сформовала два круглых каравая. Сделала сверху несколько надрезов старым, но острым ножом. Снова накрыла тряпицей – на последнюю расстойку.

– Уже скоро? – Тобиас нетерпеливо ерзал на табуретке.

– Уже совсем скоро.

Когда караваи снова подошли, я поняла, что настал самый ответственный момент. Нужно было посадить их в печь. Я взяла в руки тяжеленную деревянную лопату. Она была неудобной, громоздкой. Я присыпала ее мукй и кое-как подцепила первый каравай. Он немного помялся, потеряв свою идеальную круглую форму. Ничего. Это не конкурс красоты.

Я поднесла лопату к раскаленному устью печи. Жар ударил в лицо, заставив зажмуриться.

– Тоби, отойди к двери, – скомандовала я.

Резким движением я сбросила хлеб с лопаты на раскаленный под. Шлеп! Есть. Второй пошел следом.

Я тут же закрыла устье печи тяжелой металлической заслонкой. Все. Теперь оставалось только ждать. И молиться всем богам, старым и новым, чтобы я не ошиблась с температурой. Чтобы хлеб не сгорел и не остался сырым внутри.

Мы сидели в тишине. Слышно было только, как потрескивают угли в печи. Тобиас не сводил глаз с заслонки. Я тоже. Минуты тянулись, как часы.

А потом… потом появился запах.

Сначала тонкий, едва уловимый. Запах нагретой муки. Потом он стал гуще, слаще. И вот, наконец, по всей пекарне, а затем и по двору поплыл он. Божественный, ни с чем не сравнимый аромат свежеиспеченного хлеба. Теплый, уютный, обещающий сытость и покой.

Тобиас вскочил на ноги.

– Мама! Пахнет! Как же вкусно пахнет!

– Пахнет, – выдохнула я, и на глаза навернулись слезы. Я сделала это. Я смогла.

Я выждала еще несколько минут, ориентируясь на цвет корочки, который видела в своей голове, и на собственную интуицию. Потом схватила тряпку, отодвинула горячую заслонку и подцепила лопатой первый каравай.

Он был… неидеальным. Далеким от идеала. Один бок был темнее другого, почти подгоревший. Форма получилась кривоватой, какой-то деревенской. Надрезы, которые я делала, расплылись. Он был корявым. Неуклюжим.

Но это был ХЛЕБ.

Настоящий, с румяной, хрустящей коркой, которая потрескивала от перепада температур.

Я вытащила его и положила на деревянный стол. Затем достала второй, такой же неказистый.

Тобиас подбежал к столу и остановился, затаив дыхание. Он смотрел на эти два каравая, как на величайшее сокровище мира. Тоби протянул руку, чтобы дотронуться, но тут же отдернул, обжегшись.

– Горячий!

– Конечно, горячий. Из самой печки, – я не могла перестать улыбаться. – Ему бы остыть немного…

– Нет! – он посмотрел на меня умоляющими глазами. – Мама, пожалуйста! Можно сейчас? Хоть маленький кусочек!

Как я могла ему отказать?

Я взяла нож, и с оглушительным, музыкальным хрустом разрезала один из караваев. Изнутри вырвалось облако ароматного пара. Мякиш был пышным, ноздреватым, чуть сероватым от простой муки, но он пропекся. Он был идеальным внутри.

Я отломила большой, дымящийся кусок и протянула Тобиасу.

– Осторожно, не обожгись.

Он схватил его обеими руками, дуя на пальцы, и откусил. Зажмурился от удовольствия.

– Ммм… – промычал он с набитым ртом.

Я отломила кусок и себе. Обожгла язык, но мне было все равно. Хрустящая, чуть горьковатая от огня корочка. И под ней – нежный, упругий, солоноватый мякиш. Простой, честный вкус. Вкус жизни.

Мы стояли посреди нашей старой пекарни, уплетая горячий хлеб и запивая его холодной водой из кружки. Ни масла, ни сыра, ни супа. Просто хлеб и вода.

И клянусь, в жизни – ни в прошлой, ни в этой – я не ела ничего вкуснее.

Тобиас доел свой кусок и посмотрел на меня сияющими глазами. На его щеках были крошки.

– Мама, – серьезно сказал он. – Это самая лучшая еда на свете!

Я притянула его к себе и крепко обняла, утыкаясь носом в его макушку, пахнущую домом и свежим хлебом.

– Да, милый, – прошептала я. – Самая лучшая.

Глава 8

Мы съели почти половину первого каравая, прежде чем смогли остановиться. Желудки, привыкшие к голоду, были в шоке от такого пиршества. Я сидела на табуретке, привалившись спиной к теплой печи, и смотрела на Тобиаса. Он сидел напротив, счастливо икая, и гладил свой округлившийся животик. Впервые за все время, что я его знала, он выглядел по-настоящему сытым и довольным.

– Мама, а второй мы тоже съедим? – спросил он мечтательно.

Я посмотрела на оставшиеся полтора каравая. Они остывали на столе, и аромат от них все еще наполнял пекарню. Соблазн был велик. Просто съесть все, забыть о проблемах и хотя бы на один день почувствовать себя сытыми и беззаботными.

Но одна-единственная медная монета, одиноко лежавшая в моем кармане, отрезвляла. Этого не хватит на новую муку. А без муки не будет хлеба. И мы снова вернемся туда, откуда с таким трудом начали выбираться.

– Нет, милый, – я покачала головой, поднимаясь. – Второй и половинку этого мы попробуем продать.

Тобиас удивленно посмотрел на меня.

– Продать? Кому?

– Людям в городе. На рынке. Им ведь тоже нужен хлеб. Если мы его продадим, у нас будут деньги, чтобы купить еще муки. И может быть, даже немного овощей на похлебку. Настоящую, густую похлебку.

При упоминании густой похлебки его глаза загорелись.

– С морковкой?

– И с морковкой, и с луком. И может, даже с кусочком мяса, – добавила я, хотя сама в это не очень верила. – Но для этого нам нужно поработать.

– А наш хлеб купят? – в его голосе проскользнула нотка сомнения. – Он же… немного подгорел.

Он был прав. Наши караваи были далеки от идеала. Корявые, с подпаленным боком. Я знала, что на рынке, скорее всего, есть пекари, чей хлеб выглядит куда аппетитнее.

– Знаешь, Тоби, – я присела перед ним, – иногда самое вкусное прячется в не самой красивой обертке. Наш хлеб – честный. Он теплый. Он пахнет домом. И кто-нибудь обязательно это почувствует.

Я и сама не знала, верила ли я в свои слова. Но нужно было пробовать. Любой шанс.

– Что мне делать? – он был готов к новым подвигам.

– Найди в сарае старую тележку. Папину. А я пока заверну хлеб, чтобы он не зачерствел.

Пока Тобиас возился во дворе, я нашла в сундуке самый чистый кусок льняной ткани и бережно завернула в него остывшие караваи. Тележка, которую притащил Тобиас, была под стать всему нашему хозяйству – старая, с рассохшимися досками и одним колесом, которое скрипело так, словно его не смазывали со дня сотворения мира.

Мы погрузили наш драгоценный товар. Я взялась за ручки.

– Ну, с богом, – пробормотала я себе под нос и покатила тележку к воротам.

Скрип колеса был оглушительным. Мне казалось, что вся улица слышит, как вдова Элис везет на продажу свой первый, неказистый хлеб. Я чувствовала на себе взгляды. Те же самые соседи, что вчера смеялись над моим дымом, теперь с любопытством пялились из-за заборов. Я видела в их глазах смесь удивления и насмешки. Я заставила себя поднять голову выше и смотреть прямо перед собой.

Дорога до рынка показалась мне вдвое длиннее, чем вчера. Тележка была тяжелой, руки гудели, а каждый скрип колеса отдавался уколом стыда в сердце. Мне приходилось тащить эту развалюху по грязным улицам, чтобы продать пару булок хлеба. Это было… унизительно.

Но потом я смотрела на Тобиаса, который шел рядом, изо всех сил стараясь сохранять важный вид, и стыд отступал. Я делала это не для себя. Я делала это для него.

Когда мы наконец добрались до рыночной площади, я растерялась. Где встать? Все лучшие места, конечно, были заняты. Вот раскинул свой шатер мэтр Ганс, тот самый мельник. У него на прилавке горой возвышались пышные, идеально круглые, присыпанные мукой караваи. Рядом торговала краснощекая женщина, ее лоток ломился от сладких булочек с маком и медовых пряников, источавших умопомрачительный аромат. Чуть поодаль стоял еще один пекарь, его хлеб был темным, ржаным, с хрустящей, потрескавшейся корочкой.

Их товар был красив. Их прилавки были добротными. У них были свои покупатели, которые подходили, здоровались, привычно протягивали монеты.

А у меня… у меня была скрипучая тележка и полтора корявых каравая.

– Мама, куда мы встанем? – тихо спросил Тобиас, чувствуя мою нерешительность.

– Куда-нибудь… на край, – пробормотала я, толкая тележку в самый конец ряда, где уже почти никого не было. Здесь торговали какой-то зеленью старушки и сидел босой мальчишка, продавая пучки хвороста.

Я сняла с хлеба ткань, расстелила ее на тележке и выложила свой товар. На фоне идеальных караваев конкурентов мой хлеб выглядел просто жалко.

И началось ожидание.

Люди проходили мимо. Бросали на меня и мою тележку беглый, равнодушный взгляд и шли дальше, к привычным, проверенным пекарям. Некоторые задерживались на мгновение, но, рассмотрев мой подгоревший каравай, кривили губы и ускоряли шаг.

Тобиас сначала пытался зазывать покупателей.

– Свежий хлеб! Теплый хлеб! – кричал он тоненьким голоском, но его никто не слушал.

Через час он устал и приуныл. Он сел на землю, прислонившись к колесу тележки, и молча смотрел на проходящие мимо ноги.

Пекари-конкуренты тоже заметили меня. Краснощекая булочница, фрау Марта, как я услышала ее называли, громко разговаривала со своей соседкой, то и дело поглядывая в мою сторону.

– Ты посмотри на нее, – шипела она, достаточно громко, чтобы я слышала. – Вдова Роланда. Совсем с ума сошла. Кто ж такие угольки купит? Позорище одно.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось подойти и высказать ей все, что я о ней думаю. Но я промолчала. Драка на рынке – это последнее, что мне было нужно. Я просто стояла, окаменев от стыда и бессилия, и делала вид, что не слышу.

Солнце поднялось выше. Стало жарко. Мой хлеб, который утром был таким свежим и ароматным, начал черстветь на ветру. Надежда таяла с каждой минутой. Я уже была готова сдаться. Собрать свои непроданные караваи и уйти домой, признав поражение.

Именно в этот момент ко мне подошла старушка.

Она была маленькая, сгорбленная, в темном платке и потертой шали. Ее лицо было покрыто сеткой глубоких морщин, а глаза, выцветшие от времени, смотрели с какой-то тихой печалью. Она остановилась у моей тележки и долго молча смотрела на хлеб.

– Это ты, дитя, испекла? – спросила она наконец. Голос у нее был тихий, шуршащий, как осенние листья.

– Я, мэтр, – кивнула я, не ожидая ничего хорошего. Сейчас и она скажет, что это угольки.

– Пахнет хорошо, – сказала она, наклонившись и принюхавшись. – Как у моей матери пахло, когда она из печи хлеб доставала. Тоже не всегда ровный получался, зато вкусный.

Она посмотрела на Тобиаса, который все так же сидел у колеса, потом снова на меня. Ее взгляд был не насмешливым, не презрительным. В нем была… жалость. Добрая, не унижающая жалость.

– Тяжело тебе, поди, одной с мальцом, – вздохнула она. – Роланд-то… ох, беда, беда.

Она, видимо, знала Элис и ее историю.

– Мы справляемся, – тихо ответила я.

– Вижу, что справляетесь, – она кивнула на хлеб. – Руки у тебя есть, это главное. А остальное приложится. Сколько просишь за каравай?

– Две… две медные монеты, – назвала я цену наугад.

Она не стала торговаться. Полезла в складочки своей юбки, достала маленький узелок, долго развязывала его дрожащими пальцами. Отсчитала две маленькие, почти стершиеся от времени монетки.

– Дай мне вот этот, который побольше.

Я взяла самый большой кусок – ту самую половинку от первого каравая – и завернула его в тряпицу. Протянула ей. Она взяла хлеб, а мне в ладонь положила монеты.

– Спасибо, дитя. И пусть боги помогут тебе.

Она развернулась и медленно побрела прочь, прижимая к груди сверток с моим хлебом.

Я смотрела ей вслед, а потом разжала ладонь. На ней лежали две монеты. Мои. Первые. Заработанные.

Они были доказательством того, что я не зря все это затеяла. Что мой труд, пусть и несовершенный, чего-то стоит. Что я могу. Могу прокормить своего сына.

Я опустилась на корточки рядом с Тобиасом.

– Смотри.

Я показала ему монеты.

Он поднял на меня глаза, и в них блеснули слезы. Но это были не слезы отчаяния.

– Купили? – прошептал он.

– Купили, – я улыбнулась ему, и по моим щекам тоже покатились слезы. – У нас получилось, Тоби. У нас получилось.

Мы сидели на грязной рыночной площади, рядом со своей убогой тележкой, на которой лежал последний, никому не нужный каравай. Мы плакали и смеялись одновременно.

И это была наша первая настоящая победа. Пусть маленькая. Пусть выстраданная. Но она была. И она давала силы идти дальше.