Текст книги "Проклятый манускрипт"
Автор книги: Филипп Ванденберг
Жанр:
Исторические приключения
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)
Она обняла голову Опенка, затем поцеловала его в лоб и стремительно вылетела на улицу.
Со слезами на глазах Афра пересекла Капитульный двор. И тут она услышала позади себя голос Опенка:
– Афра, вы кое-что забыли!
Афра испугалась, когда услышала свое имя на площади.
Она повернулась.
Опенок чем-то размахивал над головой. Пергамент!
Она медлила несколько мгновений, не хотела возвращаться. Не хотела больше иметь ничего общего ни с пергаментом, ни со своим прошлым.
Но пока она размышляла, Опенок ее догнал и всунул ей пергамент прямо в руку.
– Почему? – спрашивал он дрожащим голосом и проникновенно смотрел на Афру, как будто мог прочесть ответ в ее мокрых от слез глазах.
Афра покачала головой.
– Почему? – повторил он более настойчиво.
– Поверь мне, так будет лучше.
Она засунула пергамент себе в корсет и сняла кольцо. Быстрым движением Афра протянула кожаный шнурок с кольцом Якобу.
– Оно принесет тебе удачу, – прошептала она в слезах. – И будет напоминать обо мне всегда. Будь уверен, я тебя никогда не забуду. – Последний раз взглянула Афра на своего сына. Затем, обернувшись, побежала по направлению к Рыбному переулку, как заколдованная. Ее сердце вырывалось из груди. Она не видела людей, которые смотрели ей вслед, качая головами и ожидая появления преследователя. Ничего не видя в своем замешательстве, она наталкивалась на незнакомых людей. Афра была настроена к ним враждебно, не понимая, почему стыдится себя, себя и своего прошлого.
Должна ли она была рассказать Опенку все, выдать себя? Внутренний голос говорил, что нет. У Опенка была счастливая жизнь. Зачем осложнять все своим и его прошлым? Если она сбережет тайну, юноша никогда не узнает, кто были его настоящие родители. Разве так будет хуже?
Глава 12
Горсть черного пепла
Год близился к концу, темнеть начинало рано. Из городских кабаков доносились шум и пение. Трактирщики Констанцы – вот кто получил главную выгоду от проведения церковного Собора. Едва вечерело, как в трактирах нельзя было найти свободного места, и тому были причины. Повинуясь нужде и собственной выгоде, честные горожане сдавали постели дважды за одну ночь: с вечера до полуночи и с полуночи до утра, так что люди были вынуждены проводить полночи где-нибудь в одном из многочисленных трактиров.
Коротать время помогали шуты, бродячие артисты и певцы. Больше всего нравились певцы, развлекавшие выпивох утробными звуками и хрипами. Особой популярностью пользовался некий Венцель фон Венцельштайн, певец из Богемии, привлекавший к себе внимание самыми разными способами: он пел нескладные песни с двусмысленными текстами, примерно такие: «Девчонка-девчонка, помой свою щелку, а то ни один мальчонка не придет на свидание». Многочисленные драки в трактирах стоили бродячему певцу уха и левого глаза. Так что он был отнюдь не красив. Но, повинуясь необъяснимому закону природы, по которому самым уродливым мужчинам достаются самые прекрасные женщины, Венцеля сопровождала Лиоба, восточная красавица, время от времени танцевавшая на столах и, как говорили, во время представлений охотно терявшая свои наряды.
Бродячие певцы и артисты, проезжавшие через город, занимались и другими доходными делами. Они передавали вести, в устной и письменной форме. Поэтому было далеко не случайностью, что Венцель фон Венцельштайн пел возле двери Афры, когда она, опустошенная, возвращалась после встречи с Опенком. Она не обратила на неприглядного певца и его прекрасную спутницу ни малейшего внимания, когда тот вдруг перестал петь и обратился к ней:
– Вы наверняка Афра. У меня есть для вас послание.
Мысленно Афра все еще переживала встречу с Опенком. Она казалась себе недостойной и бесхарактерной, и ей совершенно не хотелось уделять внимание чужому певцу. Но тут ей пришла в голову мысль: откуда певцу известно ее настоящее имя?
И пока она тщетно искала ответ, пока всматривалась чужаку в лицо, припоминая, не встречалась ли с ним раньше, тот расценил ее молчание как согласие и продолжал:
– Меня послал некий Ульрих фон Энзинген, богатый и к тому же щедрый господин, что совсем не само собой разумеется в этих кругах. Кстати, меня зовут Венцель фон Венцельштайн, если вы обо мне еще не слышали.
Одноглазый певец шаркнул ногой, что в его исполнении и при его ужасной внешности выглядело довольно смешно. Кроме того, когда он так преувеличенно себя чествовал, в его голосе проскальзывали странные звуки, словно Венцель наступил кошке на хвост.
– Мне не о чем говорить с мастером Ульрихом, – беспомощно ответила Афра. Она понимала, что странный посланник загнал ее в ловушку, и предчувствовала, как это уже часто и не напрасно бывало, западню.
– Должен сказать, – продолжал Венцель фон Венцельштайн, скорее напевая, чем говоря, – что вы должны простить ему его поведение. За мастером Ульрихом следят. Точнее сказать, некие люди шпионят за ним. Да, именно так он выразился. Он просил передать вам вот это.
Неожиданно Венцель фон Венцельштайн вынул из кармана листок бумаги, сложенный до размеров ладони, который в темноте было почти не виден.
– Если вам не трудно, мастер Ульрих просит передать, что он хотел бы с вами встретиться. Время и место написаны на этом листке бумаги. Вас приветствует Венцель фон Венцельштайн.
Совершенно обессиленная, Афра добралась до своей комнаты. Она взволнованно развернула листок бумаги и пробежала взглядом по аккуратным строчкам. Потом увидела, что руки у нее дрожат.
В доме было неспокойно. Чрезвычайный неаполитанский посол громко выговаривал своему секретарю из-за небольшой оплошности, а его кучер и форейтор, очевидно, развлекались в обществе двух иностранных красоток с громкими голосами.
В жизни каждого человека бывают дни, когда события начинают развиваться помимо его воли. Такой день наступил и для Афры. Едва она улеглась отдыхать, обеспокоенная, мучимая нестройными мыслями, как в двери постучал мастер Пфефферхарт и шепотом объявил:
– Вдова Кухлер, у ворот дома стоят два магистра. Имена называть не хотят. Они сказали, что вы знаете, о чем идет речь. Впустить их?
– Минутку! – Афра поднялась и открыла окно, выходившее на Рыбный переулок. У дверей стояли два хорошо одетых человека. На лицо одного была надвинута шляпа, а другой держал в руке факел. Она тут же узнала его. Это был Иоганнес фон Райнштайн.
– Впустите их! – крикнула Афра в дверь комнаты.
Пфефферхарт удалился. Афра натянула на себя платье. Чуть позже в двери постучали.
– Надеюсь, вы еще не легли спать, – извинился Иоганнес фон Райнштайн приглушенным голосом, – но моему другу, магистру Гусу, ваше сообщение о CONSTITUTUM CONSTANTINI просто не дает покоя.
Спутник Райнштайна не отреагировал. Он молча смотрел на Афру, и вдруг она осознала, кто этот незнакомец, – магистр Ян Гус.
– Вы?! – смущенно воскликнула Афра.
Гус снял шляпу и приложил палец к губам.
– Для всех нас будет лучше, если наша встреча останется в тайне.
Афра сделала знак рукой, приглашая обоих войти. Она тут же полностью проснулась.
– Поймите меня правильно, – начал Гус, когда они сели за маленький столик у окна. – Меня интересует не владение документом, а исключительно его содержание. Райнштайн сказал, что документ находится в этом городе, в потайном месте.
Афра, словно зачарованная, смотрела на богемского ученого. Ее терзали сомнения, она не знала, как себя вести. Но если и существует человек, подумала она, который сохранит тайну забытого пергамента без всякой корысти, то это магистр Гус.
Тем не менее ей стоило немалых усилий подняться, вынуть пергамент из-под мешка с соломой и положить на стол перед Гусом и Райнштайном.
– Как видите, магистр Гус, – сказала Афра с наигранным равнодушием, – пергамент находится даже в этой комнате.
Мужчины молча смотрели друг на друга. Казалось, им было стыдно своей настойчивости. В любом случае, они ожидали чего угодно, но не того, что Афра так просто покажет им документ.
– И вы действительно даже не представляете себе, о чем идет речь в CONSTITUTUM CONSTANTINI? – недоверчиво спросил Гус.
– Нет, – ответила Афра. – Видите, я самая обычная женщина. Своим скромным образованием я обязана моему отцу, библиотекарю. И именно он оставил мне пергамент.
– А ваш отец знал о значении документа?
Афра выпятила нижнюю губу – привычка, которой она пользовалась, когда толком не знала, что ответить. Наконец Афра сказала:
– Иногда я склонна так думать, но потом снова меняю свое мнение. Потому что, с одной стороны, отец сказал, чтобы я воспользовалась этим документом только тогда, когда я не буду знать, что делать дальше. Мол, он стоит очень дорого. С другой стороны, отец повел себя глупо, не использовав такую драгоценность, когда у него были жена и пять дочерей. Но откуда вы вообще знаете, что написано в пергаменте?
Гус и Райнштайн обменялись многозначительными взглядами и ничего не ответили. Но вдруг, словно отбросив все сомнения, Гус схватил светло-серый пергамент и осторожно развернул его.
И остановился. Повертел пергамент в руках. Наконец поднес к мерцающему свету свечи и вопросительно взглянул на Афру.
– Пергамент пуст! – раздосадованно проворчал он.
Райнштайн взял у Гуса пергамент, осмотрел его и пришел к тому же мнению.
– Это только так кажется, – ответила Афра с видом триумфатора. Из своего багажа она вынула пробирку и брызнула пару капель на лежащий на столе пергамент. Растерла их мешковиной. Мужчины молча и с недоверием наблюдали за ней.
Когда на документе стали появляться первые знаки, Гус и Райнштайн поднялись со своих мест. Склонившись над пергаментом, они наблюдали чудо проявления тайного письма.
– Во имя святого Венцеля! – задумчиво и тихо пробормотал Иоганн фон Райнштайн, словно было очень важно не помешать процессу словами. – Ты видел когда-либо что-то подобное?
Гус удивленно покачал головой. Повернувшись к Афре, он воскликнул:
– Ради всего святого, да вы же алхимик!
Афра засмеялась немного иронично, хотя на душе у нее скребли кошки:
– Письмо написано тайными чернилами, и нужна особая жидкость, чтобы проявить его. Мне дал ее один алхимик из монастыря Монтекассино. Она называется «aqua prodigii». Но поторопитесь, если хотите прочесть текст. Потому что стоит ему проявиться, как он тут же исчезнет.
Дрожащей рукой Гус провел по появившемуся из ниоткуда тексту на латыни. Он тихонько шевелил губами, читая про себя строчку за строчкой, и иногда было слышно, как он переводит:
– Мы, Иоганнес Андреас Ксенофилос… в понтификате Адриана И… Яд затрудняет мое дыхание… поручение подписать пергамент… собственной рукой написал…
Гус отложил пергамент в сторону и немигающим взглядом уставился на свечу. Райнштайн, все это время смотревший ему через плечо, опустился на стул и закрыл лицо руками.
Афра сидела словно на угольях. Она горящими глазами смотрела на бледное лицо Яна Гуса. На языке у нее вертелся только один вопрос, но заговорить с Гусом она не решалась.
– Вы знаете, что это означает? – голос Гуса нарушил давящую тишину.
– Простите, – ответила Афра, – я знаю только, что, очевидно, какой-то очень важный документ Папы был подделан монахом-бенедиктинцем. Ну не томите же: какое отношение он имеет к этому документу, к CONSTITUTUM CONSTANTINI?
Чтобы успокоиться, Гус провел правой рукой по своей окладистой бороде, наблюдая при этом за тем, как текст на пергаменте постепенно начинает исчезать. Наконец он приглушенным голосом сказал:
– В истории человечества существуют бесчестные поступки, которые мы даже не можем себе представить, потому что они происходят во имя Всевышнего. Это – один из таких подлых поступков, преступление против всего человечества.
Иоганн фон Райнштайн опустил руки и кивнул в подтверждение слов Гуса.
Потом Ян Гус продолжил:
– Римская церковь, кардиналы, епископы, старшие священники и аббаты и не в последнюю очередь папы – самая богатая организация в мире. Папа Иоанн живет в свое удовольствие, он финансирует князей и королей, и они пляшут под его дудку. Вот только недавно король Сигизмунд просил у римского понтифика взаймы двести тысяч золотых гульденов. Вы когда-нибудь задумывались над тем, откуда берутся деньги у Папы и Церкви?
– Нет, – ответила Афра, – я считала, что богатство Папы в прямом смысле от Бога. Я никогда не осмеливалась думать о том, откуда у Церкви ее богатство, хотя меня воспитывали не очень набожной и опыт общения со священниками у меня был не самый, приятный.
Гус внезапно оживился. Он выпрямился и показал пальцем на окно.
– Так, как вы, думают многие! – взволнованно воскликнул он. – Чтобы не сказать – все христиане. Никто не решается высказать недовольство роскошью и чванством матери Церкви. При этом Господь, когда ходил по земле, учил нас бедности и смирению. Еще многие столетия после его рождения Церковь оставалась очень бедной организацией, где все умирали от голода. А сегодня? На земле столько голодающих, но не среди пап, епископов и кардиналов. Потому что папы постепенно научились прибирать к рукам доходы от церковных приходов, земли и имущества. И когда в восьмом веке возникли сомнения, справедливо ли отбирать чужое имущество и поддерживает ли это Всевышний, Папе – вероятно Адриану II – пришла в голову гениальная и вместе с тем преступная идея.
– Он велел подделать документ! – взволнованно перебила Афра. – Этот самый CONSTITUTUM CONSTANTINI! Но что там написано?
– Это пусть вам объяснит магистр Иоганн фон Райнштайн. Он держал мнимый оригинал CONSTITUTUM CONSTANTINI в руках!
– Во время моих изысканий, – начал магистр, – я обрабатывал документы тайного архива Ватикана. Среди прочих был и CONSTITUTUM CONSTANTINI. В этом документе, подписанном кайзером Константином, восточноримский правитель дарит Западную Европу Папе Сильвестру в благодарность за чудесное излечение от проказы.
– Однако… – взволнованно начала Афра.
Но прежде чем она успела что-либо сказать, Райнштайн продолжил:
– Если посмотреть на существующее положение вещей с этой точки зрения, богатство и владения Церкви принадлежат ей по праву, хотя с моральной точки зрения это и бесчестно. Когда я изучал текст, мне бросились в глаза некоторые неточности. Во-первых, язык, эта типичная церковная латынь нашего времени, существенно отличающаяся от латыни позднего римского периода. Кроме того, речь идет о датах и событиях, происшедших только спустя столетия после составления документа. Это настроило меня очень скептически, но я не решался поставить под сомнение подлинность такого важного документа. Магистр Гус, к которому я обратился в поисках совета, сказал, что вполне вероятно, что CONSTITUTUM – не более чем подделка, но посоветовал держать это открытие в тайне, пока нельзя будет доказать правду. Но теперь, – Райнштайн снова взял пергамент в руки, – в этом уже нет никакого сомнения.
Пока он говорил, перед мысленным взором Афры пробежали последние годы. Внезапно все сошлось. Но счастливее и спокойнее это осознание ее не сделало. Напротив. Раньше она только догадывалась о ценности пергамента. Теперь она точно знала, что на всем христианском Западе нет документа такой важности и такого большого значения.
Вероятно, оставляя этот пергамент, отец хотел как лучше, но Афра сомневалась, осознавал ли он всю величину его значения. Как бы там ни было, она понимала, что больше ничего не может сделать. Потому что в случае с пергаментом речь шла не только об огромном количестве денег; речь шла о фундаменте, на котором стояла вся римская церковь. Оказавшись внезапно у цели своего полного приключений путешествия, Афра почувствовала свою слабость. Ей не хватало сильного плеча, на которое можно было бы опереться. Невольно она вспомнила об Ульрихе фон Энзингене. И если раньше она еще сомневалась, принять ли приглашение Ульриха и поговорить ли с ним, то теперь все сомнения исчезли.
Обратившись к магистру Гусу, Афра задала ему вопрос, в котором звучали беспомощность и страх:
– И что же теперь будет?
Ян Гус и Иоганн фон Райнштайн молча сидели друг напротив друга и смотрели друг другу в глаза, словно хотели свалить ответственность за ответ на другого.
– Для начала сберегите этот страшный документ у себя. Никто не заподозрит, что он у вас, – ответил Гус после долгого раздумья. – Папа Иоанн просил меня завтра прийти к нему для отчета. Вероятно, он снова будет убеждать меня отозвать мои тезисы. Причем этот пергамент подтверждает мое мнение: римская церковь опустилась до шайки чванливых павлинов, жирных толстяков и мерзких сластолюбцев, обогащающихся за счет общественности. Не может быть, чтобы этого желал Господь, проповедовавший на земле скромность и смирение. Мне очень интересно, что скажет этот наместник Бога на земле, когда я расскажу ему о содержании пергамента.
– Он станет отрицать, что такой пергамент вообще существует, – заметил Иоганн фон Райнштайн.
Афра покачала головой:
– Не думаю. Папе Иоанну известно о существовании пергамента. Он узнал об этом благодаря цепочке неудачных совпадений. Когда я, чтобы проявить содержание пергамента, пошла в Ульме к алхимику, я и не подозревала, что Рубальдус – так звали алхимика – окажется шпионом епископа Аугсбургского, который, в свою очередь, является ярым сторонником Папы.
– То есть этот Рубальдус все знает?
– Знал, магистр Гус. Немногим позже Рубальдус умер очень странным образом.
Глаза магистра яростно засверкали, а Иоганн фон Райнштайн обеспокоенно взглянул на Афру.
– Вы знаете, ваша жизнь в большой опасности, вдова Гизела.
– Нет, если вы никому не расскажете о моей тайне!
– Не беспокойтесь, даже на самом жестоком допросе я не скажу ни слова о нашем разговоре, – ответил Гус, и ему хотелось верить. – Только вот, – продолжал он, – если алхимик вас выдал, а исходить нужно именно из этого, то Папа Иоанн не успокоится, пока не заполучит пергамент. А вы должны знать, что такой человек, как Папа Иоанн, готов идти по трупам.
– Может быть, магистр Гус. Но, как показала жизнь, Папа давно понял, что устранение владелицы пергамента ему не поможет, пока он не завладеет самим документом. Кроме того, я вовсе не та, которая якобы владеет пергаментом.
Гус и Райнштайн удивленно переглянулись. Эта женщина начинала их пугать.
– Не та? – спросил Гус. – Это вы должны нам объяснить. Вы же сказали, что вас зовут Гизела Кухлер!
– Гизела Кухлер мертва. Она умерла в Венеции от чумы. Кухлер должна была шпионить за мной. Это задание она получила, кстати, не от Папы, а от организации бывших клириков, которые утверждают, что работают на Папу. На самом же деле они собирались при помощи этого пергамента шантажировать его. Когда я стала свидетельницей смерти Кухлер, мне пришла в голову идея умереть и путешествовать дальше под видом Гизелы.
– Святая Дева Мария! Да вы просто чертовка! – вырвалось у Иоганна фон Райнштайна. Заметив укоряющий взгляд Гуса, он, извиняясь, добавил:
– Простите мои неподобающие слова. Они всего лишь выразили мое удивление. Да сохранит Господь ваше женское коварство.
Гус и Райнштайн ушли далеко за полночь. На следующий день они решили встретиться снова, чтобы обсудить дальнейшие действия.
После беспокойной ночи, которую Афра провела на грани между сном и бодрствованием, мучимая тревожными мыслями, она сломя голову побежала на встречу с Ульрихом фон Энзингеном. Афра то и дело вертела в руках листок бумаги, на котором архитектор написал время и место – самые главные слова: «В полдень, за башней Рейнских ворот. Я люблю тебя».
Афра пришла туда задолго до назначенного времени. Место было выбрано удачно, поскольку возле ворот, находившихся к северу от прихода старшего священника, постоянно было очень людно. Торговцы везли свои товары, запряженные лошади шли по Рейнскому мосту и дальше к улице, ведущей в Радольфсцелль. На таможенном пункте жульничали и торговали. И по-прежнему в город стремились участники церковного Собора. По опыту все знали, что такие соборы длятся годами и в первые месяцы никакие решения не принимаются.
Афра не зря надела самое лучшее платье, заплела волосы в толстые косы, как в первую их встречу в строительном бараке Ульмского кафедрального собора. С тех пор прошло шесть лет, которые изменили всю ее жизнь.
– Афра!
Этот голос она узнала бы из сотни других. Афра обернулась. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, потом бросились друг другу в объятия. Афра сразу же почувствовала исходившее от Ульриха тепло. Она хотела было признаться, что все еще любит его, но потом вспомнила последние дни в Страсбурге, сжала губы и промолчала.
– Я хотел тебе сказать, как мне жаль, – начал Ульрих. – Неудачные обстоятельства возвели между нами стену недоверия. Никто не желал этого – ни ты, ни я.
– Почему ты изменил мне с этой епископской шлюхой? – обиженно прошептала Афра.
– А ты? Бросилась этому негодному епископу на шею!
– Ничего такого не было.
– И я должен тебе поверить?
Афра пожала плечами.
– Трудно доказать что-то, чего не было.
– Вот именно. Как же мне доказать, что я не спал со шлюхой епископа Вильгельма? Все это было заранее продуманной игрой его преосвященства. Теперь я уверен, что мне подлили в вино эликсир, и я постепенно стал терять сознание. Все должно было выглядеть так, словно я развлекался с этой бабой. Но это нужно было только для того, чтобы потом меня шантажировать. Епископ Вильгельм фон Дист пронюхал о существовании пергамента. Он был уверен, что пергамент спрятан где-то у меня. Теперь я знаю, что именно епископ велел арестовать меня по обвинению в убийстве Верингера Ботта.
– А кто же убил его на самом деле?
– Тайная ложа клириков-отступников, которые хотели избавиться от архитектора. Наверное, он слишком много говорил. Кроме того, этот человек в кресле-каталке был недостаточно изворотлив и очень опасен для этих людей. В любом случае, у него была та же каинова печать на предплечье, что и у капюшонника в соборе.
– Я знаю, крест, перечеркнутый наискось.
– Ты знаешь? – Ульрих удивленно посмотрел на Афру. Потом взял ее за руку. Им нужно было опасаться, что их разговор подслушают нежелательные свидетели. Поэтому они пошли на берег реки и немного прошли вниз по течению. – Откуда ты знаешь об этом? – повторил Ульрих свой вопрос.
Афра уверенно улыбнулась.
– Это долгая история, – ответила она, глядя на медленно несущую свои воды реку. Афра все говорила и говорила о своей сумасшедшей поездке сначала в Зальцбург, потом в Венецию, где избежала чумы и откуда уехала Гизелой Кухлер, она рассказала все, что узнала об отступниках – сначала в Венеции, затем в монастыре Монтекассино.
Многое из того, что она говорила, звучало настолько неправдоподобно, что Ульрих останавливался и смотрел Афре в глаза, чтобы удостовериться в том, что она действительно говорит правду.
– А где пергамент сейчас? – спросил он, когда Афра закончила свой рассказ.
Ее недоверие к Ульриху все еще не исчезло до конца. Поэтому она, не глядя на него, ответила:
– В безопасном месте. – И незаметно для Ульриха проверила корсаж. Потом сказала:
– Я долгое время считала, что ты тоже был одним из отступников и у тебя тоже есть эта каинова печать на предплечье.
Внезапно Ульрих остановился. Было видно, что с ним творится. И, закатывая правый рукав, он тихо сказал:
– Так ты думала, что моя любовь к тебе, вся моя страсть были наигранными, что все было из-за презренного металла?
Афра не ответила. Ей было стыдно, и она отвернулась, когда Ульрих протянул ей обнаженную по локоть руку. Наконец Афра взглянула ему в лицо и увидела, что в глазах у него стояли слезы.
– Я кажусь себе очень подлой, – запинаясь, сказала она, – мне хотелось бы, чтобы все повернулось иначе. Но этот проклятый пергамент сделал меня другим человеком. Он разрушил все.
– Глупости. Ты та же, что и раньше, и все так же достойна любви.
Слова Ульриха подействовали успокаивающе на ее измученную душу. Но все же Афра не могла его поцеловать, хотя в данный момент не желала ничего больше.
И пока она терзалась мыслями и проклинала саму себя за то, что не могла прыгнуть выше собственной головы, Ульрих вернул ее к действительности.
– Ты смогла разузнать, какое отношение это имеет к пергаменту? О чем идет речь в этом CONSTITUTUM CONSTANTINI? Я не решился наводить справки, чтобы не навлечь на себя еще больше подозрений.
Афра как раз хотела рассказать о том, что узнала прошлой ночью, когда Ульрих фон Энзинген перебил ее и схватил за руку.
– Вон, смотри, человек в черном плаще! – Он кивнул головой в направлении церкви. – Говорят, что мне мерещатся призраки, но с тех пор, как я приехал в Констанцу, я чувствую, что нахожусь под постоянным наблюдением каких-то темных личностей.
Афра незаметно следила за тем человеком издалека, не спуская с него взгляда. Повернувшись к Ульриху, она спросила:
– А что ты вообще делаешь в Констанце? Только не говори, что искал меня. Потому что, что касается меня, то я приехала сюда совершенно случайно.
Ульрих ответил сразу. Ему было нечего скрывать, поэтому он сказал:
– Я хотел уехать из Страсбурга. Этот город не принес мне счастья. Я потерял тебя. А в тени собора я все время буду помнить о том, что, хотя я и был невиновен, однажды я сидел в темнице. Несмотря на то что мой главный противник, епископ Вильгельм фон Дист, сам находится за решеткой, со Страсбургом у меня связаны самые неприятные воспоминания.
– Епископ Вильгельм, властный церковник, за решеткой? Это звучит просто невероятно!
Ульрих кивнул.
– Его собственный капитул отправил епископа под арест. Вильгельма обвинили в распутном образе жизни. Таким образом, у меня стало в Страсбурге на одного врага меньше, но всего лишь на одного из многих.
– И теперь ты ищешь новый заказ?
– Правильно. Как у архитектора у меня не самая дурная слава. Соборы Ульма и Страсбурга вызывают восхищение во всем мире. Я уже веду переговоры с представителями Милана. Мне предложили закончить строительство миланского собора.
Вдруг Ульрих замолчал, указав глазами на второго человека в черном плаще.
– Будет лучше, если мы расстанемся, – сказал он. – На всякий случай пойдем разными дорогами. Прощай!
– Прощай! – Афре показалось, что ее ударили по голове. Внезапное прощание отняло у нее дар речи. Она всхлипнула. Неужели же это прощание навек? Она беспомощно глядела вслед Ульриху, исчезнувшему в одном из оживленных переулков.
Взволнованная и встревоженная, Афра отправилась в обратный путь. Она специально пошла другой дорогой, чтобы избавиться от возможных преследователей. Мысленно Афра была с Ульрихом. Она была к нему несправедлива, теперь она это знала. Она возлагала на их встречу большие, вероятно, даже слишком большие надежды. Может быть, было уже слишком поздно?
Возле дома в Рыбном переулке Афру ждали двое мужчин. Она была уверена, что одного из них они с Ульрихом видели у Рейнских ворот. Это был Амандус Виллановус.
– Простите, я не хотел бы показаться назойливым, – без околичностей начал он, – но я все еще помню то, что вы сказали, вдова Гизела!
Афра вздрогнула. То, как он произнес ее имя, заставило ее насторожиться.
– Я сказала все, что могло вам пригодиться, – вызывающе ответила она.
– Конечно-конечно! Но чем больше я вспоминаю ваш отчет, тем более невероятным кажется мне, что госпожа Афра унесла с собой пергамент в могилу. После всего того, что я узнал об этой женщине, она кажется мне очень умной и хитрой. Она даже обладала познаниями в латыни, чему завидовала некая аббатиса. Я не думаю, что Афра спрятала документ такого значения в платье, словно индульгенцию за гульден. Вы так не думаете, госпожа Гизела?
Слова отступника очень обеспокоили Афру. По спине пробежал жар, потом холод, и на секунду она даже подумала о том, чтобы убежать. Но потом Афра быстро сообразила, что навлечет на себя таким образом огромное подозрение. Нужно заставить себя успокоиться.
Наконец она ответила, а второй мужчина откровенно разглядывал ее, словно товар, выставленный на продажу.
– Вы, безусловно, правы, магистр Амандус. Если я правильно понимаю вас, вы предполагаете, что пергамент все еще в Венеции?
– Вполне вероятно. Кроме того, существует вероятность, что Афра перед смертью отдала пергамент кому-то другому. – Амандус пристально посмотрел на Афру.
– Вы думаете, что пергамент у меня? – Афра натянуто рассмеялась. – Я польщена, что вы считаете меня настолько хитрой. Но, честно говоря, я даже не знала бы, что с ним делать.
– Чушь, – с нажимом сказал отступник, – об этом я никогда не думал. Но вполне могу себе представить, что Афра когда-либо намекала вам, кому она доверяла больше всего. Попробуйте вспомнить.
– Нет, по крайней мере я об этом не знаю. – Афра сделала вид, что задумалась.
– Есть этот архитектор, Ульрих фон Энзинген, – произнес, хитро ухмыляясь, Амандус Виллановус. – В Страсбурге они жили, как муж и жена, так сказать, во грехе…
– Так и есть, она говорила об этом во время нашего путешествия. Но она еще говорила, что эти отношения по многим причинам окончены. И вообще Афра очень мало упоминала о своей личной жизни. – Внутри Афра вся дрожала. Стоит ли говорить, что встретила Ульриха фон Энзингена? Или лучше промолчать? Вопрос заключался в следующем: узнал ли ее господин Амандус там, у Рейнских ворот?
– Подумайте об этом еще раз! – голос отступника звучал странно. – Вы не останетесь внакладе.
Афра опустила голову и сделала вид, что припоминает все их путешествие в Венецию, день за днем. Но в голове на самом деле было пусто. Она совершенно не представляла, как себя вести. Спустя какое-то время она ответила:
– К сожалению, магистр Амандус, мне не приходит в голову ничего такого, что могло бы вам помочь.
– Очень жаль, – в его словах прозвучала угроза. – Ну, я уверен, что вы все же что-нибудь да вспомните. Мы вернемся. Подумайте хорошенько, иначе…
Отступник предпочел не оканчивать предложение, но Афра почувствовала невысказанную угрозу.
Не прощаясь, только слегка поклонившись, оба отвернулись и исчезли в толпе Рыбного переулка.
На безопасном расстоянии Амандус Виллановус остановился и вопросительно посмотрел на своего спутника.
– И что ты о ней думаешь? – произнес он и сжал губы.
Его спутник цинично ухмыльнулся.
– Это совершенно не та Гизела Кухлер, с которой я говорил в церкви Мадонны дель Орто в Венеции. Это так же верно, как и то, что меня зовут Иоахим фон Флорис.
Хотя они и договорились на следующий день обсудить свою дальнейшую стратегию поведения, в назначенный час Гус не появился. Этот факт и недавняя встреча с отступниками не способствовали тому, чтобы Афра чувствовала себя спокойной.
Когда на следующий день король Сигизмунд, приехавший из Шпайера, с большой помпой въехал в Констанцу и расположился в Риппенхаус, напротив кафедрального собора, Афра воспользовалась неразберихой в городе, чтобы незамеченной отправиться к дому Фиды Пфистер, где остановился Ян Гус. Пергамент был у нее с собой. При этом чувствовала она себя неуютно.