Текст книги "Провинциальный шпион (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Соавторы: Владимир Зингер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8
Здрасьте, я участковый Пупкин

Дурака работа любит, а дурак работе рад. Так говорили, да и сейчас говорят у нас в деревне, возьмись кто-нибудь усердно исполнять пустопорожнюю никчёмную работу. Вот и я – тот самый дурак, не надо даже и в деревню ехать. На улице уже сумерки синеют, а я сегодня по своим делам ещё пальцем о палец не колонул (ишь ты, опять присказка получилась!). Всё чужими хлопотами занимаюсь. А если сегодня ещё и по месту жительства Комарова тащиться, тогда у меня и совсем пропащий день получится. Да ещё в общежитие бежать в форму переодеваться – я же там под участкового «закосить» собираюсь.

Примерно так рассуждал я, возвращаясь с завода. Поэтому легко удалось убедить себя, что заниматься Комаровым сегодня преступно по отношению к собственным необъятным делам, а стало быть и не надо. Да и почиститься маленько бы не мешало. Я стянул с рук перчатки и посмотрел на свои ладони – да уж, зря, получается, я пытался их оттереть снегом, проку оказалось мало. Поначалу казалось, отшаркал основную грязь, а она, оказывается, в перчатках отогрелась и вернулась в первоначальное состояние. Стало быть, и к перчаткам пришёл «песец». Ох, не брякнуть бы такого при Женьке, а то опять начнёт допытываться, откуда это я такие слова достаю липучие. Один раз сказал – и уже всё – от языка не оторвать. Лезут к месту и не к месту.

Я с грустью посмотрел на перчатки – кожаные, вполне ещё пригодные для носки, только в двух местах нитки лопнули. Так я их подшил аккуратно, и дефект почти незаметен. А другие где теперь взять? Хорошие перчатки в магазине не купишь. Их надо «доставать». Как Райкин говорит – «через завсклад, через директор магазин, через товаровед». А у меня среди этого «контингента» связи как-то не налаживаются. Тут ведь лесть нужна, демонстративное пресмыкательство, туманные намёки, что я вам – тоже… А что «я – тоже»? Разве что камеру на южную сторону при удобном случае.

Окончательно убедив себя, что на сегодня причиненного мне ущерба в виде испорченных перчаток и пиджака, да ещё потраченного не в своих интересах времени, уже предостаточно, я решил Комаровым не заниматься. И пусть весь мир подождёт, ну, или хотя бы, товарищ Пантелеев. Спохватился, что опять преждевременную фразу про «мир подождёт» употребил. Совершенно она не в духе социалистического реализма, не дожили мы ещё до такой крамолы. Так что следи «за базаром» даже в мыслях, товарищ Воронцов, велел я себе.

Следующим утром товарищ Пантелеев, против обещания, на связь не вышел. На оперативке сообщение о травме на металлургическом заводе вызвало интерес только одним – национальностью пострадавшего. Мало ли на опасном производстве всякого случается, главное, чтобы криминала не было. А тут какой криминал? – Никакого. Подумаешь, упал человек. А вот то, что японец – такое, конечно, не каждый день случается. С другой стороны, каких только иностранцев на завод не приезжает: из Германии, даже западной, из Вьетнама, из Пакистана, всех не перечислить. Японцев, правда, раньше не попадалось.

После оперативки я полистал материал, отписанный участковым. Ни про какого милиционера в нём не упоминалось – уже хорошо. Мастер Руденко отработал всё, как надо – травмированного обнаружил лично, сразу предпринял неотложные меры, как по инструкции положено. Пришедший в себя Накамото Такаси в своём объяснении показал, что свалился в технологический приямок по собственной неосторожности. В общем, рутина сплошная и милиции неинтересная.

Молчание товарища Пантелеева я воспринял с чувством глубокого удовлетворения. Какие всё-таки в СССР замечательные словесные штампы – бери готовую конструкцию и пользуйся, как при строительстве крупнопанельного дома. И думать не надо – все эти фразы давно освящены применением в газетных передовицах. Вот и «чувство глубокого удовлетворения» оттуда же.

В течение рабочего дня я пару раз появлялся в своём кабинете, но звонков от Пантелеева не было, да и от дежурного не возникло никаких вестей для меня. Поэтому я спокойно поработал над своими делами, а к концу дня переоделся в форму и направился на Комсомольскую.

Дому под номером тридцать девять на этой улице, в котором проживал гражданин Комаров, выпала спорная честь одним из первых встречать гостей города. Ничем не примечательная пятиэтажка из силикатного кирпича, в народе прозванная «стекляшкой» за огромные, во весь первый этаж стеклянные стены магазина, располагалась аккурат напротив железнодорожного вокзала. Вышедший из стен вокзала пассажир переходил через неширокую площадь и попадал в скромных размеров зелёный сквер (это если летом, конечно), разделённый пополам широкой тропой с деревянными скамейками по обочинам. Присевший по каким-то своим надобностям на такую скамейку гость города имел возможность тут же ознакомиться с сопутствующей информацией о том, что «Люська – дура», «здесь был я», «черепане казлы» и прочими животрепещущими сведениями из жизни города, вырезанными на рейках скамеек.

Над крышей дома возвышались огромные буквы, сообщавшие тем же приехавшим, да и другим горожанам, что «Партия – наш рулевой». Как бы продолжая заявленную тему, на газоне неподалёку от дома громоздился металлический щит изрядных размеров со строгим заголовком: «Моральный кодекс строителя коммунизма» и двенадцатью партийными заповедями под ним. Щит был надёжно укреплён на бетонном основании, и сразу становилось понятно – предназначен достоять нерушимым до того самого дня завершения строительства светлого будущего.

Лет через пятнадцать я увижу такой точно щит, может быть даже именно этот на дачном гараже одного своего знакомого. Щит будет выполнять роль части стены гаража.

– А что, – осклабится мой знакомый, – душевная штучка! И наглядно, и полезно. На полстены хватило, не надо на железо тратиться. А потом смотри, – ткнёт он пальцем в поблёкшие буквы, – кто не работает, тот не ест. Справедливо! Тёщу сюда регулярно подвожу – видите, мамаша, партийный завет? Ваши писали. Стало быть что? – Правильно – на грядки, обед отрабатывать!

Сейчас основание этого щита и даже часть текста были обильно завалены снегом, и я так и не узнал, на кого должен обратить свою нетерпимость. Читалось только «нетерпимость к врагам…». В таком виде фраза показалась мне странной – а что, бывает ещё и терпимость к врагам? Но я решил не придираться к великому тексту и проследовал мимо, прямо во второй подъезд означенного дома.

Сейчас мне предстояло сыграть роль участкового инспектора, совершающего рутинный поквартирный обход с целью проверки паспортного режима и знакомства с жителями. Быть изобличённым в подлоге – знаем, мол, нашего участкового: ты – не он, я не боялся. Приличный народ своего участкового, как правило, не знал – повода для знакомства не возникало. А просто так по квартирам и частным домам ходить: здрасьте, я ваш участковый, давайте знакомиться – дело, конечно, нужное, но на практике плохо получающееся.

Вспомнилось: я сам ещё участковым был, иду как-то по участку, (а у меня всё больше бараки на территории да небольшой «частный сектор»), жарко, пить хочется. Дай, думаю, зайду вот в эту деревяшку вроде как по делу – паспортный режим проверить: хорошая отмазка на все случаи жизни. Заодно и жажду утолю. Во двор глянул – собаки нет, тоже хорошо, потому как на собственных штанах испытано: все собаки в частном секторе милицию страсть как не любят. Вот идите вы хоть втроём – штаны будут изорваны только у того, кто в форме. На генетическом уровне это, видимо, у них из поколения в поколение от матерей–дворняжек передаётся.

Зашёл, представился, вопросы формальные позадавал: кто проживает да чем занимается, все ли с пропиской, документик предъявите, ну и всё такое. Хозяйка дома одна. Почему не на работе? – Так в ночь на работу–то. А сам (это про мужа) вот сейчас на работе и есть. Дети в деревне у бабушки. Ладно, говорю, всё хорошо, давайте теперь домовую книгу.

Долго её хозяйка искала, я уж подумал, что надо было сначала напиться попросить. Но нашла. (В каждом частном доме такие книги как зеницу ока берегут, убирают подальше). Листаю её, отметки предшественника ищу. А чернила блёклые – выгорели от времени. Некоторые записи химическим карандашом сделаны, а след от него такой: если послюнявил карандаш – видно, что написано, а нет, так и не разберёшь. Наконец нашёл запись: проверил паспортный режим, нарушений не имеется – участковый уполномоченный и фамилия неразборчиво. А дата! Дата: восьмого – седьмого (месяц – римскими) – пятьдесят седьмого!

Получается, двадцать лет никто из милицейских этой книги не касался. И ничего – мир не рухнул. Я чуть напиться не позабыл. Спрашиваю у хозяйки – и что, вот за всю свою жизнь вы так вот своего участкового и не видели и не знаете? – Нет, не видела, а знать – знаю. Задоров, говорит, Пётр Васильевич. А Задоров Пётр Васильевич никогда на этом участке и не работал. Просто слышала от кого-то, видимо. Вот такие дела.

Во втором подъезде «стекляшки» был относительный порядок, чего обычно не наблюдается в доме с винным магазином. А тут не накурено, не наплёвано. Потолок чистый, без приклеенных к нему обгоревших спичек. Список проживающих в металлической рамке, только не на первом этаже, а на втором (на первом-то этаже квартир нет). Видать, крепкий здесь старший по подъезду обитает.

Нужная мне квартира – на третьем этаже, но сначала я пошёл «разбавлять интерес» на четвёртый этаж. Здрасьте, участковый Пупкин, проверка паспортного режима. И что вы думаете – попал сразу на старшего по подъезду.

Обитую дерматином дверь (признак социалистической зажиточности) открыл мне крепкий дядька лет шестидесяти с обширными залысинами на крупной голове. Он не удивился визиту и спросил, как мне показалось, больше для проформы:

– Так – так -так. И чем я обязан визиту товарища из «органов»?

«Из органов». В моём будущем называть так всех представителей правоохранительной системы постепенно перестанут и даже забудут, что такое обозначение когда-то существовало. Да и сейчас, в семидесятых, такое не часто услышишь, а вот в детские мои годы, я помню, взрослые иной раз вели разговоры «про органы», при этом как правило, слегка понижали голос и придавали ему некую таинственную значительность. Мне по малолетству было совершенно непонятно, как это возможно – работать в органах или чтобы органы кого-то забрали. Взрослые делали страшные глаза, когда я начинал выяснять у них, как это можно забрать в органы и старались перевести разговор куда-нибудь в сторону. Не буди лихо, как говорится.

Минут через пятнадцать я знал все болевые точки вверенного этому дядьке подъезда, не очень уж мне и нужные, если по-честному, и даже получил рекомендации, к кому надо присмотреться повнимательнее. Комарова среди порекомендованных не было. Пора прощаться. Уже на пороге я пожал старшему подъездному руку и похвалил его за содействие, о чём тут же пожалел. Дядька изобразил некий жест, дескать, подожди маленько, и скрылся в глубине жилища, впрочем, тут же вернулся, почему-то в пиджаке.

Долго думать над такой метаморфозой мне не пришлось – на пиджаке блистало с пяток разнообразных значков, среди которых особо выделялись знаки «Дружинник» и «Ударник коммунистического труда». Я всем своим видом выразил всяческое почтение и пожал руку ударника ещё раз. Но это оказалось не всё. Дядька вытащил из кармана пиджака красную книжечку, почти такую же, как моя «ксива», и гордо представил её мне. На красной обложке золотыми буквами было оттиснуто: «внештатный сотрудник милиции», только герба СССР не хватало.

Я ещё раз выразил своё почтение и поинтересовался, у кого он является внештатником. Ответ меня не особо удивил – у Петра Васильевича Задорова, конечно. Что интересно, и на этой территории Пётр Васильевич тоже никогда не работал. Вот дела, подумал я, – дядя Петя и тут успел!

Обойдя ещё несколько квартир, я между делом узнал, что семья Комаровых – люди приличные, не пьющие, обходительные. Сам хозяин инженерствует на металлургическом заводе, жена работает на хлебокомбинате, что находится поблизости, женщина тихая, приветливая, дежурство по подъезду ведёт исправно, дети, два мальчишки, всегда здороваются.

На лестничной площадке я прикинул свои наработки – прелюдию можно и заканчивать, пожалуй. Теперь соседи по подъезду расскажут друг другу, что участковый и у тех был, и у этих, интересовался, не безобразничает ли кто, самогон не гонит ли, при этом ни про кого конкретно не спрашивал. «Размыл интерес» словами Пантелеева. Я помнил его наказ – выяснить обстановку в семье Комаровых на месте и, что главное, обратить внимание на поведение жены Комарова. Вот этим теперь и займёмся.

Дверь мне открыла пухленькая невысокая женщина лет сорока, вполне подходящая, чтобы стать лицом предприятия. Таких обычно рисуют на плакатах про продуктовое изобилие. Я тут же мысленно окрестил её «булочкой». По привычке начал старую песню – здрасьте, участковый такой-то, вот хожу по подъезду, проверяю паспортный режим, всех соседей уже обошёл, теперь ваша очередь.

Показалось мне или нет, только при виде человека в форме вроде как страх плеснулся в глазах «Булочки». Но даже если это было и так, то всего лишь на мгновение. С некоторой насторожённостью она пропустила меня в маленькую прихожую, настолько тесную, что вдвоём стоять там оказалось неудобно. Однако пропускать меня дальше «Булочка» не собиралась, а протиснуться мимо, не вторгшись в её ну очень даже личное пространство, было невозможно. А жаль. Я был бы совсем не против.

И вот тогда участковому нестерпимо потребовалось позвонить. Телефоны в нынешних квартирах, если уж они и были, обычно располагались в прихожей. Причина проста: когда на весь подъезд имеется всего пара-тройка счастливых обладателей такого символа комфорта, то хочешь или не хочешь, все соседи будут ломиться к тебе позвонить «по важному делу». Вот хоть на минуточку. Минуточки тут же затягивались на неопределённое время, и чтобы не испытывать неудобство от постоянного присутствия посторонних людей, аппарат обычно ставили поближе к входным дверям. Здесь же прихожая была настолько мала, что я решил: телефон находится в комнате, что мне и требовалось для того, чтобы осмотреться.

И тут оказалось, что телефона в квартире нет. Ну что ж, нам и это не преграда: я неторопливо раскрыл планшетку (не сдал её после перевода в сыщики, за что даже получил денежный начёт) и стал демонстративно осматриваться, где бы присесть. Не дура же ты, «Булочка», пригласи человека в комнату. На самом деле каждый сотрудник милиции умеет писать в любом положении: на колене, на спине товарища, да хотя бы даже вися книзу головой, но к данному случаю это отношения не имело. Никакие свои таланты я демонстрировать не планировал – мне нужно было пройти в комнату. Гражданка Комарова, наконец, поняла это и засмущалась – что это я? Проходите, товарищ участковый.

Вот, так-то лучше. Планировку квартиры я понял ещё у соседей сверху, здесь меня интересовал антураж. Все признаки благополучия налицо: хрусталь в стенке, ковёр на стене, палас на полу, золотые колечко и цепочка с кулоном на хозяйке. В квартире идеальный до скукоты порядок. Кстати, никакой мужской обуви и одежды в прихожей я не узрел, возьмём себе на заметку.

Александра Александровна (так представилась хозяйка) усадила меня к столу, а сама присела на стульчик в сторонке. Я завёл привычную волынку про паспортный режим, кто здесь проживает, все ли прописаны, кто и где сейчас находится и далее в том же духе. Оказалось, что дети на боксе – в секцию ходят, а муж ещё с работы не пришёл.

Вот оно как! По словам странной дамы он уж несколько дней, как пропал, а тут мне на голубом глазу заявляют, что муж с работы не пришёл! Интересно, однако! Я пристально, дескать, нам всё известно, посмотрел на хозяйку и понял, что она отчаянно трусит. Не надо быть сверхпсихологом, чтобы понять это: глаза бегают, на щеках красные пятна, совсем не похожие на здоровый румянец, который я наблюдал при входе в квартиру, а руки бесконтрольно теребят подол халата, от чего он приоткрыл то, что посторонним видеть вовсе не полагается.

Не выдержав моего взгляда, «Булочка» с возгласом: «Ой, у меня же молоко!» выскочила на кухню. И даже дверь закрыла, за дверью – тишина и никакого посудного бряканья. Уж не наделала бы себе чего-нибудь, потом с ушей будет не стрясти. И я ринулся следом.

Никакого молока на плите, конечно, не было. «Булочка» стояла лицом к окну и даже не повернулась на звук открывающейся кухонной двери.

– Зачем вы пришли? – глухо спросила она.

Ну вот, самое время дожимать. А упустишь момент – и всё. Второй удачи в таких случаях почти не бывает. Опомнится и будет нести какую-нибудь околесицу и клятвенно божиться, что всё так и есть, а то уйдёт в тупую молчанку, и тогда опять будет тот самый «песец». Только вот у меня наказ – снять реакцию на появление сотрудника милиции, составить своё мнение – и только, без никакой самодеятельности. Ситуацию не форсировать. Не послушаюсь, так мне же ещё и «прилететь» может – скажут, что испортил что-нибудь товарищам из «конторы». Хуже нет, чем таскать каштаны из огня для других – не мной это правило открыто.

– Так я уже сказал. Паспортный режим, – начал я, – но если у вас что-то произошло и вам нужна помощь, вы расскажите, не стесняйтесь.

Ох, Воронцов, лезешь ты за флажки, не твоё это дело, – просквозила здравая мысль. Я её тут же растоптал.

– Поругались мы с Серёжей… – хозяйка повернулась ко мне. Взгляд лихорадочный, но глаза сухие. – Сильно поругались, и он ушёл. Вот уж несколько дней как. И ночевать не приходит.

Теперь женщину не остановить. Плотина прорвана. Но я, чур, здесь не виноват.

– Он у меня не местный, родственники все в Поволжье. – продолжила между тем женщина. А знакомых я всех уже обзвонила, и больницы тоже, даже в морг ездила. Его нигде нет.

Вот тут ей полагалось бы заплакать или хотя бы всхлипнуть. – Ничего похожего. Говорит, как заученный текст пересказывает.

– А что ж вы в милицию-то не заявили? – задал я вполне соответствующий услышанному вопрос.

Александра Александровна смотрела на меня и вопроса как будто не слышала. Чего-то она там кроила в своей голове. Потом я услышал вовсе уж неожиданное:

– А вы точно-точно из милиции?

Вот тебе и на! Это на десятой минуте разговора, когда всё уже, казалось бы, ясно! Всё-таки чем-то её насторожило моё появление, но задумалась об этом она только сейчас. Так что я, пожалуй, погорячился насчёт «прорыва плотины». Не собирается «Булочка» вываливать на меня никакие потоки информации.

Показывать ей своё удостоверение мне не хотелось. Там ведь «уголовный розыск» написано, а вовсе не «участковый инспектор». Явно это не на пользу нашему общению выйдет. И я «рассердился»:

– Ну вы скажете тоже, гражданка Комарова! К вам что, поддельные участковые каждый день приходят и вас обманывают, чтобы такое недоверие советской милиции оказывать? Если не верите, поднимитесь к Палычу, к старшему подъезда вашего, я только что от него, он вам всё разъяснит.

– Нет -нет, – засмущалась «Булочка», – это я так… по глупости. Я с милицией в жизни дела не имела, вот и подумала…

Она вздохнула, будто бы решая что-то для себя и продолжила:

– Мы с Серёжей действительно поругались. Что обидно, даже не знаю, с чего началось. Но насмерть. И он ушёл. Забрал много вещей и ушёл. Думаю, что он к своим в Саратовскую область уехал. Только я адреса не знаю, никогда не была там и родственников его не видела.

«Булочка» замолчала и посмотрела на меня неопределённо. Поверил или нет, на секунду показался мне вопрос в её взгляде, а может я и ошибся.

– Он у меня хороший, вы не подумайте! – вдруг с жаром произнесла она и сразу засуетилась. – Ой, мне бы в аптеку не опоздать!

Понятно, аудиенция закончилась. Давай, участковый, топай! Надо ей в аптеку на самом деле или она боится дальнейшего разговора, кто знает? Сейчас по горячим следам я бы сказал, что боится. Однако над всем этим надо ещё хорошенько подумать. Слишком странно тут всё и ненатурально.

* * *

Глава 9
«Подснежник»

Прошла ещё пара дней, не обеспокоенных явлением товарища Пантелеева, и у меня появилась надежда: может, я «соседям» теперь не так уж и нужен? Это было бы замечательно – совсем уж неинтересно чувствовать себя пешкой в чужой игре. Рапорт о проверке семьи Комаровых был у меня написан и ждал своего часа, а я в соответствии с графиком дежурства числился сегодня в составе следственно-оперативной группы, но пока ещё никуда не выезжал, хотя время уже приближалось к обеду. Безоблачное в плане происшествий утро несколько напрягало – именно так в соответствии с недоказуемым законом Мэрфи, который наш народ считает попросту «законом подлости», начинаются изнурительные в дальнейшем дежурства. Риск подобного развития событий многократно усугублялся тем обстоятельством, что сегодня на боевом посту находился товарищ Красюк, мастер изворотливости, у которого в случае чего виноваты все, кроме него самого. Не зря острословы из числа коллег порой делали маленькую ошибку в его фамилии – Крысюк. За глаза, конечно, за глаза, а то греха не оберёшься.

Во время дежурства заводить какие-нибудь посторонние дела – занятие неблагодарное. Обязательно что-нибудь помешает. Я и не заводил – сидел у себя в кабинете и строчил всякие нужные бумажки, до которых раньше руки не доходили. Вот в это время и задребезжал прямой телефон с дежуркой.

– Воронцов, – загнусавила трубка голосом Красюка, – ты это, давай собирайся. Подснежник у нас на Московской. Заскочишь за кем надо – и вперёд. Давай – давай, мухой сюда.

Девяносто девять процентов череповчан ничего не знают ни про какую Московскую улицу. Про Московский проспект знают, а про улицу – нет. Но она, тем ни менее, существует, совсем маленькая, о четырёх деревянных домах и одной кирпичной двухэтажке недалеко от вокзала. В таком запустении обнаружить «подснежника» – дело неудивительное. Удивительно другое: начало февраля – совсем не время для этих наших «цветочков». Вот апрель, когда снег начинает таять, куда больше для них подходил бы.

Люди, далёкие от милицейской деятельности, пожалуй, впали бы в недоумение, доведись им услышать сказанное Красюком – какие тут ещё подснежники в суровой милицейской прозе? Что, этой милиции больше заняться нечем? А на самом деле всё предельно просто – ласковым названием «подснежник» именуется вытаявший по весне из-под снега труп, часто совсем в «нетоварном» виде, чтобы не сказать чего похуже. Вот только февраль – отнюдь не время для наших «подснежников»: слишком холодно и сугробисто. Но, получается, и такое бывает.

Когда я пришёл в дежурку, Красюк уже приплясывал на пороге в нетерпении.

– Лёха, печёнкой чувствую, это твой Комаров. Не зря, получается, митрофановский рапорток-то я зарегистрировал. Как знал, получается. Ясен пень, это баба его грохнула. Потом ночью на саночках отвезла на пустырь и снегом засыпала – спрятала до весны. Брать её надо и колоть до задницы! Так что, Лёха, считай, я тебе раскрытое убийство подгоняю. И не благодари, не надо. Ну, потом коньячок с тебя, так уж и быть.

Красюк махал руками и брызгался. Интересно, он сам-то верит в эту ахинею или исключительно меня дураком считает? Скорей всего, просто хочет замотивировать молодого опера на активную работу. А если и на самом деле что-то выгорит, так он тут как тут: а что я говорил? В карточке на раскрытие меня указать не забудьте.

Я кивнул Валентине, нашей экстрим-водительнице (не то, что Боря-сорок-кэмэ) на выход, и сам уже направился вслед за ней, когда Красюк окликнул меня:

– Да, Воронцов, чуть не забыл. Возьми с собой Доктора Ватсона, он ещё «подснежников» не видел. Пусть привыкает. Сейчас я его свистну.

Доктором Ватсоном был у нас юный инспектор по делам несовершеннолетних Паша Смекалов. Парню пришло в голову пойти после пединститута служить в милицию, исправлять, так сказать, ошибки своих коллег, отправившихся на работу в школы. На данном этапе он выступал пока ещё в роли стажёра и смотрел на милицейские реалии с восторженным ужасом. Быстро обнаружилось, что Паша постоянно таскает с собой в ученической папке обёрнутую в газету книгу, название которой никак не хочет открывать товарищам. После долгих споров коллеги сошлись на том, что у Паши под газеткой скрывается не иначе как популярный учебник криминалистики под редакцией Белкина, из которого молодой стажёр планирует черпать профессиональную мудрость, при этом очень боится, что столь дефицитную книгу могут попросту спереть завистливые коллеги.

Всё оказалось не так. Рано или поздно всё-таки выяснилось, что книга – никакая не «Криминалистика», а «Приключения Шерлока Холмса», и именно она вдохновляет будущую грозу злодеев всех мастей на внедрение в милицейскую деятельность несокрушимого дедуктивного метода любимого героя, чего по какому-то недоразумению милиция ещё до сих пор не сделала. Надо ли говорить, что до прозвища «Доктор Ватсон» с этого момента оставался один шаг?

Итак, Доктор Ватсон, то есть Павел Смекалов, подброшенный с места приказом дежурного Красюка, уже маячил со своей неразлучной папкой около нашего «козлика» в недоумении, как ему открыть заднюю дверь, если никаких ручек на ней нет.

– Возьми у Валентины «открывашку», – велел я.

Паша просветлел лицом – вспомнил, как открываются двери милицейских машин, и мы, согнувшись в три погибели, забрались внутрь. Ничего, дело привычное, а переднее место рядом с водителем пусть останется для судмедэксперта – она тётя тучная и к нам забраться у неё всё равно не получится.

Как я уже сказал, Московской улицы почти что не было. Так, аппендикс какой-то невнятный из нескольких «деревяшек». Чуть поодаль – четыре металлических гаража на пустыре, поставленных таким образом, что если посмотреть на них сверху, промежутки между ними будут изображать не очень аккуратный крест. Гаражи до половины утопали в снегу – ясно, что ими никто не пользовался уже давно. На ближнем из них виднелась строгая надпись белилами от руки:

«Срочно убрать гараж. Штраф 100 ₽ Администрация. 25/II-75».

Ага, как раз три года прошло. Уже и белила были не белыми, а очень даже ржавыми. Видимо, некая таинственная администрация учинила эту надпись и посчитала дело исчерпанным. Интересно – захоти я заплатить указанный штраф, куда бы мне его пришлось нести? Как там у нас: строгость законов умаляется необязательностью их исполнения? Давно сказано, только не помню, кем. Но, видимо, правильно, и этот гараж тому доказательство.

Из-за ближайшего угла железной постройки вывернул какой-то дядька лет пятидесяти с собакой приличных размеров, похожей на овчарку. При виде милицейской машины он засуетился и радостно замахал руками – сюда, сюда! Замёрз, видимо, бедолага, хотя сегодня относительно тепло – всего каких-то минус десять.

– Сюда, сюда, – заманивал нас дядька, указывая куда-то в проём между ржавыми железными кубами.

Наша опергруппа, однако, не торопилась куда-либо двигаться, мы с опаской поглядывали на здоровенную псину. Кто знает, может она всей своей душой тоже за собачью солидарность и совсем не прочь порвать очередные милицейские (а то и прокурорские!) штаны?

Хозяин собаки, наконец, понял причину нашей нерешительности и взял её на поводок, очень похожий на лошадиные вожжи:

– Не бойтесь, она у меня смирная. Веста, рядом!

Веста и ухом не повела. Мужичку пришлось изрядно потрудиться, чтобы усадить её рядом у своих ног. Мы по-прежнему стояли на месте.

– Это она, понимаете, и нашла жмурика-то, – продолжал дядька, отдышавшись после единоборства с собачиной. – Я обычно ведь здесь не гуляю. Всё больше на Маяковского или вон туда за дорогу, – он махнул рукой в сторону большой стройки. – А тут снег непаханый, очень уж ей нравится в таком барахтаться.

И вправду, весь снег был изборождён извилистыми загогулинами. Из общего этого сумбура ответвлялись следы, ведущие в щель между гаражами.

– А тут, – продолжал собачник, – она как рванёт – и туда. – Он махнул рукой вдоль по проторённому следу. – Я и удержать не мог. Сижу в снегу, ругаюсь. Знаете, какие гадости между гаражами бывают? Так она не слушает, зараза. Смотрю, чего-то там роет и рычит. А потом вижу – торчит из снега то ли сапог, то ли башмак. Ну, думаю, мало ли кто старую обувь выбросил.

Мы молча слушали словоохотливого мужичка. Торопиться было некуда. А тот продолжал:

– Только вот собака на пустой башмак так рычать не будет. Она у меня умная псинка. Верно, Веста?

Дядька потрепал свою питомицу по широкому загривку, а та преданно на него посмотрела. Оба остались довольны.

– Вот и говорю сам себе: ну что, Захар, меня Захаром зовут, понимаете ли, в деда по отцу, стало быть. У нас в роду все: то Пётр Захарович, то Захар Петрович…

Тут дядька остановился с открытым ртом, дескать, о чём это я? Потом сообразил:

– Ага, так вот и говорю себе – ползи, Захар, проверяй: вдруг там не только сапог… И даже страшновато маленько стало. Не по себе как-то. А щель узкая, еле добрался. Пошевелил сапог тихонько – не шевелится. Нажал посильнее – всё равно не шевелится. Стало быть, не просто сапог тут валяется. Немного снег сгрёб в сторону, а там – нога.

Захар поёжился, видимо, снова переживая приключение, потом заговорил:

– Так я сразу на дорогу. Остановил какую-то машину, сказал шофёру, чтобы с ближайшего телефона вам, то есть в милицию, позвонил, так мол и так, жмурик тут на Московской, а сам опять сюда. А вы всё не едете. Вот жду и гадаю, вызвал этот чёртов шофёр милицию или я тут зря околеваю. Вот.

Этим последним «вот» дядька как будто точку поставил и сразу успокоился, затих. И собачка затихла. Тогда и мы без лишних слов занялись своими делами: эксперт-криминалист Ирина отправилась на фотосъёмку: ориентирующую, обзорную и так далее, всё, как положено. Смекалистая Валентина без дополнительных подсказок притащила из машины лопату и огрызок метёлки, которые проницательно вручила Ватсону, кивнув на гаражи, – иди, работай! Прокурорский следователь делал какие-то пометки в своих записях. Судмедэксперт со странным отчеством Вавиловна скучала в машине – ей за гаражи всё равно было не пробраться. Я отправился на поиски второго понятого. За первого сойдёт Захар Петрович.

Когда я вернулся, Ватсон уже в основном откопал труп, который находился почти в центре неправильного креста между гаражами, там места было побольше. Я мельком глянул на него – ничего необычного: скорей всего бомж, поза «боксёра», характерная для замерзших или погибших на пожаре, и весь он похож на раскоряченного краба – вытащить такого из прорехи между гаражами будет непросто.