Текст книги "Провинциальный шпион (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Соавторы: Владимир Зингер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Поселок начинается с железнодорожной станции. Вначале ее собирались основать в деревне Кадуй Череповецкого уезда, потом передумали, и обустроили небольшой вокзал в пяти верстах, но название сохранили. С тех пор так и соседствуют географические тёзки, внося сумятицу в умы приезжих: райцентр Кадуй, а неподалёку – деревушка с таким же названием.

Построили станцию в соответствии с потребностями паровозов. А у паровозов какие потребности? – Вода да дрова. Значит, пришлось ставить водонапорную башню, склад для дров (напомню, если кто-то забыл, что наши паровозы долго ездили на дровах), жилой дом для станционной прислуги. А как же пассажирам без буфета? Буфет – это опять-таки и обслуга, и продукты, которые подвозили крестьяне. А дальше – пошло-поехало. Станция – это возможность отвозить товары в Череповец, в Вологду или в противоположную сторону – в Петербург. Стало быть, нужны и склады, и лавки и прочая, извините, инфраструктура. Окрестные купцы почесали-почесали затылки, да и решили перебираться поближе к своим товарам.

Не успели оглянуться, как вокруг станции вырос поселок, стал разрастаться, а в моем «прошло-будущем» население Кадуя сопоставимо с населением некоторых городов Вологодской области. Что любопытно – в отличие от иных райцентров, количество жителей не уменьшается. К слову – поселок мог бы повысить свой статус и стать городом, но жителям это невыгодно. Говорят, каких-то выплат могут лишиться, а престиж – вещь хорошая, но вместо масла на хлеб не намажешь.

Когда мы с Ниной вышли из междугородного автобуса, я посмотрел направо. Помнится, там был ларек, где продавалось вино.

Все на месте! И нестройная очередь «аборигенов», терпеливо ожидающая, пока мрачная тетка в захватанном фартуке с помощью шланга, словно автолюбитель со стажем, «подсосом» разольёт вино из бочки по трехлитровым банкам и бидончикам. Правильно, из такой тары дальше разливать куда удобнее, нежели каждый раз «подсасывать» в стакан.

– Райисполком второй год обещает закрыть, но только обещает, – вздохнула Нина. – Жизни нет от этих пьяниц. И как людям хочется столько пить?

Я только покивал. Ларек, где продается на разлив креплёное вино цвета черничного варенья – это такая северная экзотика, но для приличных людей ещё и головная боль. Для моих коллег, впрочем, тоже. С другой стороны, а чему тут удивляться, если в посёлке функционирует настоящий винзавод? Сплошная экономия на том, что называется плечом пробега: сварил зелье – и сразу к вокзалу, пока не выдохлось.

Не удержавшись, процитировал:

– Она спокойно служит в ресторане,

В котором дело так заведено,

Что на окне стоят цветы герани,

И редко здесь бывает голос брани,

И подают каду́йское вино.

– А чьи это стихи? – вскинулась Нина. Правильно, в институте преподаватели такие стихи студентам вряд ли рекомендуют.

– Николая Рубцова, – пояснил я.

– Рубцова? – удивилась моя невеста. – Странно. Я недавно его сборник читала – нет там ничего подобного.

– Ты, наверное, про «Звезду полей» говоришь? – решил я проявить эрудированность.

Да и не так много прижизненных сборников стихов вышло у самого выдающегося поэта Вологодчины. Тем более, что в 1970-е годы Рубцова еще никто не считал ни великим, ни классиком. Это в 21 столетии великих и выдающихся поэтов много, и сборники у них выходят регулярно, а в семидесятые годы прошлого века с этим сложнее.

– Нет, я про «Сосен шум». Мама была в Вологде, на встрече с Рубцовым, купила книжечку и даже автограф взяла.

А вот про этот сборник я отчего-то не слышал. Но точно, что стихотворение про ресторан-поплавок и кадуйское вино в него не вошло. Придется выкручиваться.

– Я это стихотворение в какой-то газете читал. Не то в «Вологодском комсомольце», не то еще где-то.

– В «Комсомольце»? – еще больше удивилась Нина.

– Нин, ну честно, уже и не помню. Помню только, что стихотворение Рубцов написал, вот и все[1].

В сотый раз проклял себя за длинный язык. Ну зачем читать стихи, о которых пока мало кто знает? Даже Леонид Вересов – мой друг и большой исследователь творчества Николая Рубцова еще только-только на истфак Вологодского «педа» поступил.

Чтобы соскочить с опасной темы, заторопил Нину:

– Пойдём скорей! Чего тут стоять, мёрзнуть.

До улицы Строителей идти не так и долго, всего минут сорок – пустяки «по сельской местности», как говорят у нас в городе. Но пройтись пешочком по ослепительно чистому, не то, что в Череповце, снегу оказалось не судьба – на площадь живо выкатил вездеходный автобусик марки ПАЗ с гордой табличкой «2» над лобовым стеклом. Ага, прикинул я, значит в нынешнем Кадуе как минимум два маршрута автобусного сообщения. Что ж, придётся ехать – не обижать же местного перевозчика. В салоне кроме нас ещё несколько человек. Я вознамерился лицезреть проносящиеся мимо нас пейзажи, но не тут-то было. Водитель явно экономил на отоплении салона, и все окна заросли снежной бахромой. Нина отнеслась к этому обстоятельству спокойно, оплатила свой проезд (жениху кинуть пятачок в кассу за неё не позволила), а на мой опасливый взгляд, означавший – не пропустить бы нужную остановку, ни черта же не видно, ответила:

– Мимо базара уж никак не проскочим.

Остановки, разумеется, никто не объявлял, но я и так знал, что «историческая часть» посёлка заканчивается у железнодорожного вокзала, а там пойдут «Советская», «Энтузиастов», «Промышленная». Конечная, как помню, у рабочей столовой СУ ГРЭС, а потом автобус возвращается обратно.

А нам нужна улица Строителей, где проживает семья Полетаевых. Нина еще в Череповце предупредила, чтобы я не вздумал шутить по поводу названия улицы. А я и не собирался. Понимаю, что тех, кто прописан на улице с таким названием (а где такой улицы нет?), уже достали нелепым вопросом: «Вы на Первой улице живете или на Второй?»[2].

А Череповецкую ГРЭС уже достроили? Кстати, почему это находящуюся в Кадуе электростанцию называют Череповецкой? Вопрос промелькнул в голове и бесследно исчез. Вот всегда так. Надо бы уж когда-нибудь всё-таки найти на него ответ. Но вернёмся к ГРЭС. Как мне помнится, строили её как раз в семидесятых. А вот ввели в строй или нет – в голове на сей счёт пусто. И у Нины спрашивать неудобно. Ладно, будем считать, что достроили[3]. В прошлом (тьфу ты, в будущем времени) ГРЭС работает вовсю, модернизируется, да еще умудряется и карпов в пруду разводить. Да что там карпов, сам делал шашлык из маленьких, сантиметров по сорок, осётриков, выращенных там же. Только это уже попозже было, как вспоминается.

Доехали быстро, не успели даже замёрзнуть. Ещё пять минут ходьбы – и мы у цели. Надо пропустить Нину вперёд, а то вроде как это я её к дому веду – непорядок. Я же покамест вроде как ничего не знаю.

И тут случилась небольшая оказия.

[1] Стихотворение впервые напечатано в журнале «Наш современник» в №9 за 1969 год. Кстати, его очень ценил Виктор Астафьев, хотя и считал, что кадуйское вино – дрянь.

[2] Авторы надеются, что нашим читателям не нужно пояснять – откуда пошла глупая шутка?

[3] Первую очередь запустили в декабре 1976 года, вторую – в 1979 году.

Глава 3
В гости к Бабе Яге

Оказия предстала перед нами в лице микроскопической старушенции с фанерной лопатой. Только что на пути никого не было, и вот – стоит. А это она просто из-за сугроба вывернула.

– Ой, Ниночка приехала! – объявила старушка. – Здравствуй, внученька. Ты что же, стало быть, родителей проведать…– она сделала выразительную паузу и пристально посмотрела на меня, – али как?

Нина скороговоркой произнесла:

– Здрась, баба Шура!

И покраснела. Явно ей эта встреча была не нужна. А бабка не особенно её и слушала, потому как заговорила сама:

– Ну да, ну да! Теперь ведь вот так-то молодёжь поступает, да-а… а раньше, бывало, у тятеньки спросить боишься к подружкам сбегать, не то, что кавалера привесть.

Какая проницательная старушка попалась. Ничего не говоря, Нина потащила меня прочь от зловредной бабки, а сзади доносились невнятные слова, перемежающиеся с шарканьем лопаты, что-то про порядки, про «нельзя», про тятеньку, который мог и вожжами…

Нина повернула ко мне раскрасневшееся лицо:

– Говорила я, врозь надо было. Это соседка наша, она же родственница, уж не знаю кем и приходится. У нас здесь раньше через дом все родственники были. Теперь…

Нина не договорила, что значит это её «теперь», но и так было понятно. Баба Шура обета молчания не давала. Настроение у моей невесты рухнуло в один миг. Строит, наверное, всякие ужасные картины в своей красивой головке. Хотя, какие тут ужасы могут быть? Я же не по-воровски, я – вот он, весь тут. Прошу выдать невесту, как положено… И бабе Шуре могу хоть сейчас доложить.

А неправильное настроение надо перебивать. Я приобнял Нину… То есть я хотел приобнять. Ничего не получилось. Усугублять ситуацию на глазах вредной бабы Шуры Нина не хотела. Ну, что ж…

– Пойдём уже… Осталось-то всего пара шагов, – сказал я.

И мы пошли.

Я осмотрелся. За ближайшими деревенскими домами торчали новенькие пятиэтажки, а сразу за ними – высоченные сосны. И никакого диссонанса от такого смешения архитектурно-природных стилей. При этом деревенское вовсе не торопилось отступать в безвестность. Я в дальнейшей своей жизни неоднократно наблюдал такую картину: на каждой лестничной площадке стоят перед дверями табуны обуви жильцов – явление, совершенно невозможное в городе. А около дома – разбитые грядки и даже парнички, а то и вовсе картошка посажена. Ну и, конечно, бельё на верёвках – как же без этого?

Первые минуты нашего прихода прошли в обычной для таких случаев толчее и суете. Тут и радостные возгласы, и мимолётные настороженные взгляды – каков ты, избранник нашей дочери? Первое впечатление, говорят, самое верное. Рук почему-то стало слишком много, и они не слушаются, и деть их некуда, и язык становится неповоротливым. Поди ж ты, и меня забрала общая нервозность. Наконец, расселись чинно в горнице.

– Мама, папа, это вот Лёша… Алексей…Воронцов… Вот…

Это Нина представляет меня. Второй раз, между прочим.

– Да, здравствуйте… Да, я Алексей Воронцов… Из Череповца… из милиции (господи, что я несу!).

– Да-да, очень приятно… Конечно…Да…Добро пожаловать…

Мы бы, наверное, ещё долго упражнялись в косноязычии. Все вместе. Но тут на середину комнаты вышел Царь. Если бы это происходило в какие-то будущие времена, я бы решил, что это мейн-кун. Но это был обычный «сибиряк», огромный, пепельно-серый котяра. Сразу стало понятно, кто в доме хозяин. Кот позволил присутствующей челяди налюбоваться собой, потом вдруг рухнул на пол, изогнулся и задрал заднюю лапу высоко к потолку, как делают все коты, когда собираются заняться именно этим.

Первой сконфузилась Анна Ивановна:

– Фу-у! Фимка, ты что же себе позволяешь, да ещё при гостях.

– Это наш Ефим Патрикеевич, – представила мне нахала Нина.

Ну, конечно, как ещё могут звать кота в учительской семье? Фимка, между тем, получив порцию критики, отказался от задуманного и уверенно направился ко мне. Понюхал мою ногу, а потом без всяких дополнительных сигналов легко взлетел ко мне на колени, тут же удобно устроился и приказал гладить себя, поднырнув лобастой башкой под мою руку.

И всё! Напряжения как не бывало!

А ведь кот где попало не ляжет – примерно такой мыслью одновременно поделились мы друг с другом.

Я улыбался своим будущим родственникам – Николаю Васильевичу и Анне Ивановне, делая вид, что впервые их вижу. Они тоже улыбались. В первой моей жизни, как помнится, поначалу у родителей Нины будет настороженное отношение ко мне – и как к потенциальному зятю, отбирающему у них любимую дочку, и как к милиционеру, существу непонятному и потому опасному, но все потихонечку утрясется. И с тестем мы подружимся на почве любви к истории, и с тещей поладим. А как же со мной, таким замечательным парнем, да не поладить? Теперь осталось не подкачать и в этот раз.

Книга в подарок, да ещё какая, пришлась по сердцу учителю истории, но из-за своей интеллигентности он поначалу стеснялся принять её. Пытался отнекиваться, сетовал, что отдарить ему нечем. Зато потом, когда мы сидели за столом, нам было о чем поговорить. Беседовали, разумеется, о реформах Петра. Конечно, больше говорил Николай Васильевич, а я так, поддакивал, имитируя глубокое знание предмета. Не стал вносить сумбур в рассуждения будущего тестя – дескать, есть некоторые историки, считающие, что реформы Петра были нужны, только проводить их следовало не так жестоко. Мол, Россия и без того, чтобы по милости императора становиться «на дыбы», достигла бы высокого уровня развития, и прочее. Историки эти появятся еще не скоро, в девяностые годы, а рассуждать – «что бы было, если бы было» абсолютно ненаучно, потому как история сослагательного наклонения не имеет.

Мой будущий тесть так увлекся разговором, что не давал супруге и слова вставить. А будущую тещу интересовало, где живут мои родители и кем работают? В принципе – по социальному происхождению мы друг дружке подходили (мои родители из сельской интеллигенции, Полетаевы – из городской, или поселковой), но в общем и целом – мы из советской интеллигенции.

Дочка улыбалась, поглядывая на довольного отца – все-таки, историкам не часто попадаются хорошие собеседники. А хороший собеседник, это тот, который тебя слушает и говорит мало.

В этот вечер я избавил родителей от главного разговора, не стал падать на колени с главной просьбой – сделать мне счастье (фу, как выспренно!), то есть выдать за меня своё сокровище. А то ведь вполне резонно получить ответ примерно такой: ну что вы, молодой человек, мы слишком мало вас знаем, всего пятнадцать минут. Вот годик-другой поженихайтесь, а там и видно будет. И что после этого? Женихаться в мои планы не входило совсем, ну разве что отведённые законом три месяца с подачи заявления. Так что позволим родителям маленько свыкнуться с неизбежным – примерно этак до завтра.

За вечерним чаем Анна Ивановна, наконец, победила супруга, и разговор от реформ Петра постепенно перешёл к обыденности. Я всё-таки немножко поведал о родителях, о себе и, конечно, о своей работе. Никакой напряжёнки уже не было, разговор наш, пользуясь газетной терминологией, «проходил в тёплой дружеской обстановке». Я потихоньку соображал, как же сваты встретились в первой моей жизни. Помнится, что было таких встреч всего несколько. Все-таки, наша область большая, а ехать из Кадуя в Грязовецкий район, или наоборот – муторно. Никаких особых воспоминаний от тех встреч в памяти не осталось, значит негатива не было уже совершенно точно. И то хорошо.

К концу ужина я заметил некоторую напряжённость на лицах моих будущих родственников, они даже пренебрегли политесом, уйдя на минутку пошептаться на кухне. Всё ясно – у них дилемма: оставить меня ночевать в доме, значит дать повод пересудам, особенно с учётом того, что нас с Ниной баба Шура уже видела. Определить на ночёвку к кому-то из родственников в другой дом – это негостеприимно как-то. Вдруг потенциальный зять обидится?

Мне их стало жалко. Вся проблема сидела только в их головах и не стоила ровным счётом ничего. Но ведь, с другой стороны, люди о чести своей дочки пекутся, тоже понять можно. И я взял ситуацию в свои руки.

– Николай Васильевич, Анна Ивановна, дело такое… Мне ночевать у вас как-то не с руки. Первый раз в доме и сразу…

Родители внимательно и даже несколько удивлённо слушали.

– Вы говорите, баба Шура ваша родственница? А что, если вы меня на постой к ней определите?

Эффект был потрясающий, хотя и не столь явный. И я им наслаждался. Удивление на лицах родителей сменилось недоумением. Примерно так – да с чего бы вдруг? Они-то, как потом оказалось, обсуждали другой вариант. Потом на место недоумения явилось облегчение и даже, как мне показалось, благодарность ко мне за «понимание текущего момента», как будут говорить наши недалёкие потомки.

Быстрей всех въедет в ситуацию Нина – её рыцарь спасает свою избранницу от злых языков, отправляясь в логово скверной Бабы Яги! Конечно, при родителях никаких благодарственных действий за объявленный подвиг к рыцарю проявить нельзя, но потом… Её сияющий взгляд отчётливо говорил мне, что награда обязательно будет.

Анна Ивановна быстро смоталась к бабе Шуре и вернулась довольная – всё решено в лучшем виде.

– Будете, Алексей, сегодня на перине почивать, как барин, -напутствовала она меня. – Только на чудачества её сильно не обращайте внимания. Так-то она старушка безобидная.

Последние слова несколько напрягли меня, но я решил мужественно встретить все поджидающие меня опасности и вида не показал.

– Да, ещё… – Анна Ивановна сконфузилась маленько, – я бабе Шуре сказала, что вы однокурсник Нины, вместе реферат пишете, она всё равно таких слов не понимает. Так вот, пишете реферат, а я вас консультирую. Так что вы уж имейте в виду.

Ай-яй-яй, как нехорошо неправду старшим говорить. Впрочем, Анну Ивановну понять было не трудно.

Баба Шура встретила меня, можно сказать, злорадно:

– Выперли, касатик? И правильно, что выперли. Полетаевы – они такие люди, правильные. Тятенька мой, хоть и не Полетаев был, царствие ему небесное, но тоже правильный. Тоже бы выпер тебя, случись такое дело…

В доме у неё оказалось чисто и тепло. Половики на полу. Вязаные подзоры на кровати, на стене часы-ходики с котиком. Маятник качается, и глаза у котика – туда – сюда, туда – сюда. Даже телевизор был, «Рекорд-6». Такие в каждой второй семье на комодах стоят.

С него-то старушка и начала.

– А ты, милок, раз городской будешь, в телевизерах не разумеешь ли? А то не кажет ни в какую, ирод проклятый. Я уж его и святой водой кропила, ничего не берёт окаянного.

И искательно на меня посмотрела.

Что ж, русский человек чем знаменит? Разумеет или не разумеет, а починить завсегда возьмётся. Ну, или разобрать хотя бы.

Недолгое обследование показало, что из неисправностей – всего лишь перегоревший предохранитель. Я спросил у старушки, где у неё всякий старый хлам хранится и после долгих её сомнений, допускать ли меня туда, а то вдруг пропадёт чего, всё-таки был сопровождён к этой сокровищнице, то есть к чулану, попросту говоря. Баба Шура внимательно приглядывала за моими изысканиями. А мне долго и ковыряться в древней рухляди не пришлось – тут же при входе подвернулось ведро с куском провода вместо дужки. Провод оказался на моё счастье многожильным. Я аккуратно отделил один тоненький волосок и соорудил так называемого «жучка». По моим познаниям, на фоне дефицита с предохранителями добрая треть владельцев телевизоров в случае поломки обходилась таким вот способом.

Аппарат заработал, как миленький. Только вот передачи уже закончились. На экране сияла во всей красе настроечная таблица, только искажённая до безобразия. Чтобы уж полностью завершить комплекс сервисных услуг я поколдовал немного с настройками и поправил изображение.

Счастливая баба Шура тут же напоила меня чаем с морошковым вареньем и совсем уж смутила своим вопросом:

– Алексей, а по батюшке-то тебя как будет?

Ночь прошла без происшествий. Поначалу я чутко прислушивался к звукам за заборкой, но бабушка вела себя смирно, и незаметно я уснул.

Утром баба Шура опять напоила меня чаем, а напутствовала такими словами:

– Ты там, касатик, Алексей Николаевич, энти, как их… фираты делай, да главное не проворонь. Нина – девка справная. Того и гляди – уведут. Как пить дать…

Вернувшись в дом своей суженой, я доложил, что всё обошлось: баба Шура меня на лопату не сажала, в печь не совала, и вообще мы теперь с ней друзья до гроба, кунаки, можно сказать. Нина мне не поверила, а родители посмотрели с уважением. Тут же они и признались, что планировали расквартировать меня у Александра Ивановича, маминого брата, только вот жилищные условия у него нераженькие. Так что с бабой Шурой я ещё и выиграл.

– Да я бы и в бараке без претензий переночевал, – бухнул я на расслабоне.

И наступила немая сцена.

– Леша, а ты откуда про дядю Сашу знаешь? – удивилась Нина. – То есть, что он в бараке живёт?

Про Александра Ивановича, про дядю Сашу? Да мне ли не знать?

Я про Александра Ивановича много чего знаю. И про то, как он мальчишкой убежал на фронт, и про орден Красной Звезды и две медали «За отвагу». А еще – про оторванную во время штурма Берлина руку. Еще знаю, что его любимая девушка, на которой он обещал жениться после войны, не дождалась. Не по своей или по чьей-то вине, просто так получилось. Ее, вместе с подругами, отправили принимать эвакуированных из Ленинграда, а среди истощенных людей оказался кто-то болевший тифом. А тиф, его и в наше время не всегда могут вылечить, хотя он и считается исчезнувшим заболеванием, а уж в сорок третьем году…

Но Александр Иванович духом не пал, не запил, как это бывало с другими, а выучился на киномеханика и теперь трудился в Кадуйском Доме Культуры. Даже от квартиры, предлагаемой ему, как инвалиду Великой Отечественной войны, отказался. Уступил ее молодому коллеге – дескать, парень с семьей, а мне и в своей комнате хорошо, пусть там и общая кухня, и туалет на четыре семьи. Так и живёт бобылём несмотря на то, что и в пятьдесят лет на него заглядывались и женщины, и молодые девушки, даром что без руки. Однолюбом оказался. Сколько ему не говорила сестра – дескать, Сашка, ну, сколько можно одиночествовать, он не отвечал, а лишь улыбался.

В своей будущей жизни мне доводилось не раз бывать у дяди Саши на работе, в кинобудке. Хотелось освоить тайны профессии. Правда, не особо и преуспел – да и смотрел больше из любопытства, зато знаю, что для показа фильма задействуют два аппарата, а сигналом, что нужно включать второй, для киномеханика является черный крестик в правом верхнем углу.

Я поражался, как ловко Александр Иванович управляется одной здоровой рукой и той, которая заканчивается культей. А он и аппараты заряжал – там тоже свои хитрости, и умело клеил порвавшиеся пленки – надо слегка поскрести края, смочить ацетоном, а потом положить под пресс.

Много раз я пытался расспросить у дяди Саши про войну. Он, в отличие от моего дяди Володи, меня никуда не посылал, а просто не отвечал.Только один раз, когда мы с ним как-то дернули по рюмашке, он сказал: «Лешка, страшно там было… И, вообще, не дай бог никому…»

Однако надо выкручиваться. Так откуда это я про дядю Сашу знаю?

– Так ты же сама говорила, – не моргнув глазом ответил я Нине, хотя никаких разговоров про дядю Сашу между нами не заходило. Точно помню.

– Да? – недоверчиво протянула моя будущая жена. – Не помню такого.

Ишь, профессиональный педагог, пусть и будущий. Учителям положено хорошую память иметь. А у моей любимой она всегда была отличная.

– Нин, ты же упоминала, что в Кадуе у тебя есть дядя Саша, брат мамы, герой войны, одинокий, живёт в бараке. Помнишь, мы с тобой как-то возле строящегося моста гуляли, ты и сказала? Ты заговорила, а потом мы ещё аэросани на реке увидели.

Вот ведь какой я злодей. Ради своих корыстных целей формирую то, что именуется «ложной памятью». Аэросани мы видели на самом деле. Это Нина вспомнит. Значит и разговор вполне мог быть.

– Наверное, – призадумалась Нина. Покачав головой, «вспомнила». – Точно, было такое.

Уезжали мы в этот же день вполне умиротворённые. Попадись нам навстречу баба Шура, Нина уже не стала бы стесняться и краснеть. А ведь ничего, по сути своей, не изменилось. В ноги родителям я не падал, но руки дочери попросил, надеюсь, не очень косноязычно. Прошение моё было ожидаемо, да и с Ниной у них всё заранее оговорено, и всё-таки Николай Васильевич громко крякнул, а Анна Ивановна прослезилась. Нина, в знак солидарности с матерью тоже увлажнила глаза. Ответ мне был в том духе, что дочка наша уже сама взрослая, и мы её выбор уважаем, но ради бога, не спешите. Узнайте друг друга получше, проверьте свои чувства. Это мне-то узнать! Мне-то проверить! Но что я мог им сказать? Успокаивало, правда, то, что на моей стороне были два мощных авторитета: баба Шура и Фимка.