Текст книги "Провинциальный шпион (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Соавторы: Владимир Зингер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Провинциальный шпион

Глава 1
Колдун

Последнее время мне часто снится один и тот же сон. Я – большой начальник, но насколько большой, не знаю, может даже генерал. Хожу по вверенному хозяйству, только вот досада, никак не могу найти свой кабинет. В какой ни зайду – всё чужое. Люди кругом незнакомые, меня не замечают: то ли не видят, то ли игнорируют. И обидно мне за такое безразличие, и одновременно облегчение какое-то испытываю, что конфуза моего никто не замечает. А просыпаюсь всегда в один и тот же момент: вижу дверь, табличку на ней, там про меня написано. Не понимаю, что именно – каракули незнакомые, но уверен, что про меня. Берусь за ручку, открываю дверь – и баста! Финиш! Приехали! Открываю глаза.

Быстренько зажмуриваюсь снова – вдруг повезёт, увижу, наконец, что за этой проклятой дверью. Так ведь нет – ни разу не удалось. А сон яркий, каждую пылинку вижу, даже запахи обоняю.

Вот лежу после пробуждения и думаю – к чему бы это? Молодому набегавшемуся за день организму положено спасть крепко и без сновидений. Или мой мозг, таща на себе две личности, по-другому работает? А может, наоборот, сигнал мне подаёт какой-то? Так ведь вроде у меня всё в порядке: и на службе, и в личной жизни. Новый, тысяча девятьсот семьдесят восьмой год встретили, как положено, ничем плохим не занимались: я – на дежурстве, Нина к родителям ездила.

Был тут, правда, один случай на прошлой неделе.

Давно замечено, что год в начале своём как-то медленно раскручивается до привычной динамики, как будто всё никак проспаться не может после праздничных событий. В райотделовской книге учёта происшествий – тоже затишье. Так, мелочь всякая. В такие-то дни бывает, правда, и убийства случаются. Но я вам тут скажу крамольную вещь – иное убийство полегче будет для раскрытия, чем банальная кража, но это так, к слову. Вот и у нас сегодня тишь да гладь – божья благодать, как моя бабушка в своё время говаривала. Уже стемнело, а на черновичке у дежурного только пара вызовов записана. Кони застоялись, как говорится. Водители периодически выходят стоящие без дела машины прогревать, чтобы радиаторы не заморозить, сердятся – бензин в трубу, а пробега ноль.

Такая обстановка расхолаживает. Появляется надежда, что и дальше всё так же мирно покатится. Вот тут как раз всё обычно и начинается.

Мы в тот момент все в дежурке были: дежурный с помощником, следователь Петухов и я, болтали обо всём и ни о чём. Времени около десяти вечера. Дежурный время от времени отвечал на звонки и снова присоединялся к нашему трёпу.

И тут забегает в райотдел женщина, явно не в себе, склоняется к прорезанной в стекле «амбразуре» и что-то взволнованно тарахтит, ничего не понять. Капитан Якуничев приглашает её зайти в дежурку, дескать, успокойтесь, гражданочка, и давайте всё по порядку.

Женщина сбивчиво, перескакивая с одного на другое кое-как рассказывает свою историю и вот что получается. У неё украли ребёнка, пяти годиков. Пришла она в детский сад в седьмом часу вечера, а Лёшеньки нету! Где Лёша? Воспитательница в свою очередь удивилась – так за ним же папа приходил, ещё час назад. Сказал, что сегодня он заберёт мальчика, а вам вроде как некогда. И Лёша с ним спокойно пошёл, спросил только, почему мама не сказала, что ты придёшь? А мужчина ответил, что это такой сюрприз, что они сейчас пойдут лошадок кормить. Но дело в том, что никакой папа за мальчиком прийти не мог, потому что папа уже год как сидит.

Я слушал сбивчивый рассказ женщины и удивлялся – это какие же времена стоят? Времена непуганных… дальше просилось одно слово, но я не стал никого огульно обижать. Кто ни придёт за ребенком, тому и отдадим, потому что, если уж пришёл, значит надобность такая имеется, а стало быть, и право на это. Вспомнилось, что в знакомой семье такую же вот кроху ходит забирать из детского сада старшая сестра. А старшей сестре самой годков от роду восемь или девять. Так им ещё четыре остановки на трамвае ехать. С другой стороны, а что поделать, если родители со своей работы до закрытия садика никак не поспевают?

Я слушал рассказ, и что-то странное зарождалось в моей голове, какая-то параллельная картинка. Тот же морозный январь того же семьдесят восьмого года, тот же рассказ о пропаже мальчика. Тот, да не тот! Дежавю?

Дежавю в моём случае означает только одно – я помню это из первой моей жизни. А упоминание о том, что они пойдут лошадок кормить, окончательно расставило всё по местам.

В тот раз мы не успели. Точнее сказать, никто и не знал, что надо спешить.

Интересная штуковина – наша память. Тут помню, а вот тут – ни капельки. Ничего больше из прошлой жизни про тот день у меня в голове не осталось. А этот случай, как на ладони. И память подсказывает, да нет, она кричит: надо спешить!

Я взглянул на часы – двадцать два ноль-ноль.

– Мужики, кто знает, во сколько отправляется московский поезд?

Дежурный Якуничев тоже посмотрел на часы и авторитетно заявил:

– Гарантирую – где-то через полчаса.

Ох уж это его «гарантирую», ничего толком не знает, а гарантировать берётся. Для верности накрутил на телефонном диске «09».

– Справочная. – прошелестело в трубке сквозь какие-то шорохи и завывания. Вот почему, как справочная, так сразу плохо слышно?

– Барышня (откуда у меня эта «барышня» взялась?), во сколько отправляется поезд Череповец – Москва?

– В двадцать два сорок. И я вам не барышня.

Я положил трубку, не тратя времени на благодарности и сожаления о том, что на другом конце провода находится отнюдь не барышня. Надо было спешить.

Сейчас не до объяснений, что да почему. И не до маскировки своих действий. Я согнал помдежа со своего места за пультом и велел ему успокоить женщину, а заодно и посадить её на стул ко мне поближе.

Нажал клавишу прямой связи с линейным отделом милиции. Если у нас до сей минуты в райотделе была тишина, то у железнодорожников, судя по всему, царил тотальный покой. Похоже, дежурный пока ещё не проснулся от моего звонка и соображал с трудом.

– Срочная ориентировка. – заорал я в трубку в надежде поскорей пробудить лентяя. – Принять меры к задержанию гражданина…

Память услужливо открыла для меня свои архивы – Быкова…

Я взглянул на женщину.

… Константина Константиновича… – послушно прошептала она, правильно истолковав мой взгляд.

– Имеет намерение отбыть в сторону Москвы, вероятней всего в общем вагоне. На руках справка об освобождении. Статья сто тринадцатая. При нём мальчик пяти лет, зовут Лёша. Одет в серое зимнее пальто с чёрным цигейковым воротником, чёрную цигейковую шапку на резинке, красные рукавички, тоже на резинке. На ногах чёрные валеночки с галошами.

Я периодически взглядывал на женщину – так ли всё? Она только успевала согласно кивать головой. В глазах стоял суеверный ужас, смешанный с вопросом – откуда?

– Давай, камрад, давай, шевели… сам знаешь чем. Скоро поезд ту-ту!

Всё! Я отвалился на спинку стула и выдохнул. Как будто долго бежал, и теперь можно маленько отдохнуть. В дежурке стояла тишина. Похоже, всё присутствующие хотели задать мне один и тот же вопрос: и что это было? Я вяло махнул рукой – понимайте, как хотите. Теперь надо было просто ждать. Никакие другие меры уже не помогут.

В дежурке звонили телефоны, на звонки что-то отвечали, но общая атмосфера ожидания дальнейших странностей никуда не делась. Никто не разговаривал. Только Якуничев робко спросил у меня:

– Может объяснение с гражданки возьмёшь?

Я только махнул рукой – потом.

В помещение шумно ввалился наряд постовых, погреться и покурить по-человечески в тепле. На них зыркнули так, что они стушевались и без всяких вопросов тихонько слились в дальний конец коридора.

Наконец раздался зуммер прямой линии с железнодорожниками. Я схватил трубку.

– Ну что, камрад, – послышался слегка насмешливый и вовсе не сонный голос тамошнего дежурного, – твои бандиты у нас. Оба. Так что шли карету. И это… как там, шевели, сам знаешь чем.

Ишь ты, остряк! Но всё-таки хорошо, что они успели.

Через полчаса, которые, наверное, показались матери ещё одной вечностью, похитителя и мальчика привезли в райотдел. Мальчишка вовсе не был испуган и весело крикнул маме:

– А ты почему с нами лошадок кормить не поехала?

И никаких дефектов речи в его возгласе не слышалось. Я улыбнулся, потому что это было просто замечательно.

А в тот раз мы не успели. Точнее сказать, никто и не знал, что надо спешить. Сначала выясняли у вконец потерявшей рассудок мамаши что к чему. Потом оказалось, что скорей всего ребёнка забрал отец, а это совсем другое дело – имеет право. Ну и что, что он судим? Брак у вас не расторгнут, он родительских прав не лишён, так что разбирайтесь с мужем сами. Может быть, он с мальчиком уже домой пришёл, а вы тут истерите.

Несколько смущало, правда, что муж – истязатель и семейный дебошир по словам Алёшиной матери должен был сидеть в тюрьме. Но, стало быть, освободился. По статье за истязание больше года обычно не сидели, да и такое-то случалось крайне редко. Опять же, беглецов с такой статьёй зафиксировано не было и быть не могло. Кто же побежит за бо́льшим сроком, чем уже есть? Так что милиции особо здесь и делать нечего, да ещё ночью. Ориентировку, конечно, дадим, а завтра уж и начнём проверять всё, что положено.

Мальчик обнаружился на следующий день без всяких наших к тому усилий. Ориентировка всё-таки помогла. Картина оказалась следующей.

Быков с мальчиком благополучно сел на поезд и быстренько напился в зюзю. Напился – и потерял ребёнка. Мальчик, первый раз в своей маленькой жизни оказавшийся в поезде, умудрился выйти из вагона в Вологде вместе с другими пассажирами, думая, что так и надо. Потом куда-то шёл вместе со всеми, потом ещё за каким-то дядей. А потом куда-то все потерялись.

Ребёнка, замёрзшего и описавшегося, уставшего плакать, нашла на лестнице пятого этажа одного из привокзальных домов старушка, которой зачем-то, но явно на Алёшкино маленькое счастье, приспичило выйти среди ночи из квартиры на площадку. От пережитых потрясений мальчик стал заикаться и никак не мог назвать свой адрес, хотя и твёрдо знал его. Потом приехавшая милиция, с горем пополам расшифровавшая из его мычания, где мальчик живёт, никак не могла взять в толк, почему он называет несуществующий дом на улице Ленина, пока сотрудники не сообразили, что улица Ленина есть не только в областной столице, но и в каждом мало-мальски приличном городе, и надо поискать там.

Мальчика благополучно вернули домой, но он так и остался заикой. Не помню откуда, но почему-то я знал это. Быкову, понятное дело, ничего не было. Вот такая история.

Однако воспоминания воспоминаниями, а надо работать.

Получившая своё чадо целым и невредимым, счастливая мамаша сразу засобиралась домой – поздно уже, спать пора. Будто и не она только что требовала поставить на уши весь город, мало ли, что ночь на дворе. Со своим благоверным, который и впрямь только сегодня освободился из Шекснинской колонии, она общаться категорически отказалась и даже смотрела демонстративно в другую сторону.

– Вы только накажите ему, чтобы к нам с Лёшкой – ни ногой. Пусть живёт, где хочет. – громко заявила женщина, видимо, больше для мужа, чем для нас.

Когда я брал с неё объяснение, она вся извелась, страстно желая спросить меня о чём-то и не решаясь – и губы прикусывала, и рукавички постоянно теребила, не замечая, что уже на одной из них появилась дырка, и голову вскидывала – вот сейчас, сейчас! Но так и не спросила. И только перед тем, как уйти, она всё-таки осмелилась:

– Товарищ милиционер, а откуда вы всё это… так сразу… Я же вас никогда…

– Милиция знает всё. – сурово объявил я.

– Ну да, конечно… – задумчиво и не очень уверенно согласилась женщина. – А этого, – она замялась, потом кивнула головой на своего непутёвого супруга, – куда?

– Посидит у нас до утра, а потом отпустим. Так ведь, Павел Анатольевич? – это я уже к Якуничеву.

Тот согласно кивнул.

– Ну да, ну да. – опять же неуверенно согласилась женщина. Она явно хотела задать ещё какой-то важный для неё вопрос, это было отчётливо видно по её быстро меняющейся мимике, но так и не решилась. Вместо этого только спросила:

– Нам уже можно идти?

И тут встрепенулся водитель, тот самый «Боря сорок кэмэ».

– Да куда же ночью-то? Давайте я их отвезу? – обратился он в общее пространство. Толич, – это уже к дежурному, – давай, а? Машину хоть прогрею.

Дежурный согласно махнул рукой, и они укатили.

При досмотре котомки Быкова среди нехитрого скарба вчерашнего зэка обнаружились две бутылки «Коленвала»[1] по три – шестьдесят две, одна из них уже ополовинена и заткнута газетным чопиком – заряд, вполне достаточный, чтобы потерять не только сына, но и самого себя.

После того, как похитителя-неудачника определили в камеру, и в дежурке посторонних не осталось первым очнулся помощник дежурного:

– Лёшка, ну ты даёшь! Ты как догадался про вокзал-то?

Я ничего не ответил, попробовав заменить слова туманной многозначительностью своей физиономии. Помдежа это не устроило:

– А приметы пацанёнка? Ты как будто сам его в садик собирал! Признавайся, было дело?

Павел Анатольевич подлил масла в огонь:

– И фамилию этого козла первый ты назвал, а не тётка – я внимательно наблюдал.

Всё! Обложили. Товарищи по оружию наступали, в глазах горела хищная жажда изобличения лгуна, каковым я скорей всего выглядел в их глазах. Теперь не отстанут, пока не услышат хоть сколько-нибудь правдоподобную версию. Если не представить убедительный рассказ самому, они его придумают без моей помощи. И ход их мыслей будет прозрачным и выпуклым – Лёха завел себе пассию с ребёнком, пока её законный супруг сидит в тюрьме, а может даже он, Лёха, сам его туда и упрятал. И тогда вся история объясняется очень даже просто.

Мне такой разворот событий вовсе не нравился. То, что молва обязательно докатится до Нины, было несомненно. И чем больше я буду доказывать, что не верблюд, тем меньше она мне будет верить. Вот уж воистину, каждое доброе дело наказуемо. Я, правда, ни минуты и не думал, что совершаю какое-то добро. Мне было важно успеть сделать то, что я сделать был просто обязан. И никакого тут самолюбования – смотрите все: я делаю доброе дело! Восхищайтесь немедленно!

– Ребята, да погодите вы! – начал я строить шаткий мостик своего спасения. – всё предельно просто. Человечек мне один маякнул, что сегодня…

Я посмотрел на часы.

– … уже вчера из Шексны откидывается какой-то кент, который собирается выкрасть своего сына, и кликуха у него «Бык». Я ещё подумал, что так себе информация. Мало ли каких планов себе ждущие освобождения готовы нарисовать. А тут вечером всё и сложилось. Совпадение…

По глазам моих коллег было видно – не верят. Начни оправдываться дальше – будет ещё хуже. Это я знал по своему и чужому опыту. Известно, что оправдывающийся всегда виноват.

– Да ну вас к чёрту! – начал было я, – хотите верьте, хотите – нет.

И тут в разговор вступил вечно скептический следователь Петухов. Он упёр свой прокуренный указательный палец прямо в жёлтую пуговицу на моём кителе и сурово спросил:

– А вообще, из-за чего сыр-бор разгорелся? Что ты тут истерику развел? Всем вперёд! Срочно вышлите пять мотоциклетов с пулемётами![2] Арестовать негодяя! А что произошло, если вдуматься?

Он убрал от меня свой палец и воздел его к потолку:

– А если вдуматься, – противным голосом общественного лектора начал он, – то отец без спроса матери забрал своего сына из садика. И что? – И всё! Куда тут милиция должна приложить свои усилия?

Петухов обвёл взглядом дежурку и сам ответил на поставленный вопрос:

– А никуда! И все ваши действия, как бы к ним не относились присутствующие – избыточны. Вот так-то мой юный друг.

И он покинул дежурку, всем своим видом выражая несогласие участвовать в дальнейшем обсуждении.

А горячая дискуссия продолжалась и даже ещё больше разгорелась, когда я тоже вышел из дежурки, но далеко не ушёл, решил послушать. В разговор врезались ещё два участковых, освободившихся после дежурства в ПМГ[3]. Уж не вернуться ли мне назад, в гущу полемики? Но, сказать правду, у меня цугцванг, выражаясь шахматным языком: что бы я ещё ни сказал, всё будет не в мою пользу. Малодушно подумалось: а может и не надо было ничего предпринимать? Пусть бы всё катилось естественным путём.

С минуту я покрутил в голове последнюю мысль, потом устыдился своего малодушия. Вот вырастет мой тёзка абсолютно нормальным парнем без всяких там речевых дефектов, и это уже хорошо. Прислушался к гомону за дверью.

– Да нет же! – звенел там голос ещё не поражённого профессиональным цинизмом помощника. – Вы не понимаете! Лёшка каким-то непостижимым образом нашёл единственно правильное решение. Я не знаю, как у него это получилось, но он… он…

…экстрасенс, мысленно добавил я за помдежа. Именно это слово просилось в контексте его пламенной речи. Но нет, этот термин пока ещё не в ходу. Как там парень выкрутится? А парень выкрутился, закончив, наконец, своё выступление так:

– … да он… он колдун!

Громкое ржание, именно ржание, а не просто хохот завершило пламенную речь помдежа. И это было хорошо. Если народ смеётся, значит всерьёз не воспринимает. Однако, на следующий день я всё-таки несколько раз слышал за своей спиной шепоток – колдун. Это в годы-то исторического материализма, социалистического реализма и этого, как его… эмпириокритицизма! Неужто прилипнет ко мне новое прозвище?

[1]На этикетке бутылки буквы в слове «водка» располагались то выше, то ниже. Народ тут же не преминул сравнить надпись с полезной деталью двигателя внутреннего сгорания.

[2] Скептический следователь Петухов демонстрирует знакомство с произведением М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

[3] ПМГ – подвижная милицейская группа.

Глава 2
Сватовство «гусара»

Так, что там у нас на завтра? Я придвинул покоцанную пластмассовую подставку перекидного календаря поближе – двадцать пятое января, только не вторник, а… Старательно зачеркнул слово «вторник» и написал «среда». Новых календарей не было – дефицит, поэтому приходилось довольствоваться прошлогодним. Подумалось: а ведь завтра у нас сразу два праздника. Во-первых, Татьянин день, что считается днем студента.

Это Императрица Елизавета Петровна положила начало, подписав в тысяча семьсот пятьдесят пятом году Указ о создании Московского университета в день святой Татьяны (Татианы, если следовать православному канону). Правда, в советское время о нем уже подзабыли, вспомнят только в незабываемые 1990-е годы. Из своего «прошлобудущего» помню, что в этот день приходилось отправлять к студенческим общагам дополнительные патрульные машины, а медицинский вытрезвитель работал на полную катушку. Это в царской России в день святой Татианы, городовые помогали пьяненьким студиозам выкарабкиваться из сугробов, и провожали домой. Ну, мы из сугробов пьяных оболтусов тоже доставали, а вот до дома не провожали, пусть сам доходит, но после медвытрезвителя. Переночевать в этом богоугодном заведении будет уже не страшно – из института не выгонят, а потом и сами вытрезвители упразднят. И зря, между прочем. Вот, наклюкается будущий Лобачевский или Менделеев, заснет на улице, а подобрать его некому. И лишится наша наука светила.

А не поздравить ли с днем студента Нину? Нет, пока не стану, потом. Негоже показывать чрезмерную эрудированность перед любимой девушкой.

Еще у нас 25 января день рождения Владимира Высоцкого. И тоже, об этом мало кто знает. Сколько ему стукнуло? О, сорок лет! Совсем еще молодой.

Владимира Семеновича у нас не просто любят, обожают. Высоцкому еще жить два года, творить. Он как раз снимается в фильме «Место встречи изменить нельзя», что станет «культовым» для сотрудников милиции. И фраза Глеба Жеглова о том, что «Вор должен сидеть в тюрьме» крепко врастёт в мозги всех оперов страны. Вот только наш будущий начальник УВД, пребывающий пока ещё у подножья большой карьеры, скажет однажды в сердцах, что такого опера, как Жеглов, он уволил бы немедленно.

В девяносто третьем году мы с Ниной оказались в Москве. Ездили по делам, но нужно было как-то скоротать время, поэтому сели в экскурсионный автобус, отправляющийся на Ваганьковское кладбище. Нине хотелось побывать на могиле Есенина. Ну, и я тоже не возражал.

И угораздило как раз оказаться там в день рождения Высоцкого. Смеркалось, официальные мероприятия уже закончились, но у памятника великому поэту его песни продолжали звучать. Знаменитую «Баньку по-белому» надрывно тянул под растерзанную гармошку какой-то не совсем трезвый почитатель Владимира Семеновича. Постовые его пока не трогали и даже посматривали с интересом: как это он умудряется на морозе своими окоченевшими пальцами по гармонным «пуговкам» попадать.

Однако, вон куда меня занесло! С календарями такое случается. Имеют они какую-то силу над человеческой памятью. Пора возвращаться к нужным записям. Интересующий меня листочек уже почти весь был закалякан старыми записями, но была и свежая, всего три цифры – 117. Вспомнил – завтра шеф требует на проверку дела по глухим изнасилованиям прошлых лет. Так что придётся весь вечер создавать дополненную реальность: писать справки, запросы, рассовывать куда надо и не надо бумажки, которые не пригодились в других местах.

Значит, своевременный поход домой на сегодня откладывается. Я открыл свой сейф, маскирующийся под простой железный ящик казённого зелёного цвета. Вот эти дела, их и искать не надо – самые толстые и потрёпанные, количеством два.

Я горестно вздохнул и обложился бумагами. Однако заняться творчеством оказалось не суждено. В кабинет впорхнула Нина, вся такая морозная и весёлая.

– Всё, баста! – объявила она. – Дядя Коля велел идти домой.

После той истории с пальто Нина стала в определённых кругах нашего райотдела своей, как говорится, «в доску», и даже сам суровый шеф уголовного розыска Николай Иванович обещал ей личную опеку и защиту от этого непутёвого басурмана, имея в виду, конечно, меня. Так что Нина имела все основания называть его дядей Колей, как поступали и мы, сыщики (за глаза, конечно).

Только я собрался ревниво спросить, а почему это она сначала к дяде Коле заходит, а не ко мне, как Нина сообщила:

– Да пошутила я. Никого не видела. Забежала вот на минутку. В читалку иду. На абонементе нужной литературы не укараулить – всегда всё на руках. Вот пару часов придётся помёрзнуть. Там в прошлый раз жуть как холодно было, не раздеваясь сидели.

Она зашла сзади меня, обхватила руками за шею и прижалась щекой к моей макушке.

– Лё-ёсик, мой Лё-ёсик, – тихонько шепнула в ухо.

Йес, победно возопил мой ошалевший внутренний голос. Это было моё тайное, только для неё и только для особых случаев имя, и сегодня она впервые произнесла его. Значит, что? Значит – верной дорогой идёте, товарищи, картаво сказал я сам себе.

А Нина уселась напротив меня на пустующее место моего напарника и объявила:

– Тебе привет от всех наших и даже от Фимки. Мама сегодня ни свет ни заря с почты звонила в общежитие, да так удачно, что меня застала. Я уж испугалась, не случилось ли чего. Но всё хорошо.

Слышать это было чертовски приятно. А привет от Фимки – это и вообще вишенка на торте.

Вообще-то я собирался свозить Нину к своим родителям на Новый год, но не срослось. В принципе, мог бы и сам догадаться, что не выгорит. Кого поставят на дежурство в праздники? Правильно, самых молодых, бессемейных и способных во время дежурства сохранить выдержку и «товарный» вид.

Неприятно встречать праздник на службе, но еще хуже приходится тем, кому нас менять. Мы, худо-бедно, ночку продержимся, а каково идти на службу после застолья?

Рябинин, например, делает просто. На сам праздник ставит мужиков из числа проштрафившихся, а сменяют их женщины. Уж женщина-следак на смену ни пьяной не придет, ни с похмелья.

Опера тоже люди, им тоже Новый год отпраздновать хочется, хотя полагается сохранять трезвость. Кому-то это удается, кому-то нет, а вот советские граждане, у которых во время празднования что-то стряслось, бывают не слишком рады нетрезвому оперу.

А старший инспектор уголовного розыска Воронцов подходит по всем критериям – и молодой, и непьющий. Или почти непьющий. Во всяком случае, вполне могу обойтись без праздничной чарки. Или, на худой конец, ограничиться только одной.

В новогоднюю ночь в городе затишье. Вру. Затишье бывает между десятью часами старого года, и двумя-тремя часами нового. В этот промежуток времени народ сидит по домам, радостно провожает старый год, слушает речь Леонида Ильича, потом обильно пьёт и ест с наивной надеждой в душе на всё лучшее и в соответствии с неписанным правилом: как Новый год встретишь, так его и проведёшь.

Если обстановка позволит, дежурный по отделу может и отпустить кой-кого из наряда на пару часов, чтобы те, кто живет недалеко, успели сбегать домой, посидели с семьей, а потом быстренько вернулись обратно. Те, кому бежать некуда, вроде меня, остаются на боевом посту и под бой курантов в настенном репродукторе чокнутся кружками с крепчайшим чаем под названием «убей-сон». И если у кого эта чёрная жижа окажется слегка разбавлена чем-то посторонним, так это уж пусть остаётся на его совести.

Нынешняя новогодняя ночь исключением не стала. Так что, когда стали потихоньку поступать первые вызовы, мы были трезвыми и готовыми к охране социалистической законности и правопорядка.

Впрочем, 1978 год в город пришел спокойно – спасибо Дедушке Морозу за крепкий минус. Случилась парочка пьяных мордобоев, с которыми справились уличные наряды, да странный грабеж – один сосед забрал у другого новогоднюю елку под тем предлогом, что у него семья и дети. Типа – им нужнее. Побитых отвезли в травмпункт, объяснения с них взяли, материал отпишут участковому. «Грабителя» посадили в камеру – пусть сидит до утра. Наверняка завтра придет «потерпевший» и скажет, что милицию он вызвал сгоряча, а елку он и в самом деле обещал, но в последний момент передумал. А если не явится, так заявление у нас есть, объяснения взяты, пусть свежий следователь и работает. Всё равно делать особо нечего, поскольку утро первого января наступает где-то часам к четырём, когда уже темнеть начинает. По этому «преступлению» и всего-то – провести допросы, да получить акт судебно-медицинской экспертизы. Ну, ёлку ещё осмотреть да сфотографировать – как-никак, предмет грабежа.

Впрочем, был еще один момент, из-за которого я не смог бы свозить свою девушку в деревню на Новый год – начавшаяся сессия. Еще хорошо, что 1 января был выходным днем, но первый экзамен у филологов стоял 2-го числа. Надо готовиться, а не по гостям раскатывать. Но все равно – негуманно. Ладно, студенты, особенно студентки, народ малопьющий (не все, но большинство), а вот преподавателям каково? Бедолаги еще от празднования не отошли, им бы принять ванну, полежать в тишине с чашечкой кофе, а приходится слушать всякий вздор, что несут студиозусы.

Так что, я отмечал Новый год на службе, а Нина – с родственниками. И то после новогодней ночи она сразу же вернулась в Череповец, потому что приезжать лучше заранее, садиться за конспекты. Вернулась, кстати, поездом. Пригородное автобусное сообщение первого января любого года – явление непостижимое и непрогнозируемое.

Из домашней поездки Нина вернулась с твёрдым убеждением, что не испросивши согласия родителей невесты предъявлять её родителям жениха не полагается. Ты сначала посватайся, дескать, ваш товар, наш купец, и всё такое. Обаяй родителей, убеди их в собственной состоятельности, а то как бы конфуза не вышло. Да и как же девушка без родительского благословения в дом к родителям жениха войдёт? Это в народе позорное название имеет – «самоходка». Так что пусть уж всё будет, как положено.

Конечно, никаких товаров и купцов, хождений с гармошкой перед домом невесты уже давно не полагалось, и Нина это прекрасно понимала. Но вот родители её? – Да кто ж их знает? Не сплоховать бы тут.

Я напряг память – а как же там в моём прошло-будущем было? – Убей – не помню! Получалось, что ездили до свадьбы и туда и сюда, но куда вначале, куда потом – вылетело из головы. Скорее всего, вначале в Кадуй, потом ко мне. Что ж, будем действовать, как будто всё это у меня впервые. Раз полагается уважить будущих тестя с тёщей, значит уважим. Всё-таки в моём далеком будущем с этим делом значительно проще, и я даже не знаю, хорошо это или плохо. Время такое будет. Сбежались, пожили, разочаровались друг в друге и без сожаления расстались, а родители узнали об этом одновременно с известием, что стали бабушками-дедушками.

Ехать я был готов хоть сейчас, но пришлось дожидаться окончания сессии. Вдобавок оставался вопрос – ехать как: вместе или по отдельности? Нина долго настаивала на том, чтобы порознь. Она, стало быть, отправится к родителям, подготовит их, как следует, а уж я на следующий день, например. Мне же представлялось, что нечего тут тень на плетень наводить. Поехали вместе, да и дело с концом. Сопротивление Нины было недолгим и неуверенным, и я блистательно победил (хотя, может, и не надо было).

Нужно что-то привезти в подарок родителям Нины. А что привезти двум учителям? Понятно, что нужны книги, но где их взять? Кое-что у меня поднакопилось, так ведь жалко! У меня библиотека небольшая, но подобрал то, что можно читать и перечитывать. Решил, что оторву от сердца книгу Алексея Толстого «Петр Первый». Знаю на сто процентов, что у родителей Нины его нет, потому что я когда-то давно, в восьмидесятом году привез им «Петра» из Москвы, после Олимпиады, и тесть был ужасно рад.

Значит, в подарок книгу, а еще, конечно же, коробку конфет «Птичье молоко». Как же, гость из Череповца, да без этого невероятного деликатеса? Только вот его ещё достать надо. Сей фирменный продукт городской «кондитерки» не зря носил сакраментальное название – все про его существование знали, но в продаже застать никому не удавалось. Придётся идти на поклон к участковому, на чьей территории находится фабрика, и долго выслушивать его стенания по поводу того, как мы все ему надоели, где мы у него сидим и где бы он всех нас хотел видеть. Так-то он парень отзывчивый, и заветная коробочка у меня, конечно, будет. За деньги, само собой.

Кадуй, где проживают родители Нины, это не город и не деревня. В разные времена его называли то рабочим посёлком, то посёлком городского типа – ПГТ. Кто-то даже считает, что он совсем как маленький Череповец. А по мне, так он сам по себе, зелёный, уютный, тихий, с воткнутыми в сосновый бор пятиэтажками. Зашёл за дом – и уже лес. Милота!

Есть Старый Кадуй – исторический, отстроенный в начале 20 века, состоящий из деревяшек и некого количества двухэтажных кирпичных домов, а есть Новый Кадуй, застроенный панельными пятиэтажками 70-х годов двадцатого века. Новый Кадуй называют в народе просто и коротко – ГРЭС