Текст книги "Провинциальный шпион (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Соавторы: Владимир Зингер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5
Визит странной дамы

– А-а-тставить!

Жека быстренько отдёрнул руку от приклеенной к стеклу снежинки и уставился на меня с самым невинным видом, дескать, а я чё? – А я ничё!

Снежинка на стекле смотрелась брутально и больше походила на замысловатую пентаграмму или звезду Давида, чем на творение доброго Дедушки Мороза. А ещё она была чёрная, вырезанная из старой копирки нетвёрдыми руками того самого Жеки, только уже достаточно давно, ещё до Нового года. Тогда Жека переживал какую-то неприятность, которой ни за что не хотел делиться с другом, зато попытался загасить жидким успокоительным, что с ним случалось крайне редко. Вот в этом мрачном затмении он и создал свой уродливый шедевр и пришлёпнул к стеклу, а снежинка возьми, да и приклейся почему-то к нему намертво. С тех пор Жека при каждом посещении моего кабинета пытался её отколупнуть, а я из вредности не позволял ему этого сделать. Пусть помнит, что пить – вредно.

А снежинка прижилась и выглядела очень эффектно, особенно при свете дня. Ещё бы адамову голову к ней рядом приспособить, и был бы классный натюрморт. Но Жека в растерзанном состоянии больше не пребывал, а самому мне этим заняться было лениво.

– Так в-о-о-т, – как ни в чём не бывало протянул мой друг, усаживаясь в продавленное кресло. – После оперативки поймал меня дежурный и давай канючить: выручай, друг! Дежурный сыщик на выезде, а эта мадама (и кивком головы показывает на тётку у входных дверей) говорит – дело срочное и деликатное, не могу же я вот здесь его вам рассказывать. И ручками так брезгливо разводит – тут же люди. А мне, понимаешь, никуда не отойти. Ну войди в положение.

Жека поудобней развалился в кресле:

– Присмотрелся я, и вправду – целая мадама, лет эдак сорока – спинка ровная, головку держит приподнятой, а взгляд такой, что сразу хочется встать перед ней, руки по швам, и начать что-нибудь наизусть рассказывать. В-о-о-т, а Красюк всё ноет: поговори с ней, понять хоть, что у неё за дело такое. А как дежурный сыщик вернётся, я его сразу – к тебе. Зато, говорит, я тебе пистолет после стрельб почищу. Ага, держи карман шире – это всё равно как после дождичка в четверг. Зима на дворе, когда ещё стрельбы будут. Но ты же Красюка знаешь, ему бы только прошлогодним снегом торговать.

Красюка я знал. Тот мог бы и сам спокойно выяснить у «мадамы», о чём речь идёт. Так ведь нет, потрохами почуял что-то неладное и решил отползти, прокладку между собой и заявительницей на всякий случай сделать в лице Митрофанова. Если что не так пойдёт, так я, мол, и не при делах.

С Женькой мы были в кабинете вдвоём. Конец рабочего дня – можно и поболтать немного. И разговор наш был из разряда «ни о чём». Не было бы его – и ничего не случилось бы, ни плохого, ни хорошего, так, обычный трёп.

Это я так думал в тот момент и не знал, что ошибаюсь.

А Женька, между тем, продолжал:

– Ладно, уломал меня Красюк. Подхожу к даме, представляюсь: так и так, старший инспектор розыска Митрофанов. Слово «уголовный», сам знаешь, часто ведь опускаем в разговоре. А она словно встрепенулась – розыска? Вот вы-то мне как раз и нужны. Куда мне пройти? И чуть ли не копытом бьёт. Пока шли до кабинета, я всё гадал, кто она? Небось, начальница или училка какая-нибудь, а то и завучиха – вся такая… непререкаемая, что ли. Одно сплошное достоинство.

Я слушал Женькин трёп и вспоминал своё далёкое будущее. Это надо же будет нам так оскотиниться, что на втором десятке следующего века ассоциировать понятие «достоинство» с профессией учителя может прийти в голову в самую что ни на есть распоследнюю очередь. Школы будут называться по-тарабарски – МБОУ, не к ночи будь сказано, а от учителей потребуется не разумное, доброе, вечное сеять, а оказывать образовательные услуги. Слова-то какие противные – у-слуги, услужить. Так и представляется половой в трактире – спина крючком, полотенце через руку и взгляд вопрошающий – чего изволите? Фу, гадко! Где уж тут сеять всё вышеуказанное?

И подумалось мне: может хватит уже притворяться тем, кем я не являюсь, и заняться делом по прямому своему назначению? Все приличные попаданцы (доводилось читать в будущем), едва вылупившись в своём новом обличии, тут же начинают напропалую творить добро, пользуясь своим послезнанием, учить уму – разуму генсеков и крошить в капусту всяких там плохих людей. А я что? – Плыву по течению – и всего-то. Жениться вот собираюсь. А где же моя великая миссия?

Может пора уже и покуситься на кого-нибудь? На Горбачёва, например. Глядишь, Советский Союз сохраню, армию, опять же. И Германии две останется. А благодарные немцы поставят в Восточном Берлине памятник Маркусу Вольфу[1] вместо того, чтобы сажать его в тюрьму. И профессия учителя будет по-прежнему в чести.

– Алё, гараж!

Я поднял глаза – Жека стоял напротив и щёлкал пальцами перед моим носом, как кастаньетами.

– Ты где, парень?

Да, что-то я замечтался. Захотелось простых решений сложных проблем. Тут, пожалуй, одним Горбачёвым дело и не поправить. Да и кто сказал, что всё будет повторяться точь-в-точь? Слишком уж много нюансов, с которыми я в первой жизни не сталкивался. Чего далеко ходить – то же знакомство с Ниной. Никакого Утягина в первой моей ипостаси мне бить не доводилось. Вот изведу я, допустим, Горбачёва, а в итоге окажется ещё хуже. Нет, путь эсеров – бомбистов не для меня.

– Да так, задумался. Про Горбачёва.

Зачем я это сказал?

– Это про какого такого Горбачёва? – заинтересовался Жека. – Из вневедомственной, что ли? Так чего про него задумываться? Водила хороший, а так что ещё? Вот на прошлой неделе помог мне одного кренделя задержать. Спасибо ему, конечно. Дело было так…

Нет, надо его возвращать на прежний сюжет.

– Ты лучше про училку свою историю закончи. А то как-то…

Я изобразил руками нечто, призванное продемонстрировать то, на что не хватило слов.

– Ах, да. – спохватился Жека. – Так во-от. Зашли в кабинет, я соседа выгнал. Предлагаю ей стул. Садится. И представляешь – сразу как будто из неё скелет вытащили и воздух стравили. Сидит передо мной не пойми что, мешок в пальто какой-то. Куда вся спесь подевалась?

Я ей, конечно, предлагаю (это Жека свой рассказ продолжает) – успокойтесь, гражданочка, и по порядку, с самого начала… А она мне сразу, без подготовки – вы можете человека найти, только инкогнито? У меня глаза на лоб.

– Это как?

– Ну, чтобы про меня никто не знал и без официального заявления.

– А вы-то кто тогда?

– Знакомая.

Ага, думаю я, какие бессовестные дамочки пошли. Раз уж «инкогнито», так к бабке не ходи – сбежавшего ухажёра найти хочет. Хотел её сразу вытурить, да жалко стало – уж такая вся несчастная. Ещё хлопнется тут в отключку от огорчения, что не помогли.

Жека сделал паузу, проверил, слушаю я его или опять про какого-нибудь Горбачёва задумался. Убедился, что слушаю, и продолжил. И вот что с его слов получилось.

Дамочка эта с гражданином (да-да, так и сказала – с гражданином) Комаровым знакома, не подумайте чего плохого, по общественным делам – вместе занимаются в фотокружке – «Фотоизо» называется. Зовут его Сергей Сергеевич, работает где-то на заводе, вроде бы инженер. И вот этот гражданин уже второй раз не приходит на занятия. И на работе его нет – она и туда звонила. Подробностей выяснить не могла. Там стали интересоваться, кто его спрашивает, и ей пришлось положить трубку. Дело в том, видите ли, что Сергей Сергеевич – человек семейный, и она не считает возможным его компрометировать. А ищет потому, что гражданин Комаров взял у неё фотоаппарат с плёнкой, чтобы проявить её и не вернул. Это совершенно на него не похоже, поскольку он человек обязательный. Значит с ним что-то случилось. Вот она и хочет, чтобы милиция разобралась.

Жека убедился, что я переварил сказанное и задал сакраментальный вопрос:

– Лёха, ты бы поверил в эту галиматью?

– Не-е, – протянул я.

– Вот и я не поверил, – согласился со мной Жека. – Как же, с «гражданином» она фотоделом занимается. Какая идиллия! Понятно, чем они там при красном фонаре занимаются.

Дружок мой остановился, удивлённый собственными словами, потом хохотнул:

– Как это у меня ловко про красный фонарь-то получилось, а? Да, так вот. Дамочка эта себя так и не назвала, только одно твердит: я чувствую – с ним что-то случилось, надо его найти. Я ей, конечно, с три короба наговорил, что и ориентировки дадим, и морги с больницами проверим, а чтобы официально в розыск объявить, вы родственникам скажите – пусть сами приходят. А то может он дома с гриппом валяется, а вы тут шумиху подняли.

Я Женькины действия одобрил. Не любим мы заявления о без вести пропавших, БВП, если коротко. На четыре пятых это пустые хлопоты. Возни много, а толку – чуть. Ноги бывает до задницы стопчешь в поисках, горы бумаги на запросы изведёшь, а потом оказывается, что разыскиваемый и не пропадал никуда. Уехал по какой-то надобности, да близким сообщить об этом забыл.В результате обе стороны недовольны друг другом: мы за то, что нас отвлекают от реальной работы, которой и так хоть отбавляй, заявители – за то, что мы плохо, по их мнению, ищем.

А Жека продолжил:

– Ты бы видел, как она на меня зыркнула, когда я про родственников-то сказал. На том и распрощались. Смотрю ей вслед в коридоре – опять шествует, как будто гвоздь во весь позвоночник. Интересная особа. Я – в дежурку, говорю Красюку – всё, стряхнул я её, и отметок делать никаких не надо. Было – и нету! Так представляешь, этот гад вместо того, чтобы спасибо сказать, и заявляет: а я уже в рабочую тетрадь запись внёс, так что с тебя как минимум рапорт о проделанной работе. С такими дежурными и прокуратуры не надо – сами на себя неприятностей нагребём. Ну я ему и оторвался – такую рапортину накатал! И даже версию изложил, что заявительница, личность которой установить не представилось возможным, совершила убийство гражданина Комарова из-за украденного фотоаппарата и теперь предпринимает шаги по отведению подозрений от собственной персоны. Дурь полнейшая, конечно, но посмотрим, как Красюк теперь будет завтра дежурство сдавать с этим рапортом.

Жека довольно рассмеялся, и я решил к этому процессу присоединиться.

– А ты не добавил ещё одну версию – что его грохнула жена, узнавшая про шашни своего супруга?

– Да хотел было, – согласился Жека. – Только ведь по рапорту всё равно не Красюку придётся работать. Получит своё утром за то, что ничего по этому факту не сделано, а потом ведь его кому-то из наших отпишут. Зачем ребят бесполезной работой обременять?

Вообще-то, чтобы сыщик выявлял новые нераскрытые преступления – это полный нонсенс (не знаю, бывают ли нонсенсы неполные), абсурд, оксюморон. Бессмыслица, то есть. Так не бывает. В противном случае он не сыщик. Вся сущность этой профессии заключается в «убийстве глухарей» – уничтожении нераскрытых преступлений. В первую очередь путём их раскрытия. Бывают и другие методы, но сейчас не об этом. Написав свой рапорт, Жека, конечно, пошёл против течения, но я его понимаю – надо было сделать бяку этому непутёвому дежурному. Путёвый-то дежурный сначала любую информацию запишет на бумажку, а потом ещё семь раз подумает, нужно ли переносить её в книгу для обязательного учёта. И никакой начальственный гнев не отвратит его от этой практики.

Мы ещё немного поболтали, сошлись на том, что цена рассказанного Женькой события – это наплевать и забыть, и разошлись по домам. А утро следующего дня принесло первый сюрприз.

На «селекторе» у начальника райотдела всё прошло своим чередом: «разбор полётов» за истекшие сутки, раздача «пистонов» по поводу допущенных промахов, ценные указания на предстоящий день. Красюк, видимо, своё получил ещё до начала «селектора» и теперь тихонько обтекал и мысленно молился, чтобы его больше не зацепили. Мы с Жекой злорадно переглянулись – вон как мучается, болезный!

Сюрприз поджидал меня на продолжении оперативки у начальника розыска. При раздаче материалов Николай Иванович поднял голову от бумаг.

– Воронцов, тебе тут тоже есть кое-что.

Мне? На моей зоне за сутки ничего плохого не зарегистрировано, это я точно знал. А Иванов продолжил:

– Вот тут потеряшка, какой-то Комаров. Будь так любезен, заполучи и распишись.

Вот это да! Я посмотрел на Женьку – тот в недоумении развёл руками, дескать нихт ферштейн, камарад!

Я взял бумагу – на ней стояла косая резолюция Большакова – Воронцову А. Н. И ничего больше. Да уж, не рой другому яму, как говорится. Красюк получил своё и уже, наверное, отправился домой дрыхнуть. А бегать придётся мне, ибо теперь эта бумажка украшена синим штампом с указанием регистрационного номера и так просто выбросить её в урну уже не получится. Только вот я не розыскник (не инспектор по розыску БВП то есть). Территория? – Да тут ни одного адреса нет, может и не моя. Тогда встаёт законный вопрос: с каких рыжиков эта сомнительная честь топтать ноги оказана именно мне? Пойду разбираться к БАМу.

Оспаривание резолюций начальника считается у нас занятием небезопасным и редко приводит к изменению первоначального начальственного решения. Чаще искателю справедливости грозит нарваться на дополнительную порцию неудовольствия и убраться восвояси, несолоно хлебавши. Но я пошёл.

Алексей Максимович ещё был на месте. Он и слушать меня не стал. Я ещё только открыл рот, как он сказал:

– А-а, ты, небось, по этому рапорту? Так вот что я тебе скажу: подключить именно тебя к этому случаю просили «соседи». А у них свои резоны, сам понимаешь. Так что ступай, работай. Они на тебя сами выйдут, скорей всего. Если потребуется розыскное дело заводить, так розыскники и заведут. Ты их только с рапортом ознакомь, чтобы были в курсе. А сам выполни обычную работу: проверки по месту жительства, работы, связи, где последний раз видели. Да что я тут тебе рассказываю, сам всё знаешь. И давай-давай, дуй.

И я дунул. Вот интересно: ни с каким другим милицейским специалистом начальник так разговаривать не будет. А с сыщиками – считает возможным. И чего в этом больше – свойского доверия или пренебрежения? Мне кажется – первого, доверия то есть. Только вот рапорт Жеки Большаков, похоже, толком не читал. Нету в нём адреса Комарова, вот и проверяй по месту жительства. А где оно, это место? Вдруг в Заречье, так ещё намотаешься туда-сюда. Да и Комаровых в городе не один десяток наберется. Не Ивановых, конечно, но всё-таки. Ну, Жека, погоди…

А Жека не стал «годить», он ждал меня у приёмной.

– Ты, это, извини, друг. Я же и думать не мог, что так получится. Это всё Красюк, сволочь. Из-за него…

Ну не могу я на своего другана долго сердиться, даже в такой ситуации.

– Да забей, Жека, бывает.

Велик и могуч русский язык. Кто это сказал, не помню. Максим Горький, что ли?[2] Забить можно кол в землю, «козла» за столом в домино, а можно и не в домино, и не за столом, и не козла. Мне кажется, что «забей» в смысле «не бери в голову» притащил из будущего именно я. По крайней мере мои собеседники сначала удивлялись неизвестному для них ранее смыслу, а потом с удовольствием начали применять его, где надо и где не надо. Жеке оно тоже нравилось, и он с радостью «забил».

– Не сердишься, да? Давай я тебе помогу с этим материалом, если что. Я в рапорте-то кое-что упустил. Специально. Найдём мы твоего Комарова, быстро найдём.

На слове «твоего» Жека слегка запнулся. И правильно сделал, иначе я бы обиделся. А так ничего, вижу – понимает парень, что глупость брякнул, что никакой этот Комаров не мой, а скорее уж его, Женьки.

– Ладно, чего уж там, проехали. – успокоил я друга. – Да, вот ещё. Комитетчики этим событием интересуются, уж не знаю, с какого перепуга, но мне сам Большаков об этом сказал. Они и настояли, чтобы материал был мне отписан. А вот почему так, это для меня загадка больше, чем сам Комаров.

– Что-то не срастается, – задумчиво проговорил Жека, – эта дама приходила ко мне всего лишь вчера. Знаем об этом ты, да я, да Красюк. Что-то быстро соседи про это пронюхали. Или им кто-то…

И Жека тихонько постучал костяшками пальцев по стене. Я не стал с ним спорить. Мы в вездесущности великого Комитета и не сомневались. Примером тому – да вот хотя бы неумирающий анекдот про товарища майора, который сидит в розетке. Сколько живу, столько его слышу время от времени. А вот с названием «соседи» всё у комитетчиков не так однозначно, и тому можно найти разные объяснения. Вот два из них. Первое – пафосное: одно большое дело делаем, товарищи! Прямо бок о бок, по-соседски. Второе – житейское: в нашем Череповце отдел КГБ обитает в пристройке к зданию УВД на улице Бульварной – соседи в буквальном смысле[3].

– Ерунда какая-то получается. – продолжил свои рассуждения Жека. – Но в любом случае – я твой должник. Так что поработаем.

– А как же! – кровожадно заверил я друга.

[1] Маркус Вольф – начальник Главного управления разведки Министерства госбезопасности ГДР в 1958—1986 годах.

[2] Воронцов ошибается. Слова принадлежат И. С. Тургеневу

[3] Есть ещё одно объяснение. Соседями чекистов стали именовать дипломаты, потому что здание Наркомата иностранных дел на Кузнецком Мосту находилось рядом с ведомством ГБ на Лубянке.

Глава 6
«Соседи»

Представитель «соседей» не заставил себя долго ждать. Он прибыл румяный с лёгкого морозца и посчитал необходимым представиться:

– Василий Алексеевич.

Пантелеева я немного знал, хотя в непосредственном контакте работать не приходилось, поэтому ответил симметрично:

– Алексей. Очень приятно.

И пожал протянутую достаточно, я бы сказал, пухлую ладонь.

После осуществления таким образом идентификации друг друга мы по-джентльменски перекинулись несколькими фразами о погоде, солидарно признав, что да, мороз – это хорошо, но лучше бы слегка помягче. Мой собеседник утешительно сообщил, что по данным Гидрометцентра уже сегодня предполагается потепление, и мы сочли это добрым знаком. Можно было переходить к сути дела.

– Алексей, вот тут в сводке за истекшие сутки есть сведения о пропавшем гражданине Комарове, и как сказал ваш начальник, этот материал поручен вам…

Я огорчился. Начинать разговор с неправды как-то некрасиво. Во-первых, в сводку такие пустяки из рабочей тетради не включают – нечего обстановку засорять всякой фигнёй. Во-вторых, они же сами попросили Большакова поручить рапорт Митрофанова мне. Я БАМу верю. Как там говорят великие? – Маленькая ложь рождает большое недоверие, так кажется? Ну да ладно, потерпим. Весь мой жизненный опыт давно уже привёл меня к выводу, что у всех могут быть резоны не раскрывать определённых обстоятельств, а у этих товарищей – особенно. Ну, соврал Василий Алексеевич неловко, простим ему этот маленький грех.

А мой визави продолжил:

– Мы понимаем, что оснований для заведения розыскного дела на данный момент не имеется. Вот когда таковые появятся, тогда розыскники и пусть выполняют все формальности. А мы с вами пока поработаем, как по обычному сигналу, требующему проверки…

Ага, поработаем. Это значит – поработаю я, а вы понаблюдаете из-за угла, как это обычно бывает, а потом заберёте всё полезное себе. Плавали, как говорится, знаем. Допустим, дело не в чужих секретах. Меня уже давно не посещает жжение в мозгу от жажды узнать чужие тайны. Меньше знаешь – крепче спишь. С годами эта старая истина лишь окрепла. Могу ещё одну пословицу привести. В народе она звучит так: «Много будешь знать – скоро состаришься». В оперской среде есть её другая версия: много будешь знать – не успеешь состариться. Можно ещё и книгу Екклесиаста вспомнить, но уже, пожалуй, достаточно.

Как бы там ни было, вопрос не в любопытстве, а в том, что партнёрство наше получается не очень равным, а это несколько огорчает.

Пантелеев между тем, вытащил из внутреннего кармана пиджака многократно сложенный лист бумаги и разложил его на столе. Это оказался подробный и даже красочный план города. Мне тут же захотелось убить Пантелеева. Убить с целью завладения этой немыслимой ценностью. На плане были не только улицы и дома с номерами, но и другие, более мелкие объекты. Не план, а мечта! Если бы вот прямо сейчас существовал суд присяжных, и если бы он состоял из участковых и сыщиков, я уверен – меня бы оправдали.

Никто, я надеюсь, не будет спорить, что подробный и точный план города нам просто необходим в своей работе. Но сей документ почему-то считается недопустимым для широкого распространения. И для неширокого – тоже. Во всяком случае, у нас его нет. В какие только тяжкие мы не пускаемся, чтобы завладеть чем-то хотя бы отдалённо похожим на то, что я видел сейчас.

В нашей практике происходит так: участковые просто рисуют свой участок от руки. Но весь-то город не отрисуешь! Поэтому нам приходится довольствоваться какими-то ужасными копиями с копий неизвестного происхождения, на которых уже ни черта не разобрать. Время от времени в райотделе появлялись старанием кого-то из руководителей склеенные из множества листов блёклые планы города. На стыках этих листов рисунок не совпадал, а часто и просто не различался, но это было хоть что-то. Лично у меня под стеклом на столе лежал фотоснимок фрагмента подобного плана с моей территорией. Он лежал там не для того, чтобы помогать мне в работе, а чтобы лежать, потому что так надо, и пользы никакой не приносил.

Пантелеев перехватил мой алчный взгляд и виновато развёл руками – не могу, извини, ни подарить, ни отрезать кусочек, ни позволить перевести через стекло.

– Так вот, Алексей, мы к вам не с пустыми руками. Перед приходом сюда нам удалось установить место жительства гражданина Комарова. – Он ткнул пальцем в улицу Вокзальную, то есть, теперь уже Комсомольскую. – Это ведь ваша зона обслуживания?

Территория была не моя, о чём я немедленно проинформировал товарища своей недоумевающей физиономией.

– Ну это ничего, – тут же выкрутился Пантелеев. – Тем более, раз уж мы с вами практически приступили к работе… И вы знаете, Алексей Максимович очень рекомендовал мне именно вас, как отличного сыщика с удивительным внутренним чутьём…

И Василий Алексеевич заговорщически подмигнул мне:

– Так поработаем?

Не дожидаясь моего согласия, да оно и не требовалось, Пантелеев изложил суть дела. Он доверительно, особенно нажимая на это слово, сообщил, что Комаров их интересует, но об этом – молчок (палец у губ). Сказать причину он, понятное дело, не может. И вот было бы хорошо, если бы милиция провела проверку по месту жительства. Скажем, участковый зашёл, (вы ведь можете под участкового закосить?) проверил паспортный режим, поинтересовался проживающими, кто из них где, в общем, обычные дела. Зайдите в другие квартиры на площадке, разбавьте интерес, так сказать. Но самое главное – оцените реакцию проживающих, особенно супруги.

Я проявил полное понимание ситуации, собственную лояльность к старшим товарищам по оружию и готовность выполнить всё необходимое, только… товарищ Пантелеев должен понимать, что я и до этого без дела не сидел. Бумаг на руках много, да и отвлечение на учёбу сыграло свою роль. Сроки горят по половине имеющихся материалов. Опять же оперативный план… Я не стал расшифровывать сказанное, но Василий Алексеевич согласно покивал головой – да-да, конечно, понимаю.

– Так что в порядке очереди, – завершил я свой спич.

Василий Алексеевич огорчился до крайности и хотел уже идти к начальству, чтобы меня освободили от лишней обузы, но как-то нерешительно и в конце концов остался на месте. Да и я ему сказал, что такой шаг лишь вызовет у сотрудников дополнительный интерес, а чем это там Воронцов опять занимается?

Услышав в моей речи слово «опять» Пантелеев взглянул на меня с интересом, но никакого вопроса не задал. А я велел себе внимательней следить за собственной речью. Сошлись на том, что по месту жительства я Комарова сегодня вечерком всё-таки проверю. А дальше видно будет.

Когда деловая часть закончилась, мы ещё немного поболтали на безопасные темы, что, вероятно, по мнению моего собеседника, было призвано укрепить наше неформальное дружеское взаимодействие. Потом Пантелеев как бы вскользь поинтересовался некоторыми личностями из числа прошлых сидельцев. Кого-то я знал, кого-то – нет. А моему собеседнику эти уголовники должны быть вообще «до лампочки». Но дальше я услышал такой вопрос:

– А помните, Алексей, этого японца, как его…Он ещё на вашем участке жил. – Пантелеев очень старательно изображал провал в памяти. – Якамото… Такамото… Кадзуто…Вот, как его? Крутится на языке. Да я же ваши рапорта читал.

Я даже поверил поначалу.

– Накамото Такаси! Конечно помню.

Я действительно хорошо помнил этого непутёвого японского коммуниста, который каким уж там одному ему известным образом очаровался жизнью в СССР, выучил язык, приехал в Череповец, женился и устроился на работу на металлургический завод. И вот теперь пьяница – жена бьёт его смертным боем и всячески унижает, а он, бедный, не знает, как избавиться от такой напасти, пишет заявления в милицию (кстати, каллиграфически и без ошибок), а милиция никак не может ему помочь.

Это был, пожалуй, единственный японец в нашем северо-западном промышленном городе без особых достопримечательностей (для японца, по крайней мере). Как его занесло именно сюда?

Понятно, что все иностранцы, тем более не из стран Варшавского Договора, были у нас «на карандаше». А уж у комитетчиков – тем более. Тогда почему товарищ Пантелеев так старательно изображает амнезию? Весьма странно. Давай-ка я расскажу ему чего-нибудь.

– Помню первую встречу с его женой, – начал я. – Пришёл разбираться по заявлению этого японца. Жена, Сонькой её, как сейчас помню, зовут, дома и опять подшофе. Беру с неё объяснение, понимаю, что с поддатых показания записывать не полагается, да когда ж я её ещё трезвой застану? А она такое лепит, что на бумагу переносить неловко. Да, говорит, вмазала я ему. А что он, как нерусский? Давай, предлагаю, выпьем после работы по-человечески, а потом и ещё чем-нибудь позанимаемся. А он ни в какую, точно – нерусский. Я тогда Гришку позвала, грузчика из нашего магазина. Он, стало быть, грузчик, а я уборщица. Выпили, как полагается, и в другую комнату пошли, чтобы, значит, продолжение устроить. Гришка ещё только прицеливаться начал, а этот малохольный заскакивает к нам, белый весь, аж трясётся. Банзай, кричит. А я ему – что, опоздал? Занимай очередь. Он опять – банзай! А я ему – сам банзай отседова к едрене фене! Ну и заехала ему пяткой в глаз – лёжа-то по-другому неудобно.

– Вот так и живут, – закончил я свой рассказ.

Василий Алексеевич покивал головой, жалея, очевидно, этого непутёвого японца, умудрившегося найти в чужой стране вместо светоча коммунизма местную пьянчужку.

– Где ж его глаза-то были, когда жениться надумал? – задал он вполне очевидный вопрос.

– Так Накамото говорил, что на тот момент всё нормально было. А потом, не успел оглянуться – Соня беременна. По русским обычаям надо жениться, девушку от позора спасать. Спас, а никакой беременности и не было, оказывается.

Пантелеев всё это и сам знал, наверняка, не хуже меня, но разговор поддерживал. Потом спросил:

– Как вы думаете, Алексей, мог Такаси, уйти от своей жены – мучительницы? Надоело всё – вот взял, да и перебрался куда-нибудь на другое место жительства?

Вот! Ключевой вопрос прозвучал, хоть и выглядел совершенно невинным. У наших старших братьев возможности контроля посерьёзней наших, милицейских, будут раз во сто. И если товарищ из конторы завуалированно наводит справки даже у бывшего участкового, который уже больше года не встречался с подопечным, это значит… Это значит почти наверняка, что объект пропал из их поля зрения, пропал внезапно и, скорей всего, недавно, буквально вот-вот. И сейчас идет «чёс» по всем направлениям поиска, даже таким слабеньким, как я.

А Василий Алексеевич начал собираться.

– Мне пора, – заявил он. – Ещё раз обращаю ваше внимание, Алексей, всё должно остаться между нами.

Он слегка наклонился над столом и накрыл мою руку своей мягкой лапкой – в нынешнее постное время – жест этакого доверительного доминирования. Но я-то был уже достаточно отравлен своей дальнейшей жизнью, поэтому подобных телячьих нежностей терпеть не смог и быстренько руку отдёрнул. Василий Алексеевич, сделал вид, что ничего такого и не произошло и произнёс:

– А к Комарову вы обязательно загляните сегодня же и сделайте всё как мы и договорились. Я позвоню завтра с утра. Лады?

Ага, он тоже верит Юлиану Семёнову, а может и самому Штирлицу – запоминается последняя фраза. Мы, мол, про Комарова говорили, а японец тут совсем не при чём. И уже взявшись за дверную ручку, Пантелеев вдруг спросил:

– Алексей, а что там за история была с пропавшим мальчиком?

Я сразу понял, о чём речь, но прикинулся дурачком:

– С каким мальчиком? Мальчиков много, всех не упомнишь.

– Да которого отец после освобождения из мест лишения забрал.

Получилось двусмысленно, и Пантелеев это понял.

– Это отец из мест лишения, а мальчик – из детского сада. Вы тогда ещё такую проницательность проявили, как будто мысли заявительницы читали.

– А-а-а, – «вспомнил» я.

Пантелеев, не слушая меня дальше, подался всем телом в мою сторону и доверительным шёпотом сообщил:

– Вас ещё с тех пор кое-кто «колдуном» называет.

Докатилось всё-таки, с огорчением подумал я, а вслух сказал:

– Да это я пошутил так неудачно над ребятами в дежурке. Скучное дежурство, ничего не происходит, а тут эта тётка со своим заявлением. Я знал, что папаша первым делом с сынишкой захочет встретиться, добрые люди сообщили. Вот и разыграл комедию, а ребята поверили.

Пантелеев слушал и согласно кивал головой. Поверил или нет? Да и наплевать, неважно. Но дай-ка всё-таки спрошу:

– А до вас-то эта история как докатилась? Ведь глупость же полнейшая?

Василий Алексеевич вопроса не ожидал.

– Да за сигаретой на перекуре кто-то из наших рассказывал…

Так себе отмазка. Но продолжать эту тему ему явно не захотелось, и наша встреча тут же завершилась хлопком закрывающейся двери.

Я откинулся на спинку своего шаткого стула и выдохнул. Вот теперь можно и подумать, как следует.

Комаров интересует «соседей»? – Несомненно. Они даже его адрес мне услужливо приготовили, чтобы я не тратил время на поиски. Только отчего-то думается мне, что они его давно знали, а не вот-вот сейчас впереди меня побежали устанавливать. Ладно. Примем за данность.

А вот почему Пантелеев ни разу не спросил про «странную даму»? Это его промах или специальный ход? По самому факту пропажи Комарова они сразу же возбудились, а откуда пришёл сигнал, получается, неважно? Так не бывает. Это такие азы работы, что и упоминать неловко. Так что источник сигнала они, несомненно, знают, но не торопятся мне о том сообщать. Вот тут мне надо было спросить самому. Я, конечно, сильно подозреваю, что друг мой Джексон, не будучи валенком, этот адрес установил, но в рапорте указывать не стал. Так что я ничего не потерял. Но увидеть реакцию Василия Алексеевича на вопрос было бы весьма полезно.