Текст книги "Провинциальный шпион (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Соавторы: Владимир Зингер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Вот он, когда я задал вопрос, откуда ему про «колдуна» известно, как быстро сбежал из кабинета. Получается, что-то товарищи из «конторы» держат в уме про мою историю с мальчишкой. Только я может об этом и не узнаю никогда.

И, наконец, якобы случайное упоминание среди прочих персонажей, явно не интересных «конторе», а перечисленных для словесного мусора, нашего японского горемыки. Не в этом ли главный вопрос дня кроется? Мне, конечно, наплевать на всё это с высокой колокольни, да и великий Оккам со своей бритвой диктует: не следует множить сущностей сверх необходимости. Очень, кстати, оперской принцип: не к себе нагребай, а отгребай от себя всё лишнее – материалы, заявления, «глухари». Так-то оно всё так, но есть одно обстоятельство, которое не позволяет мне прислушаться к уважаемому монаху и философу.

Поэтому при всём почтении к «соседям» мы оставим Комарова на потом и может даже не успеем им сегодня заняться вообще к великому огорчению моего «куратора». Но зато результатом моей партизанщины он может оказаться весьма довольным, хотя так и не узнает, кого благодарить.

Я посмотрел на часы – одиннадцать. Надо поторапливаться. Зимний день короче воробьиного клюва, как в народе говорят. Вот бы ещё участковые с промзоны оказались на месте.

Участковые оказались на месте. Хорошая у ребят работа – никакой бытовухи, пьяных разборок и прочих житейских антиобщественных проявлений. Но зато кражи, кражи и ещё раз кражи. Воруют одежду из душевых, телефонные аппараты из цеховых контор, резину с электрокаров, аккумуляторы с машин, всего не перечислить. Участковые уже всё что можно, и что нельзя родамином[1] измазали, но кражи не победили.

Вообще никаких участковых на промышленных предприятиях штатом не предусмотрено. Но вы попробуйте обойтись без них на металлургическом заводе, территория которого будет побольше некоторых районных центров. И преступления против личности там тоже порой случаются. А заблудиться на такой территории не только легко, но и опасно для жизни.

От участковых мне нужен был небольшой пустячок – план завода и некоторые комментарии. План у них был и весьма неплохой. Я тоже, как некоторое время назад Пантелеев, назадавал им кучу вопросов, чтобы «размыть интерес», внимательно выслушал совершенно ненужную мне информацию, постарался хорошенько запомнить нужную, поблагодарил ребят за информацию и поспешно отбыл.

Я бодро направлялся в сторону металлургического завода, а в мозгах крутилась фраза: безумству храбрых поём мы песню.

Можно было, конечно, пойти другим путём и никуда не бегать, а во время встречи с Пантелеевым сказать ему небрежно: да не суетись ты, знаю я, где твой японец. Но тогда из подозреваемого в колдовстве я превратился бы в обвиняемого. На костре бы не сожгли – времена не те, но на лабораторные ленточки вполне могли порезать.

[1] Родамин – трудносмываемое красящее вещество, люминесцирующее в ультрафиолете. Применяется при изготовлении химловушек, предназначенных для окрашивания одежды и тела преступника.

Глава 7
Вынужденное бескорыстие

У нас в Череповце про металлургический завод знают все от мала до велика. Хотя бы то, что такой завод в городе есть. Он не даёт забыть о себе неумолчным шумом, разносящимся на полгорода, специфическими ароматами с пикантными нотками сероводорода и чёрным зимним снегом. Вдобавок почти каждая семья так или иначе с заводом связана: кто-то является заводчанином сам, у кого-то – родные или знакомые. Не зря Череповецкий металлургический завод называют градообразующим предприятием. Одно название улиц чего стоит: Металлургов, Сталеваров, Бульвар Доменщиков (нет, пожалуй, с «доменщиками» я погорячился – рано ещё. Это пока ещё улица Бульварная).

Если вы пойдёте устраиваться работать на завод, вас вместе в другими такими же, как и вы, прежде всего соберут в большом зале, и важный представитель кадровой службы прочитает вам часовую лекцию из истории. Его голос будет значителен, а жесты и интонации настолько отшлифованы многократным повторением, что кажется – засни он вдруг на ходу, и ничего не изменится: будут те же жесты, те же интонации, та же значительность в голосе.

Он расскажет вам, что крайняя нужда в своём металлургическом заводе на Северо-Западе страны обсуждалась ещё в тридцатые годы, да война помешала. И только в 1947 году проект получил дальнейшее развитие. Уникальность его заключалась в том, что ничего полезного для металлургии, кроме воды и болотного торфа в окрестностях Череповца не имелось (да и торф в результате не пригодился). Основное сырьё: руда и каменный уголь должны быть привозными – дело явно невыгодное.

Вам обязательно скажут, что проект отстоял выдающийся академик-металлург Бардин, который «вошёл в правительство» (именно такими словами) и убедительно обосновал географическое предпочтение места будущего строительства по сравнению с другими конкурентами: Лодейным Полем и Анненским Мостом. Тем не менее, когда в 1955 году была задута первая домна, стоимость произведённого чугуна оказалась вдвое дороже, чем на других заводах. На самом высоком уровне встал вопрос об ошибочности строительства (пустячок, не правда ли?).

Перед Бардиным встала нелёгкая задача – защищать своё детище, а заодно и самого себя. И это у него получилось. В обоснование правильности своих прежних решений он утверждал, что на одном чугуне без сопутствующего производства стали и проката ждать от предприятия прибыли невозможно. Время показало, что академик прав, когда наш завод стал предприятием полного цикла и начал производить не только чугун, но и сталь и разнообразный прокат.

В своей жизни мне доводилось много раз бывать на предприятии и когда оно было заводом, и когда – комбинатом, и когда – ключевой структурной единицей компании «Северсталь». Поэтому я рассчитывал легко обнаружить искомое место, а именно – приямок у входа в пешеходную галерею между «Станом 2000» и листоотделкой. Вот в этом приямке по моим предположениям и должен был маяться в ожидании своего спасения наш несчастный японец. Задача несколько осложнялась тем, что мне предстояло максимально постараться, чтобы моих ушей в спасении бедняги не торчало вообще ни на миллиметр. Но тут уж будем действовать по обстановке, решил я.

Когда товарищ Пантелеев в нашем разговоре довольно прозрачно дал понять, что гражданин Такаси куда-то пропал, ничего в моём сознании поначалу не колыхнулось. Ну пропал японец и пропал. Мне-то что? Территория не моя, заявлений о пропаже нет, так что – от винта! Вот пусть у «соседей» голова и болит, раз уж их это беспокоит. Меня в это время больше занимало, что за паутину плетёт мой собеседник. Но не прошло и пары минут, как тёмные хранилища моей уставшей памяти подсунули мне некое воспоминание.

Такая же зима, но не эта, не теперешняя. Сообщение в милицию о травме. Какой-то работник металлургического завода обнаружен без сознания в технологическом приямке, куда, по всей видимости, свалился по собственной неосторожности. Дежурный матерится и без всякой охоты собирает на выезд следственно-оперативную группу – милиции-то зачем эта производственная травма?

Я на то происшествие в первой своей жизни не выезжал. И даже не знал о нём. Только вечером, зайдя за какой-то надобностью в дежурку, услышал обрывок разговора, что сегодня на заводе ЧП, да ещё какое – японец в приямок упал, весь переломался. Так бы и помер там, потому что задвижку, которая в том приямке стоит, раз в год по обещанию могут проверить, а могут и не проверить. Да и жарища там ужасная. Место тёмное, людей поблизости нет. А японцы у нас не каждый день в приямки падают, так что здесь, почитай, международным скандалом пахнет.

Японец? Что-то много японцев стало в Череповце. Один у меня на участке проживал в бытность мою участковым. Этот вот чуть богу душу не отдал на советском металлургическом заводе. А что, если? Ну-ка, ну-ка, а не мой ли это японец, случайно? Я взял почитать скудный материальчик. Точно – Накамото Такаси. В больнице, куда его сразу же доставили, он маленько оклемался и сообщил следующее: по пути с работы недалеко от выхода со «Стана 2000» отошёл в сторонку завязать шнурок на ботинке и по собственной неосторожности свалился в приямок примерно на двухметровую глубину головой вниз. Потерял сознание. Когда очнулся, пытался звать на помощь, но безрезультатно. Самостоятельно выбраться не мог. Сколько пролежал там, оценить не в состоянии. Кажется – очень долго.

Я посмотрел протокол осмотра места происшествия – так, несколько формальных строк. В том числе про пресловутый приямок – расположен недалеко от входа в пешеходную галерею между «Станом 2000» и корпусом листоотделки. Насколько это «недалеко» и в какую сторону: то ли к югу, то ли к северу – не запомнилось.

Окажись на месте этого несчастного японца какой-нибудь Иванов – Петров – Сидоров, ничего бы голове от такого происшествия из моей первой жизни не сохранилось. Даже не сомневаюсь. Рядовой, ничем не запоминающийся случай. Но японец – это хороший флажок на память. Поэтому к концу нашего разговора с Пантелеевым я уже знал, где искать бедолагу. Вернее, предполагал.

Я рассуждал таким образом: японец уже пропал – такой вывод можно сделать, исходя из сказанного Пантелеевым. Это раз. Но он ещё не обнаружен, потому что сообщения в дежурной части пока нет. Это два. Значит – что? Значит, мы вправе предположить с определённой долей вероятности, что именно в этот момент он вполне может находиться на месте своего падения.

Но сказать об этом товарищу «соседу» я не могу. Всё просто: если японец окажется там, вопросы по поводу моего «колдовства» опять встанут в полный рост. А если подойти к этому делу без всякой сверхъестественной чертовщины, то в момент моего такого сообщения меня надо сразу брать за шиворот и трясти, трясти, трясти. Откуда знаешь об этом? А может, ты его, японца нашего ненаглядного, сам туда и пристроил? И ответить мне будет нечего.

Опять же, если моё сообщение не подтвердится, и японца там не окажется, начальству придётся всерьёз задуматься о моём психическом здоровье. Так что я вполне могу оказаться пациентом Кувшинова[1]. Задержусь я там или нет, неизвестно, но моя милицейская служба на этом безоговорочно закончится. Можно даже не сомневаться.

Поэтому всё придётся делать самому. Вот и думай теперь – сколь хорошо и полезно иметь такой «дар» – «послезнание»? Сплошные хлопоты. Можно, конечно, ничего не предпринимать. Пусть всё идёт своим чередом. Только где гарантия, что всё пойдёт по накатанному пути, как в той моей жизни? Я ведь уже давно убедился, что бывают, как говорится, нюансы. В первой «версии» событий Такаси, между прочим, окривел. Лишился глаза, бедолага. А если сейчас он и вообще душу отдаст своему японскому богу, уж не знаю, кто у них там самый главный по этому вопросу? Жалко, человек всё-таки, хоть и японец.

Из райотдела я направился прямиком на улицу Ломоносова. По ней до завода совсем близко – пара кварталов. Звуковым ориентиром мне был скрежет трамвайных вагонов, поворачивающих на улицу Мира. Впрочем, на фоне мощной производственной какофонии он совсем не казался таким уж противным.

Улица Ломоносова завершалась заводской проходной под номером пять. В последние годы моей предыдущей жизни проходная выглядела очень солидно: десяток «ручьёв» для одновременного прохода работников, автоматические двери, автоматические турникеты, стационарные алкотестеры, электронные пропуска, стекло и сталь. Даже проходной неловко называть – КПП, и никак иначе.

Пока же передо мной красовался утлый строительный вагончик со сквозным проходом и убитыми, не отдыхающими ни минуты дверями. Когда они в очередной раз открывались, в проёме становилась видна крепкая фигура тёти лет пятидесяти в тёмно-синем обмундировании ВОХРа. Я знал, что первостепенная задача каждого входящего-выходящего – показать пропуск, но держать его при этом так, чтобы не лишиться заветной корочки. По работному люду ходило множество правдивых (и не очень) историй, что сто́ит зазеваться маленько, как такая вот тётя – цап, и нет твоего пропуска. Можешь идти дальше, только будь спокоен – в цех обязательно прилетит бумажка, что ты был пьяный. Этим тётям будто бы за каждого нарушителя премию дают.

Идти через проходную и демонстрировать свою «ксиву» в мои планы не входило. В нынешнее постное время, когда воровать сырьё и продукцию металлургического предприятия никому бы и в голову не пришло, целостность ограждения завода была делом важным, но обеспечиваемым постольку – поскольку. Вот и я направился к прорехе в заборе совсем неподалёку от проходной. Самой прорехи видно не было, но мощно утоптанная тропинка подсказывала, что я на верном пути. Мы деликатно разминулись с идущим навстречу товарищем, и вот я на территории завода.

А дальше – в соответствии с планом, который я постарался максимально запомнить у наших участковых: слева – «сорт»[2], справа по ходу – «гнутики»[3], прямо – «Стан 2000». Вперёд!

Но далеко уйти я не успел.

– … ать!

Ровный заводской гул, не прекращающийся ни на минуту, вдруг изменил свою тональность, и до меня долетели заключительные звуки какой-то фразы.

Я повернул голову в сторону источника звука и обнаружил, что прямо на меня надвигается товарный поезд без локомотива. К борту ближайшего вагона прицепился, как мартышка, мужичок в лоснящейся телогрейке и с замызганным жёлтым флажком в руке. Его рот продолжал открываться, но слов опять было не слышно. Вагон между тем подал влево, и благополучно миновал меня. Я собрался было прикинуть, чего бы это такого мог кричать мне тот мужик с флажком, но не успел. Над ухом раздался пронзительный свисток, которому, пожалуй, мог бы позавидовать и сам Соловей Одихмантьевич[4].

Я слегка присел и обернулся. И правильно сделал, потому что во встречном направлении из цехового корпуса на меня выкатывался задом наперёд синий тепловоз. В открытом боковом окне торчал локтями наружу в позе киношной сказительницы машинист, державший в руке огромную кружку с чем-то горячим – от кружки шёл пар. Машинист скалился. Он переглянулся с как раз проезжающим мимо мужичком на вагоне, и тот тоже оскалился. Понятно – меня унижают, подумал я с некоторой обидой. Но когда рассмотрел повнимательней, что у меня под ногами, решил на мужиков не сердиться. Вровень с землёй (снегом тут и не пахло) змеилось множество рельс. Они извивались и хитро переплетались так, что сразу и не поймёшь, куда по ним можно проехать.

Проинструктированный на тему безопасности таким вот неформальным образом, я решил впредь быть повнимательней и отправился дальше. Впереди примерно в полукилометре маячил огромный цеховой корпус, ни начала, ни конца которого не было видно из-за других зданий. Никаких сомнений – это и есть «Стан 2000».

Внутрь цеха я прошёл прямо сквозь стену, которая в этом месте представляла собой огромные вертикальные жабры для вентиляции. Вот в приоткрытую щёлку я и просочился. И попал сразу на грандиозное представление. Заслонка нагревательной печи поднялась, и на меня глянуло бешеное прямоугольное солнце. Сразу стало жарко. Сквозь слепящее ярко-жёлтое марево величаво прорисовались контуры такого же огненного бруска изрядных размеров. Это сляб – не слишком мудрствуя предположил я. Сляб, между тем, побыл пару мгновений без движения и потом, словно бы нехотя, поехал, негромко и совсем не по-железному погромыхивая, по своему пути из множества валков в сторону ожидающих его прокатных клетей. Там его много раз хорошенько обожмут, исхлещут гидросбивом и отправят дальше, но я этого уже не увижу – просто не успею. Вот пока ещё мне видна несколько потемневшая корма сляба, а его передняя часть уже летит далеко впереди с немалой быстротой, близкой к скорости курьерского поезда. (Это я читал где-то).

Чёрт возьми, увлекательное зрелище! Я даже слегка подзабыл цель своего прибытия. К действительности меня вернул школьный звонок. Это ещё что такое? Я задрал голову по направлению к источнику звука. Оказалось – мостовой кран проезжает надо мной и таким образом сообщает о своём передвижении. Что ж, спасибо! Пора переходить к конкретным поискам.

Галерею я обнаружил без особых затруднений, а вот с приямками оказалось дело похуже. Этих приямков здесь – как дыр в швейцарском сыре: и открытых и с крышками, и глубоких, и мелких, и сухих и заполненных какой-то тёмной жижей, и с какими-то агрегатами, и без оных. Да и вход в галерею оказался далеко не один. Придётся искать начальство, пусть помогает. До ближайшего поста управления было совсем недалеко, но отправиться туда я не успел, потому что услышал окрик:

– Эй!

Ко мне направлялся грозный дядька в рабочей робе и телогрейке нараспашку. Плоская фибровая каска с волнистой «крышей» чудом держалась у него на макушке.

– Ты чего тут вынюхиваешь? Какого хрена?

Непрерывный шум частично скрал его слова, может я что и не так расслышал, но выражение лица рабочего общий смысл сказанного явно подтверждало. Пора перехватывать инициативу. Я вытащил удостоверение и, не раскрывая корочек, провозгласил:

– Милиция!

Вот времена! Обычно этого оказывается вполне достаточно во всех жизненных ситуациях. Ни фамилии, ни оснований для производимых действий никто у тебя спрашивать не будет. Надо – значит надо. И стоявший передо мной строгий дядька тоже ничего выспрашивать не стал. Вместо этого он лаконично выразился в глобальном смысле:

– Ну?

Если так разговаривать будем, ни до чего не договоримся. И я, перекрывая цеховые шумы, заорал ему на ухо:

– У вас тут травмированный работник в колодце лежит, а вы мер не принимаете!

Рабочий недоверчиво посмотрел на меня:

– Какой работник? Какой колодец? У нас всё нормально. И все на месте. Да и откуда вам знать?

На «ты» он всё-таки обращаться ко мне не рискнул. Я быстренько выяснил, кто он такой. Оказалось, мастер чего-то там, чего я так и не понял. Ну да это и неважно. Сойдёт за начальство. И чтобы не плодить дальнейших пустопорожних разговоров, я сказал, мстительно вернув ему его «тыкание»:

– Вот что, мастер Руденко, все на месте, говоришь? Тогда давай так: я проверю всё до конца, и если найду травмированного, вызываю милицию, прокуратуру и следственно-оперативную группу. И загремишь ты под фанфары за бардак на производстве и непринятие мер. Или поможешь? Тогда меня здесь не было, и вся инициатива – твоя.

Мастер хмуро посмотрел на меня.

– Что-то больно мудрёно у вас получается, товарищ милиционер. Да ладно. Где там у вас что, рассказывайте.

Нужный приямок мы нашли, правда, не сразу. Очень уж в стороне от предполагаемого места он оказался. Так далеко отходить, чтобы шнурки завязать, никому бы и в голову не пришло. Мастер, увидев человека внизу колодца, потерял всю спесь и закудахтал, бегая вокруг отверстия в бетонном полу. Я быстренько скинул шубу и полез вниз (эх, плакал мой пиджачок!). Там было темно и жарко, пахло мазутом. Почти всё пространство занимала огромная задвижка. Между нею и стенкой колодца согнутый крючком лежал человек. Японец ли, не японец – не разобрать. Я нащупал у него на шее сонную артерию и замер. Сначала не почувствовал ничего, потом под пальцами будто ниточка натянулась и сразу опала. Жив, стало быть. Ощупал аккуратно тело, крови вроде под пальцами нет. Человек что-то невнятно забормотал – ничего не понять. По-русски ли, по-японски?

Я вылез из приямка и посмотрел на руки – крови и впрямь нет. А вот жирной грязи – сколько угодно. Мастер Руденко суетливо приплясывал около меня:

– Ну, что там? Что там? Живой?

– Живой, – успокоил я его. – Давай, действуй, как там у вас положено. Скорая там, техника безопасности, всё такое…да побыстрей.

Мастер уже побежал было, но вернулся.

– А это, ну там… прокуратуры не будет ведь? Я ведь сам обнаружил, а?

– Не будет, – успокоил я его. – Считай, что и меня не было. Дуй, давай, а то помрёт, неровен час.

Может, конечно, показаться, что мастера я беспардонно надул – опергруппа-то всё равно приедет. Но тут надо следить за словами – мастер у меня про кого спросил? – Про прокуратуру. А её-то как раз и не будет – нечего ей здесь делать. Так что совесть моя чиста.

Больше подстёгивать мастера не пришлось. Он умчался на первой космической скорости. Пора и мне валить отсюда. Теперь уж наш травмированный никуда не денется. Только вот пиджачок осмотрю. Да, испачкал маленько. Эту гадость, пожалуй, и не отчистить ничем будет. Я осторожно потёр пальцем жирный тёмный налёт на рукаве.

По-хорошему если, то с Пантелеева, вроде как причитается. Но нельзя. Не в моих интересах.

[1] В Кувшинове, что под Вологдой, располагается областная психиатрическая больница. Название «Кувшиново» давно стало нарицательным для жителей области.

[2] Сортопрокатный цех

[3] Цех гнутых профилей

[4] Соловей – Разбойник, если кто подзабыл.