Текст книги "Провинциальный шпион (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Соавторы: Владимир Зингер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Шутник, однако! Я видел, что у Шилова желваки на скулах ходят. Место неподходящее, а то урок физического воспитания не замедлил бы осуществиться.

Водитель, стоя рядом, не переставал цокать языком и восхищаться:

– И вправду артист! Мы же его волоком на себе из дежурки тащили. Тяжёлый, чёрт!

Когда Шилов пристегнул к себе беглеца, я вдруг спохватился, а где же кулёк с пайкой для него?

Напарник злорадно развёл руками:

– А нету! Пропал в процессе прогони! Так что пусть едет без кормёжки.

Этого Шилову показалось недостаточно, и он пустился в рассуждения.

– Ему, понимаешь ли, еду покупают, на свои кровные, между прочим, а он скотина неблагодарная, сбежать норовит. Вот оформлю, как приедем, тебе побег из-под стражи, запоёшь потом у меня.

Ничего, конечно, ни я, ни Шилов оформлять не намерены – себе дороже, но клиент пусть побеспокоится. А сдавать его снова в дежурку – нет уж, увольте – мы теперь как-нибудь сами.

Видимо, количество происшествий на единицу времени составляет определённую, не известную простым смертным величину, и эта величина на сегодня оказалась полностью исчерпанной. Во всяком случае, до Череповца мы добрались без происшествий. Утро занималось серое и холодное – совсем не московская погода.

Дежурный по УВД расщедрился и подогнал нам машину «ночников»,[1] так что уже через час я был абсолютно свободен. Надо бы хорошенько выспаться: всё-таки пять непутёвых ночей, из которых четыре на вагонной полке – это не лучший отдых, а две последние и вообще сон поочереди, да и то вполглаза. Проездные документы сдать и получить командировочные тоже надо. Но всё это потом. Потому что главный вопрос не в этом.

Главный вопрос: как там моя Нина?

[1] Вневедомственная охрана

Глава 22
В «застенках» КГБ

Когда все формальности со сдачей нашего подопечного и оформлением всяческих бумаг были выполнены, спать я, конечно, не пошёл. Я помчался на Коммунистов в девчачье общежитие – а вдруг Нина по какому-то счастливому случаю ещё там? Здравый рассудок подсказывал мне, что шансов на такую удачу – кот наплакал, но я был твёрдо уверен, что без этого поступка целый день всё будет валиться из рук и даже поспать толком не получится.

Нины в общаге, конечно, не оказалось. Я выслушал длинную нотацию от бабушки на вахте: это что же я, бессердечный балбес, с девкой сотворил? Всю неделю ходит сама не своя, на вопросы не отвечает, одно твердит: ах, оставьте меня, так мне и надо. Даже похудела малость.

На мои оправдания, что был в срочной командировке, бабушка не повелась.

– Знаем мы ваши командировки! Чуть что – сразу в кусты.

Тут она осеклась от собственных слов и подозрительно на меня посмотрела:

– А ты, парнёк, часом худа не наделал ли? А то ведь у меня и к вашему начальнику сходить не заржавеет. Али там в партком, али ещё куда…

Во бабуля загнула! Ишь, чего напридумывала! Не дай бог, ещё кому-нибудь про своё озарение наболтает. Всё, хватит обороняться на пустом месте. И я пошёл в атаку: да как она могла про Нину такое подумать! И вообще, не её ума это дело – в наши с Ниной отношения встревать…

Не успел я хорошенько развить свою мысль, как вахтёрша тут же пошла на попятную, стараясь, правда, при этом не совсем уж оконфузиться:

– Так вот я и говорю, что Нина не такая. А если ты… если вы… если чего там удумал, так мы её в обиду не дадим. А то мало ли…

На этой многозначительной ноте старушенция замерла и посмотрела на меня ожидающе: достаточно этого для примирения или ещё что-нибудь добавить?

Я не стал нагнетать, и мы «замирились». Быстренько нацарапал записку для Нины, что приду в пять часов, и убрался восвояси. Вот теперь можно и вздремнуть часика четыре.

Я прибыл к общежитию без десяти пять. Нина ждала меня на вахте. Она не бросилась мне на шею, не заплакала, не убежала. Она просто стояла и смотрела на меня. Все мои словесные заготовки для этой встречи провалились куда-то в самый подвал сознания – я тоже стоял и смотрел на мою Нину не в силах что-нибудь произнести. А потом вдруг стало понятно, что никаких слов и не требуется, что всё уже произошло, и наши глаза договорились между собой без нашего участия, и можно теперь жить дальше без всяких объяснений. Да что там можно – нужно!

А дальше Нина просто взяла меня за руку и повела за собой под недоумённые взгляды вахтёрши – а что это сейчас было? Простим её: она старенькая и забыла уже, как это бывает, чтобы вот так без слов – а всё понятно.

Девчонки при нашем появлении деликатно испарились. И вот тут-то уже мы наговорились вволю.

– А я сначала крепилась – прогнал меня, ну и пусть! Не буду звонить ни за что. А от тебя ни слуху, ни духу. Потом к Жене зашла на работу, как будто мимо просто проходила по своим делам. Он, конечно, догадался… – Нина засмеялась, – про мою конспирацию. Только он тоже ничего не знал. Сказал только, что ты в командировке, а где и зачем, он не знает.

Нина вздохнула, будто решаясь, говорить дальше или нет, помолчала немного и продолжила:

– И я решила, что ты назло мне завербовался на какую-нибудь великую стройку, на БАМ, например. Там ведь тоже милиционеры нужны, правда? На год или даже на два. Так и жила эти дни. А тут сегодня – ты…

Нина замолчала, и я решил, что это самый подходящий момент, чтобы начать целоваться. Нина не возражала.

Потом, когда мы отдышались, она спросила:

– Лёша, а что, вот это так всегда у нас и будет: вдруг ты ни с того, ни с сего пропадёшь неизвестно куда, а мне ждать и ждать?

– Нет, милая, – успокоил я её, – только первые лет двадцать. А дальше уже совсем легко покатится.

А потом мы решили совершить безумство, раз уж такой день сегодня, и пойти в Салон для новобрачных тратить деньги. И пошли, и потратили. Купили всё, что откладывали на потом и даже то, что вроде не очень и надо. А ещё купили ковёр для будущей Нининой подруги Надежды, моей соседки по общежитию, той самой, что помогала мне с подарком для Нины. Моя невеста сначала категорически не хотела ничего слышать ни про какие ковры, ни про каких Надежд, но мне каким-то чудесным образом удалось её уговорить. Да и ковёр, если уж честно сказать был не то, чтобы огромный, а так себе, достаточно скромный и обошёлся нам в восемьдесят рублей. Мне просто хотелось сделать Надежде приятное, и я знал, что она будет в восторге.

Все покупки мы притащили ко мне в общежитие. У Нины такое богатство хранить было нельзя – наряды могут погибнуть ещё на этапе многочисленных примерок подружками. А как без этого?

А дальше начались мои рабочие будни. И вот дня через три после возвращения из командировки случилось нечто. Рабочий день уже клонился к своему завершению, хотя кто, положа руку на сердце, может точно ответить, когда у сыщика завершение рабочего дня? Правильно – никто, даже он сам. Вот как раз в это время телефон хрипло затрещал. Я по привычке глянул на часы – пять минут шестого. Поднял трубку. На другом конце провода оказался мой компаньон от «соседей» товарищ Пантелеев.

– Это хорошо, что я тебя застал, – начал он. – Я уж не первый день звоню – всё мимо. Говорят, в командировке был?

– Был, – не стал я возражать.

– Это хорошо, – опять повторил мой собеседник, теперь уже неизвестно по поводу чего, и продолжил как бы в раздумье. – Знаешь, а ты бы заглянул к нам, скажем, через полчасика. Вопросец тут, понимаешь, один есть.

Интересное кино. Обычно Пантелеев сам забегал, когда надо, а тут к себе приглашает. Что тут произошло в моё отсутствие? Сослаться что ли на занятость и посмотреть, что дальше будет? Нет, пожалуй, лучше загляну. Только вот одно дельце сначала сделаю. Но маленькую удочку всё-таки закину.

– Неужто Комарова поймали?

– Всё в своё время, – ответил Пантелеев таинственно. – Вот придёшь и узнаешь.

Ну что ж, пусть будет так. Я положил трубку, навёл порядок в бумагах и на столе и пошёл к начальнику РОВД «делать одно дельце». БАМ на мою удачу оказался на месте. Выслушав сообщение о том, что меня приглашают к «соседям», похмыкал, пожевал губами, потом потянулся к телефону. Тянулся он как-то нерешительно, видимо, ещё не закончил свои размышления.

В конечном счёте никуда звонить Большаков не стал, а вместо этого произнёс:

– Удивительные вещи с тобой происходят, Алексей Николаевич, вот что я тебе скажу. Что-то я не припомню подобных историй с другими сотрудниками. Но доложил ты об этом совершенно правильно. Так будет лучше во всех отношениях и в первую очередь для тебя. Ты ступай, раз встреча назначена, а дальше видно будет.

И благословлённый таким образом, я отправился на рандеву. До «конторы соседей», как и до УВД – десять минут неспешным шагом, так что прибыл я за пять минут до назначенного времени. Запертая входная дверь, кнопка звонка на косяке – сразу понятно: тут вам не проходной двор. Это в милиции всё нараспашку. Но со временем и милиция начнёт прятаться от народа за стальными дверями и турникетами в полный рост. Впрочем, вру: это будет уже не милиция, а полиция, название, которое я на протяжении всей своей будущей жизни так и не смогу принять в полной мере.

Нажал на кнопку звонка, и сразу же клацнул замок – автоматика! Пантелеев встретил меня около поста дежурного. Дежурной частью назвать загородку у окна язык не повернулся бы: просто стойка грудной высоты, за ней стол с несколькими молчащими телефонами и каким-то раскрытым гроссбухом, за столом сотрудник сильно в возрасте, может даже недавний отставник. И тишина.

Пантелеев кивнул дежурному – этот со мной, и мы отправились на второй этаж. В коридорах чистота, тишина, абсолютное безлюдие, в общем совершенно непривычная для меня обстановка. Поймал себя на том, что даже шагать стараюсь аккуратней и не топать. В будущей жизни придётся многократно побывать и в более строгих или, наоборот, помпезных местах, но это будет потом. А здесь и сейчас мои воспоминания о будущем как-то незаметно растворились и о себе больше не напоминали, оставив меня один на один с действительностью.

Пантелеев открыл дверь одного из кабинетов (на дверях забавная металлическая штучка для опечатывания) и широким жестом пригласил меня войти:

– Прошу!

Я осмотрелся – обычный кабинет, почти как у нас, только на одного, к главному столу приставной столик притулился, на стене – Феликс Эдмундович в фуражке и гимнастёрке. В наших кабинетах точно такого же Дзержинского тоже можно нередко встретить. Больше разглядывать было нечего, я прошёл вперёд и занял место в потёртом полукресле перед столом, а Пантелеев расположился с другой, хозяйской стороны. Помолчали. Возможно, мой компаньон ожидал услышать мои нетерпеливые вопросы. Не дождался. Тогда начал сам:

– Дело такое, Алексей. Я уполномочен передать тебе благодарность горотдела КГБ за сотрудничество и значительную помощь в установлении местонахождения без вести пропавшего лица…

Слово «сотрудничество» мне очень не понравилось, и я неожиданно для себя самого скривился, как будто лимон проглотил. От Пантелеева моя реакция не ускользнула, и он даже невольно запнулся в своём выступлении, но потом продолжил:

– … гражданина Комарова.

– Нашли, стало быть? – соизволил я наконец проявить интерес.

Но Пантелеева с официозной стези теперь оказалось не сбить. Он продолжал находиться «в образе».

– И наградить вас, Алексей Николаевич, денежной премией в размере тридцати рублей.

С этими словами Пантелеев вытащил из стола конверт, встал и протянул его мне. Пришлось тоже встать и пожать протянутую руку. Конверт я взял, покрутил в руках, зачем-то посмотрел на просвет и, не открывая, положил на край стола.

– Ну вот, – выдохнул наконец Пантелеев, – официальная часть закончена. Уфф!

Он снова уселся на своё место и откинулся на спинку кресла.

– Теперь спрашивай.

И я спросил.

И Пантелеев рассказал. Да, действительно, моя наводка про Новый Уренгой оказалась очень даже к месту. Работали с двух концов одновременно: местные с Комаровой – здесь, тюменские коллеги – с той стороны. В назначенное время Комарова направилась, уже будучи под контролем, на тот же переговорный, дождалась нужного времени и тут их обоих: цап-царап – и взяли тёпленькими.

Пантелеев хохотнул:

– Знаешь, что этот деятель первым делом заявил? – Как хорошо, что вы меня нашли! Хохма, да и только!

Тут он на секунду задумался, потом вдруг предложил:

– А что, если нам с тобой мерзавчика раздавить, раз уж пошло такое дело? Спрыснуть, так сказать?

И суетливо потёр ладошки. Я возражать не стал. Если хозяин кабинета предлагает, стало быть, знает, что тут можно, а что нельзя. Тем более, что разговор у нас сегодня должен получиться интересный.

Пантелеев чем-то пошебуршал в ящике стола и вытащил на свет отнюдь не мерзавчика, а зелёную армейскую флягу, потряс её около уха: послышалось глухое бульканье – фляга была полна и, как я заподозрил, отнюдь не водкой. М-да, испытаньице, однако.

Чем только в прошлой жизни не приводилось травить организм. Для пользы дела исключительно. Чтобы сыщик да не нюхал спиртного? – Так не бывает. За всю свою будущую жизнь я знавал только одного сыщика, не умевшего пить водку. Впрочем, ему это неумение совсем не мешало.

Опыт общения со спиртом у меня тоже был, и с неразбавленным в том числе, так что испуга у меня эта фляга не вызвала, хотя я и предпочёл бы сейчас грамм сто «с прицепом» «Столичной», но диктовать правила гостю не положено. Я утешил себя тем, что надругательство над организмом будет происходить как раз в интересах дела, и дал Пантелееву отмашку.

Тот сразу засуетился, и на приставном столике, у которого я сидел, возникла универсальная скатерть из газеты, гранёные стаканы и нехитрая снедь. Под стаканы Пантелеев подложил картонки, и я оценил высокую квалификацию своего визави. Только опытный человек знает, что от ядрёной жидкости из фляги на столе обязательно отпечатаются неизгладимые следы стаканов и демаскируют случившееся безобразие, а с картонками никаких улик.

Пантелеев притащил с подоконника графин с водой – всё: натюрморт готов, можно начинать.

Со смазкой разговор пошёл веселее. Мой собеседник продолжил, как будто и не было паузы на сервировку стола:

– Представляешь, говорит: как хорошо, что вы меня нашли. Будто он карандаш, за диван закатившийся. А дальше знаешь, что выдал?

Пантелеев откусил от бутерброда с салом, со смаком прожевал и, насладившись паузой, сообщил:

– Я, говорит, хочу сделать чистосердечное признание: я ликвидировал японского шпиона. В интересах Советской Родины. Помнишь Накамото Такаси?

Ещё бы я не помнил этого японца. Так и хотелось сказать: Вася, так это же я его тебе подогнал хоть и покоцанным, но живым. А без меня ты бы его ни за что не нашёл. Но так говорить, конечно, нельзя. Поэтому я сказал другое:

– Конечно, помню Накамоту. Только всё равно ни фига не понятно. Даже больше непонятно, чем раньше. Японский шпион, секретная миссия в Пакистане, наконец странное заявление о пропаже самого Комарова, враки жены… И ещё сто примерно таких же вопросов. Так что ты, Василий, излагай всё по порядку.

Василий заржал:

– Расскажу, расскажу. Только давай сначала «вздрогнем».

Мы «вздрогнули». Ясности не прибавилось. Потом Пантелеев начал рассказывать. История получалась какая-то нелепая и совершенно нежизненная. У меня даже зародилось подозрение, что всё это Пантелеев придумывает на ходу, чтобы запудрить мне мозги, а истинная цель нашей встречи заключается совсем в другом. И «живая вода» из фляги тоже здесь не так просто – она тоже призвана «пудрить мозги»… Нет, вода пудрить не может… Она может…ага, она может замутить. Во!

Пока я пробирался мыслями к этому гениальному выводу, Пантелеев вдруг встрепенулся:

– Слышь, Лёшка, я совсем забыл. Тебе надо в ведомости расписаться. За премию.

Он полез в ящик стола и вытащил лист бумаги, протянул его мне.

– Расписывайся, только в кильке не извози, а то начальник меня убьёт.

Я взял листок – обычная ведомость: дата, фио, сумма, подпись. Осталось расписаться в нужной клеточке. Но что-то меня остановило. что-то было не так.

– Вася, а приказ у тебя есть?

– Какой?

– О моём поощрении.

– Конечно, есть.

– Дай почитать.

Вася посмотрел на меня левым глазом. Глаз был совершенно пьяный, правый закрыт.

– Зачем?

– Хочу почитать. И вообще: хочу экземпляр на память. Повешу в общаге на вахте – пусть народ гордится соседством с героем. И за премию хочу расписаться прямо на приказе, а не в этой бумажке.

Я кивнул на «ведомость».

Вася расстроился и даже слегка протрезвел. Он явно не хотел такого развития дела.

– Так приказ в канцелярии. А мы с тобой того… понимаешь. Ага? Да и ДСП он, как я тебе его выдам? Никак не выдам.

Вот оно! Выпили слегка, всяких басен наслушались и расстались. А в почтенной конторе осталась бумажка, что Лёха Воронцов получает деньги за какие-то непонятные добрые дела. И сумма как будто в издёвку – тридцать рублей. Тридцать… Лёха, это тебе ничего не напоминает? Сейчас-то присутствующим товарищам всё понятно: кому и за что. А при других обстоятельствах? Другим товарищам? Нет уж. Такую бомбу я против себя здесь оставлять не хочу. Как говорится, бойся данайцев…

Я взял конверт со стола и протянул его Пантелееву.

– Тогда, Вася, я эти деньги принять не могу. А ведомость…

Я взял листок в руки и медленно разорвал его пополам. Потом сложил половинки и разорвал ещё раз.

Пантелеев ошалело смотрел на меня:

– Ты чего творишь? Это же документ.

Я поднял стакан.

– Всё, Вася, проехали. Давай лучше вздрогнем.

– Не буду я с тобой вздрагивать! – рассердился Вася. – Ты документ порвал.

– Да брось ты, – засмеялся я. – Какой это документ?

Вася сидел надутый. Тогда я продолжил.

– Вот если бы ты искренне хотел меня поблагодарить за помощь, взял бы, да и подарил мне подписку на «рамочку». Без всяких ведомостей. Так я бы, да и вся моя будущая большая семья тебя всю жизнь добрым словом вспоминала бы.

– Какая ещё рамочка? – не понял Вася.

– Книги такие. Библиотека приключений и фантастики. Твоя контора ведь всё может, даже такой пустяк?

Но Пантелеев думал о чём-то другом.

– Слушай, а ты кому-нибудь говорил, что сюда пошёл?

– А что? Замочить меня хочешь и в серной кислоте растворить?

Пантелеев сделал вид, что оценил шутку.

– Да брось ты, Лёха! Ну спросил и спросил. Делов-то! Так говорил или нет?

– А ты как думаешь? – ответил я. – Как только трубку положил после разговора с тобой, так сразу и зашёл к начальнику.

Мой компаньон совсем расстроился. Он всё ещё пытался выглядеть радушным хозяином, но это у него плохо получалось.

– Будешь деньги брать?

– Нет, – твердо ответил я.

Можно было ещё много чего наговорить, но я не стал. Зачем? Вот сидят два опера. И оба они прекрасно понимают, что здесь произошло. Так зачем же какие-то слова?

– Ладно, – после трудной борьбы с самим собой произнёс Пантелеев примирительно. – Давай тогда на посошок. Чёрт с ними, с деньгами. Верь, не верь, но мне с тобой хорошо работалось. И на том спасибо.

– Ну, за это можно и на посошок. – согласился я.

Глава 23
Все тайное становится явным?

Как известно, кроме «посошка» существует почти нескончаемая череда поводов опрокинуть очередную рюмочку: стременная там, приворотная, ещё какие-то, не помню, только мы с Васей не стали усугублять ситуацию, а на «посошке» и остановились. А потом я отправился домой, трогательно сопровождённый до дверей «конторы» своим товарищем.

Спиртовые пары несколько мешали здравому рассуждению, но не так, чтобы уж очень сильно, и я рассуждал. На свежем воздухе это получалось очень даже неплохо. Итак, по порядку.

История с «награждением»? – Это оставим на потом, для моего начальника. Как там говорила себе одна литературная героиня? – «Не буду думать об этом сейчас. Подумаю об этом завтра». Хорошее правило и очень даже полезное. А вот история с Комаровым? Вряд ли почтенная «контора» будет раздавать свои секреты вот так запросто кому ни попадя. И хоть я совсем не «кто ни попадя», а даже наоборот имею к происшедшему самое непосредственное отношение, да что там непосредственное – даже решающее, никакой роли это, видимо, не играет. Только вот раз уж решили меня награждать за моё «сотрудничество», надо же было рассказать, за что именно такая награда. А то, что история в Васином изложении получилась причудливая и почти нереальная, так на то нам и фляжка со спиртом для лучшего восприятия, так сказать.

Вот примерно с такими мыслями я дошёл до райотдела. Всё равно к родной общаге идти мимо. А не зайти ли мне «по горячим следам» к БАМу? Я посмотрел на окна – свет в кабинете начальника горел. Стало быть зайдём.

Спросил бы кто-нибудь меня, а зачем тебе это надо – переться к начальнику именно сейчас, да ещё поддатому? И я бы ответил примерно так: левой пяткой чувствую – лучше всего будет, если начальник узнает о том, что произошло, именно от меня и как можно раньше. А поддатость в данном случае есть явление второстепенное.

В коридоре райотдела было тихо. В дежурке – тоже. Только Красюк без удивления посмотрел на меня через мутный плексиглас, заменяющий стекло в окне дежурки: сыщики – что с них взять? Мотаются тут круглыми сутками, работу изображают, сквозняки создают да шум лишний, чтоб им повылазило.

Алексей Максимович поднял голову от своих бумаг и привычно перевернул последний лист тыльной стороной кверху.

– Ага, вернулся! Ну, давай, выкладывай, что там у вас за тайное мероприятие произошло.

И я выложил. Сначала напомнил историю с японцем и Комаровым, а потом поведал всё без утайки об этом самом «мероприятии». Большаков никогда не работал опером, но происшедшее понял правильно. Во всяком случае дурацких вопросов задавать не стал. Он побарабанил в задумчивости пальцами по столу, пару раз зачем-то включил и выключил настольную лампу, потом непререкаемо изрёк:

– Завтра напишешь рапорт по этому случаю. Но только завтра – никаких сейчас. Понял меня?

Я кивнул. Мне совсем не хотелось писать никаких рапортов вообще, а сейчас – тем более.

Большаков продолжил:

– Об этой истории – никому. Тебе же лучше будет. Ты всё правильно сделал, что сразу мне доложил. Сейчас – домой и спать. А то знаю я вас: чуть маленько на грудь примете – и сразу рейдовать по притонам.

Про притоны – это начальник в точку угадал: водится такой грешок за сыщиками. И урки тоже знают эту практику и очень даже её не любят. Больно уж общение жёсткое порой случается в такие минуты. Они даже знают, когда день рождения у начальника розыска – обстоятельство нелишнее для собственной безопасности.

Я ещё раз подтвердил, что всё понял и отправился на заслуженный отдых.

Утром следующего дня дядя Коля хотел меня припахать на дежурство вместо заболевшего сыщика, но я ловко отбоярился тем, что мне срочно надо отчитаться перед начальником райотдела подробным рапортом об одном мероприятии, а потом действовать в соответствии с его указаниями. И если Николай Иванович моим словам не верит, так вот пусть сходит к БАМу и сам всё узнает. А если БАМ в ответ на это даст ему соответствующую характеристику в соответствующих выражениях, так это не моя вина. На том вопрос оказался исчерпан. Дядя Коля, конечно, мою дерзость не забудет и припомнит как-нибудь при удобном случае. Но это будет потом, а пока я отправился писать рапорт.

Документ у меня получился строгий, без фантазий и домыслов, голые факты, дескать, выводы Большаков пусть делает сам. После написания рапорта я перечитал то, что получилось. Вроде всё правильно, только чувствовалась некоторая недосказанность относительно истории гражданина Комарова. Не будешь же в деловой отчёт писать всю ту чепуху, которая Комарова сопровождала в этом происшествии. И у меня возникла одна мыслишка: а что, если изложить злоключения бедного инженера отдельно, основываясь на вчерашнем рассказе Пантелеева? Зачем? – Да бог его знает. Уж понятно, что к рапорту для Большакова я этот опус прилагать не собираюсь, но пусть он всё-таки будет.

Я решил не откладывать дело в долгий ящик, и принялся за труд. Через час закончил, перечитал, кое-что подправил и слегка задумался. На ум пришла то ли реальная, то ли мифическая фраза нашего Александра Сергеевича: «Ай, да Пушкин! Ай да сукин сын!». Я, конечно, не Пушкин, и труд мой явно не «Борис Годунов», поэтому обзывать себя не стал, а просто слегка похвалил – молодец! Вон за час сколько бумаги измарал. Конечно, некоторых мелочей Пантелеев мне не говорил, он их и знать не мог, несмотря на всю серьёзность кважаемой «конторы». Это уж я сам дофантазировал в логике основных событий для некоторого «оживляжа» картины происходящего. А что, это же не официальный отчёт, а чуть ли не художественный рассказ. Может быть, я из него когда-нибудь целую повесть сделаю, а то и роман. Чем чёрт не шутит, когда бог спит?

Поначалу Комаров принял его за казаха. И ничего удивительного: смуглый раскосый крепыш лет тридцати пяти с прямыми жесткими волосами цвета воронова крыла. Конечно, казах. Было это в начале лета прошлого, 1977-го года на заводском турнире по шахматам. Они оказались рядом во время заполнения анкет участников, и этот нахал осмелился указать ему на ошибку, дескать, слово «серебряный» пишется с одним «н», а не с двумя. И даже напоминалку привёл про исключения: «стеклянный, оловянный, деревянный». Комарову, который считал себя вполне грамотным инженером с высшим образованием, это как-то не очень понравилось. Но парень смотрел на него вполне дружелюбно и совсем незло улыбался.

И всё-таки Комаров не удержался:

– Отличник что ли? Где русский учил, не в Алма-Ате случайно?

После окончания МИСиСа ему довелось исполнять почётный долг по защите Родины в артиллерийских войсках, дислоцировавшихся в суровых Казахстанских степях, на основании чего Комаров мнил себя знатоком тамошней жизни.

– Не-ет, – отрицательно покачал головой грамотей, – в Сайтама.

Комаров задумался. Название города было ему совершенно незнакомо. А может это даже и не город вовсе? Так, аул какой-нибудь? Только в ауле вряд ли были возможности для освоения русского языка.

– А где это? – из чистого любопытства спросил он.

– В Ниппоне, в Японии по-вашему. – без всякой рисовки ответил «казах».

– А чего ты там делал? – в полном недоумении спросил Комаров.

– Жил. – просто ответил парень.

– А жил-то почему? – начал допытываться Комаров. Поверить в то, что перед ним настоящий представитель «страны восходящего солнца», было невмоготу. Где Япония, а где Череповец? Тут и болгарина-то встретить почти невозможно несмотря на то, что Болгарию часто называют шестнадцатой республикой Советского Союза. И вдруг японец!

– Потому что родился там. – терпеливо, совсем без намёка на раздражение отвечал между тем собеседник.

Наконец Комаров решился.

– Так ты что, японец? – спросил он, обмирая от опасения попасть впросак.

Вот сейчас этот парень ткнёт его кулаком в бок и громко и обидно рассмеётся:

– А, как я тебя сделал, дурачка легковерного!

Но ничего подобного не произошло.

– Да, нипподзин. – спокойно подтвердил парень.

Больше им в тот раз поговорить не удалось. Комаров поначалу выглядел в соревнованиях достаточно уверенно, но японцу проиграл, и они договорились встретиться ещё раз за пределами турнира – Комаров жаждал реванша: что ни говори, а на кон, по его мнению, оказался поставлен престиж страны, пусть и в таком микроскопическом масштабе.

Так началось их знакомство. Японца звали Накамото Такаси, но он сам предложил звать его Тарасом, дескать, все его так зовут. А почему Тарасом? – Имя-то совсем непопулярное, так на это у японца было своё объяснение. Во-первых, хоть немного созвучно: Тарас – Такаси. А во-вторых, и в главных было вот что: когда-то давно он читал книгу «Тарас Бульба» (на русском, между прочим) и с тех пор абсолютно уверен, что одноимённый герой этого произведения – самый что ни на есть русский самурай, и носить такое имя – великая честь.

Комаров со временем уже многократно отыгрался и в шахматы, и в шашки и успокоился на предмет пошатнувшегося престижа Родины, но их общение не прекратилось. Сначала они пробовали играть на работе в обеденный перерыв, но такая возможность выпадала весьма редко: Тарас работал по сменам, а Комаров был «дневником». Да и обязанности лаборанта, которым являлся японец, не так уж часто приводили его на «Стан 2000», где работал Комаров. Поэтому они перенесли свои турниры за личное первенство в Парк Ленинского комсомола, где в открытых павильонах, скорее даже верандах, кольцом охватывающих центральный фонтан, собирались за клетчатыми досками такие же чудаки.

После случавшейся порой победной партии Комарова обычно накрывало благодушие, и его тянуло поговорить про Японию. Однако Тарас оказался не сильно разговорчивым собеседником на эту тему. Русский язык хорошо знает, потому что хорошо учился. А ещё, когда он служил моряком в торговом флоте, у них в экипаже был невесть откуда взявшийся русский, и Тарас в долгих рейсах старательно осваивал разговорный язык. И всегда хотелось хоть одним глазком посмотреть на эту огромную северную страну, для которой у его родины обычно не находилось добрых слов. Тут было что-то не так, и тайна манила. Ну и, конечно, манил провозглашённый в СССР курс на строительство коммунизма: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Неужели такое возможно?

На приставания Комарова, а как же он оказался в СССР, Тарас совсем по-русски махал рукой и глаза его становились грустными – грустными: несчастная любовь привела, только неинтересно это совсем. Он и действительно был женат на коренной череповчанке, но на этом сведения семейного характера и заканчивались. Детей вроде как не было. Комаров поначалу из простого любопытства – а как там у этого Тараса в быту, напрашивался в гости, но японец каждый раз виртуозно выкручивался из ситуации, да ещё так, что Комарову становилось неловко от собственной неделикатности.

В скудных рассказах, на которые всё-таки удавалось раскрутить Тараса, не всё срасталось: с одной стороны коммунизм, он даже Университет Марксизма-Ленинизма в СССР закончил и в партию бы вступил, да пока не принимали, с другой – какая-то несчастная любовь, про которую он совсем не торопился рассказывать. Так что же всё-таки привело его в СССР?

Но их встречам всякие недомолвки Тараса не мешали. Даже наоборот: Комарову было интересно играть с японцем в шахматы и получать между делом кое-какие сведения о жизни в Японии из первоисточника, что называется, а не из пустопорожних статей в газете. Комаров даже «Ветку сакуры» Овчинникова прочитал, а потом допытывался у своего визави, так ли автор изложил в своём произведении японское житьё-бытьё.

Когда в парке заседать стало не по погоде, компаньоны переместились в шахматный клуб на улицу Красноармейскую, где было тепло, а посетителям всегда рады. В дополнение к этому порой удавалось партейку сыграть и на рабочем месте Комарова, когда у Тараса дневная смена выпадала.