Текст книги "Патриот. Смута. Том 17 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Он дернулся, вскинулся. Глаза круглые, взгляд собранный, хотя и глупый прилично.

– Я. Головой! Пред тобой, государь. Ты… Ты доверишь мне дело такое?.. Как, как же? Я же Борщ, банщик. Простой человек служилый, не десятник даже.

– Доверю. – Я был уверен, что с таким делом он справится.

– Да я… Я этих ляхов. – Он вскинул кулак, посмотрел на него. – Все сделаю. Землю есть буду.

– Землю не надо. – Я хлопнул его по плечу и он замер, казалось, в благоговейном трепете.

– Все сделаю. Государь.

Поговорили мы еще немного. Лагерь вокруг уже просыпался. Загудели рога, ударили барабаны. Подъем. Ну что же, нужно еще с Лисовским поговорить, парой слов перекинуться. И выдвигаться.

Подошел к его телеге. Он лежал там недвижимо. Смотрящие, которых было двое, вытянулись по стойке смирно.

– Жив?

– Да, государь. – Отчеканил один из них. – Дышит. Мы это… – Глаза опустил. – Мы язык не резали пока. Уж больно крови много из руки вышло. Не генвись государь. Но ты сказал, что жить должен. А я зык. Отсечем, так вообще истечет. Мы ему, если что сразу кляп в рот.

Я задумался. Ладно. Пока так. может даже лучше, что ослушались приказа. Проявили, так сказать, инициативу.

– Просыпался, в себя приходил? – Спросил после кратких раздумий.

Он пожал плечами.

Я подошел к самому обозу, залез повыше, уставился на лежащего на соломе, накрытого шкурой, Лисовского. Ему вчера совсем недобро отсекли руку. Я отсек своими руками в бою. Потом рану прижгли. А до этого несколько малых порезов и приличное число шишек, ссадин, синяков на теле было.

– Что, жив, ясновельможный? – Проговорил громко, без какого-то злорадства. Обычным тоном. – Как ты?

Он дернулся еле-еле, но виду не подавал что проснулся. Не ворочался, лежал словно притаился, даже дыхание пытался держать в том же ритме. Но я понимал, не спит.

– Как ночь прошла, ясновельможный? Рука болит? – Знал, что болит. Еще бы ей не болеть. Без привычных мне современных обезболивающих, мучиться ему болями долго, очень долго. А еще бывают страшные, непонятные фантомные боли. Рассказывал мне один калека на полном серьезе, что по ночам чувствует, как рука его, оставленная на поле боя, отсеченная осколком, болит. И снится ему, видится, чувствуется, будто черви рядом с ней ползают в земле. То болью, то холодом, то землей. Все ощущал. И с момента потери уже больше двух лет прошло на момент нашей встречи. А здесь психика расшатанная странными мистическими мыслями.

– Видишь, Лисовский. Не пришли твои волки и вороны не налетели. А все почему? Как мыслишь?

Все же он открыл глаза, ощерился, уставился на меня зло.

– На третий день. – Процедил он тихо, тяжело ему давались слова. – И на седьмой.

– Нет. – Покачал я головой, смотря ему в глаза. – Не будет ничего. Нет силы никакой у тебя. И баба лесная твоя, Яга, не придет. Не спасет. Даже если… Если предположить, что ты какую-то колдунью видел когда-то в наших лесах, что вполне может быть…– Я выдержал паузу, но по глазам казалось мне все отчетливее, что всю эту мистику он выдумал сам. Где-то услышал, что-то придумал и постепенно уверовал в выдуманное самолично. Создал сам свой культ. Окружил его кровавыми жертвами, последователями. Смешал воинское послушание и дисциплину и ужасы кровавого служения безумной цели.

А была ли она цель?

– Зачем все это? Зачем, ясновельможный?

Он уперся в меня взглядом.

– Ты… Ты не поймешь. – Тихо, шепотом отвечал. – Никто не понимает. Только она и я.

– Ты же шляхтич, у тебя все было. Ты был рыцарем. Жена, дети, родовое имение, почет и служащие люди.

Он дернул головой, но видимо каждое движение доставляло ему боль. И не мудрено.

– Я видел ее. Там где льется кровь. Там где ложится снег. – Вновь шептал, а глазах его загоралось безумие. – Там сила ее. Большая сила.

– Понятно. Ладно Александр Юзеф. Ты мой пленник. Помереть я тебе не дам. Жить будешь. Лекаря приставлю. Жить и быть свидетельством моей победы. – Улыбнулся. – Живи. Радуйся. Думай.

– Она придет за мной.

– Нет. – Я понизил голос до шепота. – Мы с ней договорились.

Взгляд его стал размытым, нечетким. Что-то забубнил себе под нос на латыни. То ли речитатив какой из трактата древнего, то ли слова из библии. Живой, говорить – то больше нам не о чем. Смысла никакого.

Я распорядился про лекаря и про охрану. Раз были те, кто желал его убить, то защитить такого человека до поры необходимо. Должны увидеть и в Новгороде и во Пскове и в псковском войске, поражение Лисовского. Увидеть и признать. Это будет надломом всей их воинской мощи.

Войско собиралось, строилось для похода. Авангард выдвинулся ощутимо раньше, чем собрались в путь основные силы.

Раздав последние приказы и разослав вестовых, я вскочил в седло и мы пошли к Холму. Все такая же местность болотистая. Воды много, сырость приличная. Река по левую руку то вблизи, то чуть дальше, а окрест нехоженный, бескрайний лес и изредка какие-то землянки заброшенные, домишки покинутые попадались. Может там, дальше от дороги, имелись какие-то охотничьи заимки, дозоры изредка сообщали о найденных. Но людей тут нигде не было. Все разбежались. Пока Смута, задача выжить. Поэтому тем, кто привык жить в лесах и кормиться с них, смысла строить общение и торговлю с внешним миром не было никакого

Примерно чуть за полдень примчался вестовой. Утомленный и малость удивленный.

– Что за вести ты принес, человек мой служилый?

– Из Холма. Запустение там. Дай бог десять семей. Разор. Войско, если и было,все ушло или разбежалось.

Глава 22

Глава 22

К вечеру войско подошло к городу.

На удивление нас встречали. Я как-то полагал после сообщения о полном разорении города, что здесь люди забьются по домам и крайне нежелательно воспримут наш приход. Они натерпелись от людей Лисовского. Может администрация Рес-публиции относилась к ним как и царская администрация до Смуты. Но зная то, что творили лисовички и их бессменный лидер, жителям города можно было только посочувствовать.

Мы подъезжали.

Крепость выглядела привычно. В целом в манере строительства, как это и было принято почти везде, где я видел укрепленные городки. Только крепости близ Поля, пожалуй отличались. Здесь же был классический треугольный формат. Посреди болотистой, поросшей лесом местности, на левом берегу реки Ловать, в месте впадения в нее иной речушки, которую местные называли Кунья, возвышался холм. Там и возвышалось укрепление. Третью сторону отсекал и прикрывал ров. Стены деревянные, рубленные. Судя по тому что я видел, укрепленные землей.

Хорошая крепость, устойчивая. Взять такую без пушек наскоком было бы нелегко.

Только вот защищать ее никто и не стал.

Вокруг крепости стояло несколько слобод. Посад, на мой взгляд, насчитывал порядка трех сотен дворов, только… С первого взгляда становилось понятно, этому городу досталось по первое число. Часть дворов превратились в пустыри. Дома сожжены или до основания раскатаны, разобраны. Запустение полнейшее.

На околице у самой крайней слободы, за которой начиналась улица, ведущая к надвратной башне, меня встретили люди. Трясущиеся, испуганные, прячущие глаза. Старик, худющий с впалыми глазами, держал двумя руками на белесой, расшитой красивой вышивкой, белый по белому и красный по белому. Геометрически все ровно – кресты, ромбы, квадраты. Я в этом не сильно разбирался, скорее всего это отражало какое-то этническое происхождение, но таких глубоких познаний в этнографии у меня конечно не было.

За спиной старика, удерживающего трясущимися руками каравай, стояли еще пятеро.

Окинул их взглядом и понял, что один держит руку на перевязи, еще двое обладают сломанными носами, глаза подбиты. Еще у одного левая рука отсечена, рукав болтается свободный, а последний приковылял с помощью кое-как сделанного на скорую руку явно, костыля. Нога то ли отрублена, то ли повреждена. С коня мне было не очень понятно и этот человек прятался за спины остальных.

Отличная встреча. Дед и калеки встречают государя московского.

Окинул взглядом посад и город. Там уже хозяйничали мои люди. Надвратная башня была занята, то там то здесь поднимались дымки. Дозоры, входя в город, начинали готовить его к приезду войска.

Рядом с этими семью встречающими гарцевали двое моих людей. При моем появлении и сопровождающей сотни Якова, они спешились, удерживали коней под уздцы, стояли по две стороны дороги.

– Здравствуйте, люди Холма! – Выкрикнул я. Уставился на одного из своих, потом на второго. Неужто это они такое тут учинили? Приготовили. Вроде бы раньше мало где меня хлебом солью встречали.

– Не… Не… Не побрезгуй государь… наш… – Протянул старик. Руки его тряслись, но он сделал усилие и поднял каравай с выпеченным хлебом как мог высоко.

Я спрыгнул с седла, махнул своим, чтобы только телохранители тут остались. А остальные двигались дальше. Чего тут. Семь калек, вряд ли они что-то замышляют недоброе. А если и так, то отобьюсь.

Подошел к встречающим. Отчего ощутил дикий, звериный, панический страх в этих семерых.

Колонна двинулась дальше, войско начало въезжать в город. Скоро разместится, остановится на ночлег. Возможно придется постоять здесь сутки, разобраться, понять что происходит. Сформировать какую-то администрацию. И отправить гонца в Новгород. А еще лучше не только туда, но и к войску, Григорию Константиновичу Волконскому, чтобы прояснить ситуацию. Шуйского – то, который его на эту должность ставил, нет уже на троне. Я есть. И дела Новгородские теперь мои дела. А раз этот человек воевал с Лисовским, то все не так плохо и, уверен, общий язык мы с ним найти сможем.

– Го… государь. – Старик продолжал протягивать каравай.

– Отец, не мои ли люди все это учинили? – Я глянул пристально на всех собравшихся. – Отчего все вы биты? Отчего страшитесь? Вижу, понять хочу.

Повисла тишина, страх в этих людях никуда не исчез, а казалось только умножился.

– Ты… Ты государь хлеб прими и город наш. Не жги, не…

– Отец. – Я вновь обвел их взглядом. Хлеб дело хорошее, но вижу, голодаете вы. Думаю, вам – то он нужнее.

Старик упал на колени. Как удержал каравай с солью на подносе даже и не знаю. Видимо опытный в этом человек был. Остальные согнулись раболепно.

– Ты не гневись, государь. Прости нас если… Если не так и не тем встречаем. Не казни, не вели…

– Так! – Проговорил я громко. – Стоп! Давай проясню. Я сюда пришел не вас казнить, а освободить от Лисовского. Это раз. Ну и от Рес-публиции. Это два. Побили вас мои люди?

– Государь мой. – Вмешался один из стороживших их бойцов. – Как можно. Пальцем не тронули. Мы… Мы даже хотели их остановить. Видим же, у одного вон ноги нет, у второго руки. Да и город… – Лицо его исказила злая гримаса. – Там за стенами столько повешенных, а в теремах женщины… – Он кашлянул, смешался.

– Так.

Я начал понимать что тут происходит. Раз стоял здесь Лисовский и люди его то весь тот ужас, который про него рассказывали и говорили, про грабежи, насилие, муки, все это вылилось на этих людей. Кто не успел, не захотел, не смог уйти, те получили по полной.

– Отец. Хлеб себе оставь. Вам он нужнее. У нас припас есть. Думаю. – Я осмотрел их. Выглядели пришедшие не только побито, но хоть оделись более менее достойно в кафтаны, шапки, судя по лицам голодали они, нужду испытывали. – Так вот, думаю, если у вас с едой тяжело, с припасами, мы вам поможем.

Они все молчали, секунда, вторая, начали переглядываться.

– А… А верно говорят, что Лисовского ты… Ты победил и… И нет его больше на этом свете? – Проговорил один из побитых мужиков из-за спины старика. Добавил робко. – Государь мой.

– Не совсем. Побить, побил. – Усмехнулся я. – Теперь в обозе ездит. На показ. – Лицо мое изменилось, стало злым и суровым. – Чтобы никакая тварь не смела говорить, что выжил он и его именем снова не начала бы творить все те ужасы.

Мимо нас как раз шли пленные. Телеги, подводы, тянулись через посад внутрь. Согбенные встречающие смотрели на них с широко раскрытыми глазами и я видел как страх начинает постепенно сменяться злостью. Это же шли их угнетатели, обидчики. Те самые, кто последние месяцы грабил их, пытал, мучил, убивал родственников и знакомых.

– Услышал господь. – Произнес тихо старик. – Дождались.

– Тебя как звать, старик? – Проговорил я спокойно. – А остальные, думаю, давайте по делам своим расходитесь. Спасибо за встречу. Каравай забирайте, поешьте. А я с вашим главным потолкую.

Остальные как-то неловко переглядываясь, засомневались, не знали то ли делать, то ли нет.

– Э. Царь сказал, чего вы тут толпится! – Выкрикнул Абдулла. – Давай, давай.

Я посмотрел на него недовольно, он глаза опустил, проговорил тихо.

– Государь. Они привыкли так. Они по другому пока не мочь.

В чем-то он был прав. Если человека несколько месяцев бить по любому поводу, принуждать делать что-то ради потехи и снова бить. Сделал ты или не сделал, не важно, кара приходит. Такое отношение приводит к непониманию слов, сводит с ума. Поэтому прикрикнуть может оно и надо.

– По домам! – Проговорил я громко. – Каравай забирайте. Старик, ты здесь.

Это подействовало и встречающие начали отступать.

– Тебя как звать? – Повторил я вопрос.

– Климент я, Дубля.

– Что за имя такое, по коже что ли мастер? – Хмыкнул я.

– Да, государь. Все так. Дубильщики мы и скорняки понемногу. Но дед – то с выделки начинал, вот и пошло еще от него. Дубилой звали, а потом как-то… – Он осекся, задрожал всем телом.

– Ты не бойся. Со мной по-людски говорить можно. Я не гневливый. Давай, понять хочу, чего у вас тут и отчего все вот это.

Колонны шли мимо, дозорные и вестовые разъезжались, осматривали окрестности, а я стоял у околицы города и слушал рассказ местного жителя и, даже у меня, человека крепкого и видящего на своем веку, в некоторых моментах волосы дыбом вставали и жалко становилось всех этих людей. Вот до чего Смута их всех довела. А апогеем всего этого явилось сущее проклятие – Лисовский и его люди.

Поначалу – то, по словам Климента, все было не так чтобы плохо. Ну разбойники, ну с царем не понятно. Сборы, поборы, людей служилых все меньше, порядка тоже меньше. Но такие как он крепкие семьи не унывали, работали, ремесленичали, выменивали сделанное на пищу и материалы у людей, что полесованием занимались и у купцов заезжих.

Туго было, но терпимо.

– А с приходом Лисовского… – Старик перекрестился, помотал головой. Я приметил, что слезы на глазах его выступили. – Разбежались многие. Только. Только многих из них поймали и… Вешали. Но, ладно бы коли только так. Порядок, уйти нельзя. Работай и живи… Терпимо.

Я поразился невероятному терпению этого человека. Он смирялся со многим, но часть событий даже у него вызывала настоящий ужас.

– Но… но не только так же. Сына моего. – Он шмыгнул носом. – Сына за то, что плату спросил с одного из этих татей… Не могу государь. Ой не могу. – Слезы наворачивались на глаза.

– Соболезную, отец. Убили? – Я положил ему руку на плечо.

Он дрогнул, уставился на меня удивленно.

– Государь…

– Я хоть и государь, но тоже человек. И понимаю. Понимаю, что такое родную кровь терять.

Старик сжался, пал на колени, заревел зверем диким, взвыл. Все накопленное в нем за эти месяцы пребывания лиовчиков в Холме выплеснулось наружу. И дрожащим голосом, плохо подбирая слова, он рассказал о том, что творилось здесь.

Никакого понимания закона и правды. Кто силен, тот и может. Тот и прав. Хочешь девку взять, бери. Хочешь человека убить, пожалуйста. Отобрать, оставить без всего, за милую душу. А если кто что либо против скажет, смерть. Попытаешься сбежать, смерть и тебе и близким. А потом, еще и соседям. Чуть что, плеткой по хребту или кулаком в нос. И это хорошо если кулаком, а не саблей. Нужно что-то сделать. Берут любого человека и говорят – ты должен. Не сделаешь, убьют родственника, а тебя плетьми отходят. Не послушался, отсечь могут руку, ногу.

А дальше полнейшее безумие.

Заикаясь он рассказал, что Лисовский девок молодых уводил в лес. Сам. А возвращался один.

– Что? – Переспросил я.

– Он их… Он их…– Старик начал креститься, но выговорить слово никак не мог.

– Своему богу водил? Так? – Процедил я сквозь зубы.

Старик молчал, слезы текли из его глаз градом.

– Надо найти это место и сжечь. Похоронить там всех. По – людски.

В голове моей никак не могло уложиться, как шляхтич, казалось бы рыцарь без страха и упрека, мог творить такое. Да, грабежи и мародерство, это в целом норма для того времени. Но каждый завоеватель понимал, что переусердствовать нельзя. Людей убивать просто так, дело бестолковое. Грабить их в ноль тоже, помрут. Кто будет тебе производить хоть что-то? Доспехи чинить, оружие, дома, крепость. Да, ценность человеческой жизни в семнадцатом веке была пониже, чем в привычное мне время. Но! Феодал понимал, без людей, особенно без мастеровых, туго будет. Все закупать придется. А без крестьян так еще и с голоду помереть можно. Поэтому грабить, обирать, считалось нормой, но бесконтрольные убийства и грабеж, приводящие к голодной смерти, это зверства. А уж всяческие странные, мистические вещи, что творил Лисовский, так вообще ересь и безумие.

Выслушав старика, я сказал ему, что поутру мы всех похороним, и тут решил спросить о важном.

– А батюшка – то в городе есть? Церковь?

– Государь…– Чуть не простонал старик. – Нет. Отцов всех в первый день лисовчики в лес увели. И… И не видел их больше никто. И семьи их тоже. А церкви. Что у нас в посаде были две,сожгли, а в крепости… В крепости знаю, разобрать велел. Там уже и не осталось ничего. Испугался гад, испугался, что пожаром укрепления погорят.

– М-да. – Скрипнул я зубами. Слов каких-то иных у меня в запасе не нашлось. Упырь, что есть упырь. Убил всех священников, храмы разрушил. В лесах где-то окрест кровавые жертвы приносил. Это не рыцарь. Это безумие какое-то форменное. Неужто он действительно уверовал в какое-то древнее божество? Лесную бабу. В Ягу? Почему именно женский образ, интересно.

Вдохнул, выдохнул, чтобы успокоиться. Вспомнил тот сон чудной, что пришел ко мне недавно. Прошлой ночью.

– М-да. – Повторил.

Отпустил старика, неспешно взобрался в седло.

– Поговорил, а кажется, что соли поел или уксуса выпил. Даже и не знаю чего.

– Шайтан этот Лисовский. – Проворчал Абдулла. – Убьют его ночью.

Богдан молчал, но по глазам я понимал, что согласен он с татарином. Только добавить ему особо нечего. А Пантелей выглядел усталым. Ему бы поспать пару часиков после долгого пути.

– Нельзя. – Процедил. – Нельзя, собратья. Этого упыря надо всей Руси показать. А еще лучше… – Улыбнулся криво. – Еще лучше Речи Посполитой, чтобы знала она своих героев в лицо. Это не мы к ним пришли и людей просто так резать начали, а они. Вот в чем правда. И он ее свидетель, этой правды. Жить должен. До поры.

Двинулись с последними силами арьергарда, входящими в Холм. Улица производила на меня еще более удручающее впечатление, чем на подъезде. Людей мало. А те что есть, сидят смотрят на нас совершенно пустыми глазами. Нет в них ни радости, ни воли к жизни. Изможденные, утомленные, усталые. Нет детей, нет девушек, молодых людей тоже нет. Только старухи, старики и искалеченные мужчины лет сорока и старше.

Неужели все мертвы? Замучены?

Хотя может детей прячут по домам от ужаса. За последние месяцы эти люди привыкли, что человек с оружием и на коне, это не защитник. Вовсе нет. Наоборот это источник беды, проблем, смерти и насилия. Лиходей и упырь.

Ох и натерпелись же жители Холма.

Улица запетляла. Грязь под копытами коней наших чавкала. Еще бы, столько перед нами прошло и людей и коней и телег. Дома, просевшие и покосившиеся, пустыми окнами смотрели мне вслед. Впереди наконец-то показался мост через ров и надвратная башня. Здесь жизнь закипала. Несмотря на все ужасы, что пережил город, вошедшее войско постепенно оживляло.

Глядишь, сварим кашу для всех этих несчастных и угнетенных. Накормим. Бойцы песни запоют. И как-то появится у местных вера в хоть какое-то светлое будущее. Появится вновь огонь в глазах. А там. Письмо к Серафиму с вестовым напишу. От него в Смоленск. Нужен здесь батюшка. Нужен кто-то высокий, богобоязненный и сильный духом, чтобы поднять, построить вновь церкви и внушить людям, что бог не покинул их. Все эти страдания не от бога, а от человека, себя возомнившего неведомо кем. Дланью какой-то невероятной мистической сущности.

Больной упырина, сбрендивший вкрай.

Мы двигались по мосту и впереди я услышал крики, шум нарастал. Женский рев, плач, голоса, окрики. Что там, черт возьми, творится?

– Быстрее. – Дал пяток коню. Мы влетели внутрь крепости. Людей здесь было много, и сразу понять что творится, не получалось. Войско – то большое. Втянулись все, чтобы понять сколько здесь стать может. Уверен, часть разойдется ближе к ночи по заброшенному посаду. За стены все не поместятся.

Но пока, как это бывало с обозами, пленными, все силы прибыли в крепость.

И здесь я увидел новый виток ужасов и трагедии. Люди более менее крепкие, местные, тоже выглядевшие побитыми и посеченными, складывали на несколько подвод мертвецов. Убрали не всех. Кое где еще на башнях внутри висели остовы человеческих тел. Прилично разложившиеся, поклеванные воронами.

Дальше по улице, судя по всему вблизи или прямо в тереме воеводы, происходило что-то важное. Именно там стоял шум и гам.

– Вперед. – Приказал я.

Служилые люди расступались, кланялись. Проезжая мимо я понимал, не смотря на суровость нравов, всем им от города Холм не по себе. Увиденное разорение превосходило всякие мыслимые пороги понимания людей семнадцатого века. А они видели многое, очень многое. В том числе татарские набеги. Но даже татары не убивали просто так. Они гнали в полон. Тоже ужас, но он не был так явно показан. Да, людей угоняли. Но такого как здесь, сконцентрированного в одном месте, не происходило. Обычно не происходило. Людей не мучали и не истязали ради истязания месяцами.

– Государь. Государь едет. – Слышалось впереди.

До дворца воеводы я не добрался. Шум оттуда шел, но видимо там творилось еще что-то. А здесь, прямо посреди улицы, случилось вполне ожидаемое. Колонна обоза замерла, пленные расступились, опустили глаза. Мои люди держали их, обступили. А один лежал ничком. А над ним, прямо на нем сидела женщина средних лет. Глаза зареванные, лицо полубезумное, гримаса дикая. В руках нож.

Он поднимался и опускался. Уже наверное в сотый раз нанося раны поверженному шляхтичу.

Кто это был? Да черт знает, там уже и не разобрать. Но точно кто-то из пленных.

Мои люди смотрели на нее, на убитого, крестились. И никто не двигался, чтобы остановить, предотвратить, как-то решить ситуацию

– Ведьма. – Проговорил тихо один из них. – С горя с бесами сжилась. Точно.

Перекрестился.

– Умри! – Заорала она что есть мочи. – Сдохни!

И снова вонзила нож в уже почти бесформенное тело.