Текст книги "Эльфы, топор и все остальное"

Автор книги: Евгений Шепельский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

36

В порту мы наняли корабль и уплыли на юг.

Ну да, так мы и поступили.

Только сперва я спас этот чертов город.

Конечно, не сам Ридондо, а его жителей, и не всех жителей, а только… Но обо всем по порядку.

Я ехал через Нижний город не быстро и не медленно и глазел во все стороны. Бывает, что случай просто валяется под ногами, нужно только его разглядеть и подхватить – да, успеть подхватить.

Народ был, конечно, взбудоражен. Горожане в серых одеждах (яркие цвета принадлежали аристократии, частично – солдатам и священникам), сами похожие на крыс, мне кажется, были близки к панике. Многие молились прямо на улицах, иные торопились в храмы Атрея, откуда несся колокольный звон. Однако вдолбленная веками привычка к смирению мешала панике прорваться. Нужен был камень, от которого по воде пойдут круги. Да вот только где ж его взять?

Мне подумалось, что священники успокоят горожан как раз к закату, а там уже никакой камень не поможет.

Добрая фея сидела неестественно прямо, и молчала. Когда я решился взять ее ладонь в свою, она отдернула руку и спрятала кисти меж коленок. Ее начала сотрясать дрожь.

– На закате… – прошептала она. Ее глаза были черными: зрачки целиком заполнили радужку.

В небе кружили вороны и голуби.

Из храмов слышались напевы молитв.

Я поежился и сказал:

– Тебе станет легче, если не будешь видеть город и… людей.

Виджи качнула головой. Упрямая! Уж этого у нее не отнять. Я бы растер ей уши, чтобы согреть, да только холод был в глубине ее сердца.

Я забрал к востоку, решив по краю проехать через Торжище и гетто иностранцев. Может, там меня ждет озарение?

Кварталы Нижнего города удивительно похожи один на другой – убогие дома из саманного кирпича, те, что позажиточней – из потемневшего ракушечника, плоские крыши, решетчатые окна, снабженные деревянными ставнями…

В этих кварталах жили маленькие, очень маленькие люди. Те самые маленькие люди, без которых невозможно существование людей больших. Будущая смерть этих маленьких, крохотных людей будоражила меня более всего.

Но озарение не посетило меня в этих кварталах.

Площадь Смиренного Работника встретила нас виселицей, сложной, с помостом и рычажным управлением, которое открывает днища под ногами жертв, чтобы те рухнули в яму и сломали себе шейные позвонки. В двух петлях из пяти болтались мужчины в исподнем с табличками на груди. В третьей висел южный орк – смуглая раскосая образина с отвисшей клыкастой пастью. Этого не удостоили таблички, вероятно, казнили за какую-нибудь мелочь, вроде убийства иностранца.

Моя эльфийка привстала на облучке и, чисто женским, человеческимжестом прикрыв ладошкой рот, прочла надписи:

– Учил грамоте… Писал… книги? Фатик? – Она села обратно, тряхнув головой.

– Писателя повесили, – задумчиво сказал я. – Дело-то благое… Они ж плодятся как кролики. Если их не вешать, я даже не знаю, что будет…

– Фатик!

Гритт, я ведь обещал при ней не ерничать!

– Гм. Виджи, ты забыла, о чем я только что говорил? Это казнь в назидание. Простецы в Мантиохии не имеют права читать книги и обучать грамоте других, тем более писать книги – ведь это прямая дорога к просвещению. Таблички прочтет тот, кто уже умеет читать и передаст прочим. Народ устрашится. Каждый сверчок должен знать свой шесток, – повторил я слова барона Кракелюра. – Это обеспечивает ровное течение жи…

Пальцы эльфийки сомкнулись на моем запястье:

– Птицы улетают.

Голуби и вороны – первые ниже, вторые – выше, усеяв перламутр неба черными точками, спешили в глубь материка – все, как по команде невидимого дрессировщика.

Великая Торба!

Пожалуй, Фатик, заговорил со мной личный бес, тебе стоит все же поторопиться. Спасешь ты город или нет, тебе в любом случае нужно сначала нанять корабль для отряда.

Да, это – первоочередное.

Мы миновали гетто. Там растерянно слонялись южные орки и люди в тюрбанах и халатах, местами попадались гномы из Зеренги. Южные орки – крупные ребята с меня ростом и мордой, которая ни разу на мою не похожа, работают телохранителями при купцах с Южного континента. Дальше к северу они не заглядывают, и даже в Хараште, где климат более прохладный, не появляются, чего не скажешь об их собратьях – северных орках, «рогачах», которые вместе с людьми промышляют пиратством под черными флагами Кроуба и составляют гвардию Хартмера Ренго – самого титулованного из кроубских пиратов.

Дважды навстречу выкатывали кибитки магов Талестры. Эти пауки, опутавшие своими «магическими услугами» половину Южного континента и Мантиохию, трусливо удирали, похоже, не предупредив своих нанимателей.

Орки, недовольно похрюкивая на своем языке (я знал его неплохо, мог и говорить, правда, от хрюканья у меня быстро начинало першить в горле), уступали дорогу.

В гетто озарение меня не посетило.

Виджи вдруг сунула в разрез моей рубахи правую ладошку и распластала ее над моим сердцем. Пальцы у нее были ледяные.

– Холодно, Фатик…

Мне же казалось, что воздух сгущается, что в городе душно.

Неподалеку северо-западной стороны Торжища был устроен таможенный пост. Мы как раз проезжали мимо него, когда меж бастионами произошло шевеление, взлетела пыль (и дохлая крыса), наконец, началась заварушка. Затем взревели трубы, властно, привлекая всеобщее внимание. Они ревели так старательно и часто, что вскоре возле таможен собралась толпа.

Ну-ка, сказал мне инстинкт варвара, Фатик, быстренько туда!

Я подвел караван поближе и с высоты облучка принялся разглядывать происходящее.

В таможенном проезде сбились в кучу кони, люди и повозки. Трубачи, сверкая медью на плоских крышах бастионов, продолжали выдувать заполошные трели.

– Контрабанда! Контрабанда! – шушукались в толпе.

Вдруг из кутерьмы проезда вырвался мелкий тип прегнусного вида: рябой, горбатый и с бельмом на глазу.

Он навострился юркнуть в толпу, но крутоплечий дядька из стражи перехватил его, пихнув под колени тупым концом копья. Рябой сломался в коленках, упал ничком и не успел подняться, как дядька поднял его за шкирку.

Трубы смолкли.

– Преступник! – картинно возгласил дядька и, без особых усилий приподняв рябого, показал толпе. Карапет дрыгал ногами, ронял слюну и блеял:

– Я виноват! Каюсь! Каюсь, провозил контрабанду: писчую бумагу, книги и азбуку! Я каюсь, умоляю, простите меня! Я виноват! Виноват!

Вдруг из проезда быстро вышел стражник – немолодой, морщинистый, однако весьма представительный.

– Не может быть! – картинно вскричал он, присмотревшись к дядьке. После чего, зайдя с другой стороны, стал к зрителям вполоборота и воскликнул еще раз: – Да быть того не может! – Сорвав с головы полированный шлем-луковицу, он рухнул на колени перед дядькой: – Государь Амаэрон Пепка! Это вы!

Еще один стражник выскочил из проезда, распихав локтями собратьев-тугодумов. Он был тоже немолод, а облик его внушал всяческое доверие.

– Да! Я узнаю его! – возгласил он хорошо поставленным голосом. – Это Его Грозная Милость государь!

Карапет сделал большие глаза и обвис, вроде как потерял сознание.

Первый стражник – как выяснилось, сам король Амаэрон Пепка, бережно сгрузил коротышку на мостовую.

– Что ж, мои прозорливые подданные, – молвил он уже другим голосом, похожим на звучание бронзового рога, – мне нечего скрывать: это я.

Толпа ахнула. Многие начали опускаться на колени.

Амаэрон повернулся к народу, стал таким образом, чтобы лучи солнца осветили его немолодое, румяное, отороченное короткой светлой бородой и песочными усами лицо.

– Он ходит среди народа! Он ходит среди простого народа! – вдруг прокричал в толпе пронзительный женский голос, который был мне смутно знаком.

– Да-да, он ходит среди народа в одежде простого солдата! – воскликнул, рухнув на колени, седовласый стражник. Затем в припадке рвения он стукнулся лбом о мостовую. Сивый парик прочно крепился к его головешке.

Стражник с обликом, внушающим всякое доверие, тоже ударился коленками о камни.

– Король! О, мой любимый король! – проблеял он. – Ваша Грозная Милость!

– О великий государь! – вскричали тут все стражники хором и, бряцая доспехами, опустились на колени.

Амаэрон величественно повел рукой.

– Встаньте, любезные моему сердцу подданные. Поднимитесь, – промолвил он голосом сладким, как вишневый сироп, и водрузил пыльный сапог на спину карапета, нежно, я бы сказал – любя.

– Каешься, нечестивец?

– Каюсь, ваше величество! – простонал рябой бельмастый горбун, показывая лицо толпе – чтобы его гнусный облик увидели все, от мала до велика. – Каюсь всей душой! Ох, помилуйте меня, я уже раскаялся!

В толпе раздался гул: мещане и приезжие крестьяне не верили в раскаяние нечестивца. Знакомый женский голос воскликнул:

– Брешет, мерзавец!

– Знаешь ли ты, что полагается за провоз контрабанды, которая смущает умы моих подданных и способна накликать гнев Атрея? – вопросил король.

– Ох, ваше величество! – Карапет скривился, вот-вот заплачет.

– Смерть! – голос короля был подобен рокоту горного обвала.

– Ох…

– Я покараю тебя, гнусный нечестивец! Смерть тебе, подлый контрабандист! Смерть на месте! И да свершится королевское правосудие!

Амаэрон вытянул из ножен хорошо надраенный меч и вонзил прямо в горб преступника. Брызнула кровь – слишком обильно, я бы сказал. Горбун картинно закатил глаза, изогнулся и обмяк. Ему не хватало только финальной реплики: «Я умер!»

Толпа приветствовала действия короля восторженными криками.

Четверо стражников скрыли покойника от толпы, вынули меч, затем подхватили тело и унесли за повозки. Запрокинутая голова рябого безвольно болталась меж руками, для полноты картины он высунул окровавленный язык.

– Среди простого народа! Он ходит среди нас в одежде простого солдата! – начал орать седоволосый, покраснев от натуги. – Он все видит и слышит! Он всеблаг и всемогущ! Он сеет справедливость ради народа! Народный король!

– Король ходит среди народа! – начал скандировать второй стражник, когда пыл первого угас. – Король ходит среди народа! Король справедливый! Да здравствует народный король!

Знакомый женский голос подхватил в толпе его клич, по толпе прокатился шум, многие начали повторять эти слова, повторять искренне. «Да здравствует Амаэрон…», «Справедливый…», «Среди народа…», «Народный король…» – эти возгласы катились от головы к голове.

Амаэрон поворачивался к толпе то в анфас, то в профиль и милостиво кивал, стянув с головы островерхий шлем, под которым обнаружился золотой, сверкающий драгоценными камнями обод царского венца.

Тут меня посетило озарение.

Я мягко убрал ладошку Виджи со своей груди, встал на козлах и подождал, пока король обратит ко мне свой лик. Тогда я сложил ладони рупором и издал боевой клич варваров Джарси. Не очень громко, но и не столь уж тихо, чтобы он не затерялся в общем гаме. На лице владыки Мантиохии отразилось удивление, впрочем, мимолетное – он слишком хорошо владел мимикой. Наши взгляды встретились. Азбукой глухонемых, которой я обучился именно у этого человека, я сказал ему: «Хочу встретиться как можно скорее на набережной, старый хрен». Он кивнул – чуть заметно, все-таки был профессионалом. Толпа продолжала скандировать имя короля.

Я улыбнулся. Хорошо, что не все призраки моего прошлого злы и коварны.

– Фатик? – сказала добрая фея, когда я повел караван – теперь уже в объезд Торжища, медленно, чтобы Отли, разразившийся духоподъемной речью, мог нас отследить. – Я…

– Виджи, – сказал я как можно мягче. – Это актеры. А я, похоже, отыскал тот самый камень. Что? Им я пущу круги по воде.

* * *

Минут через десять нас нагнал карапет, успевший освободиться от бельма, горба и оспин. Для покойника он выглядел неплохо, хотя одутловатое лицо говорило, что он любит закладывать за воротник.

– Здорово, Фатик, – пропыхтел он.

– И тебе не хворать, Мерриг.

– Отли будет ждать тебя в кабаке «Три вдовы» через час.

37

Этот безумный день я запомнил навсегда. Он добавил мне седых волос… не только на голове.

Я подогнал караван к морской бирже, увенчанной пальцем Дозорной башни, и крикнул народу сидеть тихо. Затем цыкнул на девчонок, которые затеяли крутить щели в зашнурованном пологе, спрыгнул с козел и едва не своротил плечом двери биржи. Не успел я сделать вдох, как упругий вихрь с легким цветочным ароматом колыхнул воротник моей сорочки: несносная девица… Ну вы поняли, да? Сладу с ней нет никакого.

Когда мы покинули биржу, обзаведясь названием свободного корабля, готового плыть в Семеринду, колокол на башне пробил час дня.

Все меньше времени, чтобы спасти город.

И полчаса – до встречи с Отли Меррингером.

Вдали над водой реяли чайки. У берега ни одной чайки не было. Терпкий запах моря обещал скорый финал наших странствий. Я передернулся: хватит ли у меня запала сигануть в провал Оракула, а?

Но до Оракула мне нужно решить уйму дел.

Корабль назывался «Горгонид» – двухмачтовый быстрый фалькорет из Дольмира: отдраенная тиковая палуба, новый такелаж и паруса, свисающие аккуратными складками меж сезенями. Шкипер, Димеро Бун, прятал улыбку в густой бороде. Эдакий обаятельный смешливый мерзавец на голову выше меня, руками способный удавить медведя. После недолгих переговоров я загнал на борт свой отряд и гарем. Матросы в тюрбанах провожали девушек сальными взглядами, хотя каждая по моему приказу закуталась в накидки по самые брови. Ничего не поделать – женская чувственность способна проникать даже сквозь стены.

Крессинда ступала по кормовому трапу с таким видом, будто входила в логово змей.

Сухопутная душа. Хорошо, что плыть нам недолго – думаю, у половины отряда (и это я не говорю уже про гарем) на открытой воде разыграется морская болезнь.

Капитан отдал нам две кормовые каюты, разделенные узким коридором. В одну я затрамбовал девчонок, в другую поместил отряд. Альбо велел отнести в грузовой трюм; его положили среди чугунных слитков балласта. Димеро Бун выдавил кривую усмешку, но ничего не сказал. Наниматель прав, ибо он платит!

В трюме я раздвинул зубы Альбо лезвием ножа и влил в его глотку еще самогонки. Это был мой план – держать его отныне пьяным до самого Оракула. Если обгадится – всегда есть матросы, которым можно заплатить за уборку.

Брякнули кандалы. Альбо забормотал, выпучил на меня круглые бычьи глаза, пошевелил брыластыми щеками и безвольно поник, захрапел.

Поднимаясь на палубу, я утер пот с виска. В воздухе сгустилась тяжкая духота.

Весельная барка, нанятая мной, чтобы быстро вывести «Горгонид» в открытое море, уже подходила к пирсу. Команда из тридцати голоспинных гребцов слаженно работала веслами. Бригадир на корме выколачивал из бонго мерные глухие звуки. Я кликнул боцмана «Горгонида» – приметного типа с некогда размолотой в кашу ряхой, и велел закрепить цепь с барки на носу фалькорета. Цепь, не канат. Мне пришлось выбрать среди барок ту, на которой в качестве буксира использовалась цепь. Гритт его знает, что случится на закате, а цепь – не канат, чтобы ее в два счета перерубить.

– Ждать вечера! – напомнил я, перегнувшись через фальшборт. Барка колыхалась на грязной воде. Двое гребцов табанили, мерно поводя веслами.

Бригадир передернул плечами и хлопнул по бонго у пояса. Я подарил его людям несколько часов оплаченного отдыха, а платил я столько, сколько гребцы могли заработать за неделю тяжкого труда. Благо еда и питье у них с собой. Они будут отдыхать, набираться сил. Главное, чтобы не вздумали удрать, когда начнется.Для острастки я решил отправить на барку Крессинду – эта едкая бабенка, если надо, приструнит любого мужика.

Димеро Бун взирал на меня с легкой улыбкой. Я, береговая крыса, вздумал распоряжаться на его судне как у себя дома. Однако – я заказывал музыку, швырял деньги на ветер, так почему бы мне не позволить эту блажь, по крайней мере, до тех пор, пока я не слишком обнаглею.

Он не принимал меня всерьез. Я суетился, утирал пот и нервничал.

– Успеете собрать всех матросов к шести часам? – спросил я.

Плутовская улыбка затерялась в каштановой бородище.

– По правде говоря, не уверен. Но ежели кто не успеет, так останется на берегу, монсер. У меня хватит матросов, чтобы управлять кораблем. Семь человек или десять – невелика разница. Клянусь Аркелионом, пути до Семеринды – не более двух суток. А ежели что – нам пособят ваши люди… и эльфы. И те милые пташки, монсер… – Он осекся, словно ожидал, что я вот сейчас пущусь в россказни про девиц из гарема, с какой целью я везу их в Дольмир.

Я не рассказал, и он пожал плечами: я нанял его корабль, я плачу, я прав.

Шкипер приподнял мохнатые брови:

– Я слышал, из города ушла… живность?

– Крысы, – произнес я с деланым безразличием. – И птицы. И кошки с собаками. Так всегда бывает перед какой-нибудь напастью вроде большого пожара.

Он кивнул.

– Ну, наши-то крысы по-прежнему в трюме.

Это обнадеживало.

* * *

Квинтариминиэль свистнул носом и вскричал:

– Снова жертвы на благотворительность!

Я избегал его взгляда.

– Мы вернемся к шести часам. Тогда же мы отплывем. Барка выведет корабль в море за считанные минуты. Если не вернемся – вы все равноотплывете. Это приказ.

– Моя плешь! Ты, варвар, опять задумал пакостные благости для всех!

А эльф не дурак, надо признаться. Он почти читал мои мысли. Заключение у Фаерано здорово на него повлияло. Он и прежде не особо привечал людишек, а теперь, похоже, стал законченным мизантропом.

Виджи сидела на откидной койке рядом с принцем, притянув колени к подбородку, в глазах – немой вопрос. Весь отряд кроме Альбо теснился в каюте, пропахшей смолой и древесной стружкой.

– Не для всех. Имоен – ты здесь остаешься, не стоит смущать моряков своим видом. Монго – в коридор. Будешь смотреть, чтобы матросы не шастали к нашим девкам, а девки – к матросам. Возьми меч. Сделай лицо пожестче.

– Я по-по-пробую. А ку-куда вы идете, мастер Фа-атик?

Ошметок аристократа с цыплячьей грудью как всегда заикался от волнения. Его худое лицо, теперь уже навсегда перекошенное на левую сторону после знакомства с шершнями, пошло красными пятнами.

Слабоват в коленках. Слабоват. Как человек с таким характером возглавит Альянс?

– Куда иду – там меня нет, но скоро буду, и хватит об этом.

Ишь, выспрашивает!

Эльфийский принц продолжал сверлить меня надменным взглядом. Я не смотрел в его сторону. Крессинда получила мои распоряжения и наморщила нос-пуговку:

– Брутально…

Угу, родная, брутальней некуда: тебе придется свести близкое знакомство с большой водой. Ничего, ты и сама девочка немаленькая, как-нибудь договоритесь.

– Скареди – на палубу. Слушать, что говорят матросы. Не дайте им отплыть раньше шести часов. Если Димеро затеет шевеление, – начинайте кричать, что пожалуетесь коменданту порта. Это образумит. Возьмите с собой меч, сделайте несколько упражнений – как бы между прочим.

Старый паладин тряхнул вислыми пшеничными усами.

– Уразумел.

– Но в шесть часов – вы отплывете, ясно? Даже если мы не придем.

– Сделаем, мастер Фатик.

Только эльфы знали, что город погибнет. Скажу отряду – немедленно начнутся пересуды, а на палубе юта – вахтенный матрос, который легко может услышать громкую речь. Я не хотел, чтобы новость достигла ушей Димеро Буна, пока не исполню задуманное.

– Олник, идем. Прихвати колотушку.

– Мастер Фа… – трепыхнулась Крессинда, но я молча наставил на нее палец. Было в моем лице что-то, что заставило ее скукситься и отступить.

«От меня не отвяжешься», – сказали глаза Виджи.

«Отшлепаю!» – намекнул я.

«Если это поможет нашему общему делу», – сказала она, как в тот раз, когда увязалась за мной и спасла от смерти. Зрачки ее глаз все еще были расширены.

Несносная девица!

– Меч не бери. Гном с колотушкой еще куда ни шло, а вот люди… и прочие с оружием – на это стража порта смотрит косо. Так что Олник – он как бы наш телохранитель.

Надо ли говорить, что бывший напарник немедленно раздулся от важности?

– Жертва черных камушков! – крикнул Квинтариминиэль мне в спину.

Кто бы мне сказал, что он имел в виду, а? Жаль, что родители не слишком долго думали перед его зачатием.

На палубе меня осенило (как я уже говорил, на меня иногда снисходят откровения): а если Виджи заглянула в плетение нитей и разглядела там хреновый расклад для всех нас… в случае, если я покину борт «Горгонида»? Разглядела и рассказала принцу. А мне – ни гу-гу. И ему запретила говорить. Вот он и бесится.

Неужели пытается предупредить меня? По-своему?

38

Валеска смотрела на меня сквозь дверную щель. Глаза у нее были как у затравленной лани.

– Фа… – пискнула она, но я покачал головой и прошел мимо. Нет времени выслушивать твои жалобы, девочка! Не сейчас.

– Мастер Фатик! – позвала она в спину, но Виджи шикнула на нее рассерженной кошкой, и Валеска испуганно захлопнула дверь.

Мы прошли мимо, выиграв час времени у судьбы и добавив новых бед нашему отряду.

На пирсе я оглянулся: матросы «Горгонида» уже убрали веревочный трап, и Крессинда, широко расставив ноги в сапожищах, обживалась на посудине гребцов. Первым делом она согнала с банки бригадира и уселась на его место. Затем ласково начала баюкать молот, полученный от Жриц Зеренги взамен утерянного на поле Хотта. Бригадир разом скукожился и откочевал в направлении носа.

По расслабленным движениям Крессинды я бы нипочем не определил, насколько ей страшно. Большая вода была рядом – за низкими бортами. Я подозревал, что гномша плавает не лучше топора.

Она бросила в рот порцию табака и мерно начала молоть его пудовыми челюстями. От меня она знала, что плевать на палубу не рекомендуется: за такое унижение корабля матросы спровадят ее за борт.

Скрипнуло оконце кормовой каюты. Валеска клюнула воздух точеным носиком и уставилась на меня молящим взглядом, чертовка. Ее лицо выражало страх. Я чуть было не крикнул: «Ну что тебе надо?», но в другом окне явил миру льняные патлы эльфийский принц. Его лицо выражало сдержанное отвращение – ко мне, к месту, где он вынужден пребывать, ну, и до кучи, вообще к людям.

Он раскудахтался на дивном языке – судя по интонациям, упрашивал Риэль никуда не ходить. Добрая фея отвечала ему с холодным упрямством, снова прозвучал аллин тир аммен,от которого Квакни-как-там-его буквально подпрыгнул, да так, что стукнулся лебяжьей шеей об оконную раму. Олник одобрительно хмыкнул:

–  Гшантаракш гхор! [20]20
  Гшантаракш гхор! (гномск.) – Дотянулся, проклятый! Гномья идиома неясного происхождения. Предполагается, что под «проклятым» гномы имеют в виду злого горного духа.


[Закрыть]

– Да не говори, – откликнулся я, стряхнув с бровей капли пота. Духота улеглась на груди тяжким грузом, и этот груз увеличивался с каждой минутой.

Я повернулся к принцу спиной и сделал несколько шагов по пирсу. Надеюсь, мой затылок излучал нужный градус презрения.

Лейта разделила порт Ридондо на две части. Наша, западная сторона была торговой, на восточной располагался порт Верхнего города – пристани Ковенанта выглядели роскошно, местами к воде сбегали мраморные ступени. О богатстве кораблей и яхт патрициата я умолчу.

Верхний город виделся мне плоской картинкой из работы бездарного художника. Ее вырезали из рамы и вклеили между водой залива и сводом небес. Там жили слишком большие люди, не интересные мне ни в малейшей степени. Большие алчные люди, стоящие на плечах людей маленьких из века в век с надеждой, что так будет продолжаться до скончания времени.

Ну что же, сегодня ваше время закончится, и я не стану лить по этому поводу слез.

Хотя на ваше место придут другие большие люди, и это скольжение по кругу будет повторяться бесконечно… Харашта, Фрайтор, Аркония, Мантиохия – большие люди везде одинаковы, и повсюду они стоят на плечах маленьких.

Во всяком случае, так будет до тех пор, пока я не разберусь с Богом-в-Себе, который дрыхнет в моем хитром поясе. Может быть, когда он воцарится, дела в моем мире пойдут немного иначе? Вдруг ты решишь сделать больших людей чуть меньше размерами, новый боже?

Или придать маленьким размеры больших, если уж маленькие все растут-растут и сами не могут вырасти?

Олник подошел ко мне, дернул бретельку килта и провел пальцами по отросшей щетине. Теперь он часто (я бы сказал, слишком часто) так делал.

– Фатик, а я это…

– Только не говори, что тебе приспичило, а если уж приспичило – не становись против ветра.

– Не… Я заметил… Слушай, я стою рядом с эльфкой, – он произнес это слово едва слышно, – и не чихаю! И даже в носу не свербит!

– Есть такое, – кивнул я. – Я подметил с того времени, как мы оказались в Зеренге. Тебя избавили от аллергии, паршивец. Ты понял это только сейчас?

– Так это же… ура?

– Ура, – сказал я. Первым даром Лигейи-Талаши была щетина, вторым – исцеление от эльфийской аллергии. У меня же пока не проявилось ни одного подарка.

На башне пробили без четверти два. Гритт, я опаздываю на встречу с Отли!

Принц все еще трендел почем зря. Я подошел к краю пирса, поймал ладонь доброй феи и сжал. Она поняла и обрезала перепалку хлесткой фразой (эти эльфийские словечки с обилием «э» и «л»!). Лицо Квакни-как-там-его вытянулось.

– Еконы деффки! [21]21
  Еконы деффки —крайне грязное ругательство родом из Харашты, употреблялось в основном преступными Гильдиями.


[Закрыть]– крикнул он и убрался в каюту.

А еще говорят, эльфы умело сдерживают свои эмоции.

Угу. Облопавшийся зеленого инжира ишак сдерживается успешней, чем этот паршивый маленький принц.

Тут он тявкнул нам в спину:

– Дурня кусок! Я его вертел!

Кто бы мне рассказал, что творится в его башке и кого он конкретно вертел? И кто бы мне сказал, когда точно погибнет город? Закат – понятие растяжимое. Сколько часов форы у меня в запасе? Один-два, или ни одного?

Сходя с пирса, я оглянулся. Димеро Бун стоял у гакаборта над окном нашей каюты. Улыбка сияла в его бороде.

В порту аромат специй мешался с запахом моря. Думаю, вы не удивитесь, узнав, что на набережной толпился народ. Купцы, охранники, стража, матросы, лотошники, менялы и грузчики – много грузчиков с потными спинами, ибо Ковенант, опасаясь прогресса, запретил оборудовать причалы даже самыми примитивными кранами с приводами от топчаковых колес.

Гномы с фургонами ждали нас неподалеку. Старшина, собрав своих в кружок, производил некие движения правой рукой. Вблизи оказалось, что гномы культурно утоляют жажду, а старшина стоит разливающим – у его волосатых ног красовался бочонок полпива. Прекрасный напиток для утоления жажды, но я мог только облизываться: клятва варвара слишком твердая штука. Примерно настолько же твердая, насколько тверд его меч.

– Жгите из города, как допьете этот и только этот бочонок! – велел я старшине.

Если их не остановить, эти засранцы начнут с полпива, продолжат пивом, а закончат кабацкой дракой, судом и штрафами. Ничего фатального, вот только разбирательство будет завтра, а завтра у Ридондо попросту нет.

Старшина начал возражать. Тогда я добавил несколько бойких ругательств, и гномы тут же начали собираться. Мой авторитет среди мужской части населения Зеренги был велик.

Олник простился с сородичами, успел хлебнуть полпива, пролив кружку на ворот рубахи.

Когда они укатили, колокол на Башне пробил два часа.

Духота сгущалась. Мне словно положили на лицо банное полотенце.

– Холодно, Фатик! – сказала Виджи. Ее губы подрагивали, как в ознобе. Волосы, мне кажется, поблекли, даже ухо, пробившее локоны, выглядело бледным.

Тут я поймал себя на мысли, что совершенно не знаю, как обращаться с эльфийкой в, так сказать, обычной жизни. Плевать, что на самом деле ее народ – не совсем эльфы. Их восприятие жизни все равно слишком отлично от человеческого. Так вот, любовный акт… В фургоне все прошло отлично, и не один раз, и я убедился, что секс по-эльфийски это не ритуальный акт на ветке фамильного древа сквозь дырку в сотканной из паутины простыне. Она не была девственницей и не стеснялась своего тела. И если первое не было для меня удивлением, то второе… Скажем так, от нее я, искушенный жизнью варвар, почерпнул кое-какие приемы… э-э… Не суть. Сейчас я совершенно не представлял, как мне обращаться со своей супругой в… м-м-м… обиходе. Все же пожатие ладони – это маловато, когда твою женщину буквально сплющивает от предчувствия общей беды.

Обнять за талию? Хм.

Я просунул ладонь под пышные волосы, прижал к хрупкой шее. Под пальцами забилась жилка. Фея дрогнула, напряглась, но я не убрал руку, пытаясь передать свое тепло.

– Мы скоро отплывем, лисьи ушки. Пожалуйста, потерпи.

Вместо ответа она чуть заметно кивнула. Немного повернулась, изломив брови.

– Да… Да, Фатик.

– Потерпи.

Мне показалось, что она слегка расслабилась под моей ладонью.

Хорошо.

Плохо, что о воплях принца она ничего не сказала.