Текст книги "Космос.Today II (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Ну, не всё. Иногда, когда после освобождения дела у местных идут совсем хреново, мы проводим гуманитарные миссии, – военкор теребил в руках банку энергетика, явно мечтая к ней приложиться. – Очень редко к этому процессу подключаются доминионцы, я лично видел такое пару раз, несколько эмиссаров работали вместе с нашим командованием. Но есть нюанс: если планету освобождали мы, то с гуманитаркой прилетают латиняне или атланты, или самураи… Ну, и Русский Легион, соответственно, оказывает помощь там, где кто-то из союзников прошелся.

– А в чем заключаются эти миссии? Как они проходят? – додавливал я.

– Слыхал поговорку: «хочешь накормить человека – подари ему рыбу, хочешь, чтобы он не был голодным – подари удочку?» – банка с шипением открылась, Сомов к ней присосался, сделал несколько глотков и, отдуваясь, продолжил: – Уф! Вот, дарим удочки и учим пользоваться. А еще порядок наводим, беспредельщикам мозги вправляем, кого-то лечим, что-то строим. Эдакий второй шанс для планеты, наглядное пособие «как жить и не спрашивать что-то каждые пять минут у Системы». Понятно?

– А Доминион? Нескольких эмиссаров явно недостаточно для контроля над планетой!

– А что – Доминион? Доминион всерьез приходит потом, после нас. Вроде как лет через пять после освобождения, если на земные годы считать… – Сомову явно не хотелось про это говорить, но и соскочить с темы он не мог. – Ну, пока что три планеты под ними точно есть, из тех, за которые в самом начале воевали – они на всех картах фиолетовым отмечены.

И тут он захлопнул пасть. А я взял себе это на заметочку: фиолетовым на карте отмечают владения Доминиона. И эти карты где-то есть!

– И что там? – я постарался говорить как можно более естественно.

– А не знаю я! – огрызнулся Сомов. – У Верхотурова спрашивай, умник! Или у эльфов! Всё, отцепись от меня, Сорока, дай умереть спокойно. Я все сделал, материал отправил, могу себе позволить! И ты можешь радоваться: по прибытию на «Ломоносов» на тебя золотой дождь прольется…

– Ты совсем дебил? – спросил у него я.

– Чего ты ругаешься? – обиделся бедолажный журналист.

– Ладно, допустим, я поверю, что ты не знаешь про Данаю и Зевса… – вздохнул я. – Но, глядя на тебя, я уверен, что ты знаком с другим культурным пластом, а? Просто знай: в следующий раз дам леща за такие метафоры и на звания не посмотрю.

Фамильярность? Ну да, да. Просто я уже понял, что это за человек, и как с ним нужно общаться. Ему так было нормально, он так в принципе жил.

– А чего я… А! Блин, – он понял, что сморозил нечто очень двусмысленное. – Ладно. Короче, там тебя подогреют, сможешь месяц отжигать. Информационная война у нас в приоритете! Я тебе говорю – пресс-служба голодной не ходит, и тебе как внештатнику неплохо перепадет.

– Когда, кстати, мы отчалим на «Ломоносов?» – я поскреб давно не бритый подбородок.

– Вроде как завтра начинается погрузка войск, – сообщил Сомов. – Но я уже сегодня ботом вылетаю на «Дрозда» и оттуда – на Зазавави. Так что увидимся не скоро.

Не то, чтобы я сильно мечтал с ним часто видеться, но знакомство это оказалось полезным во всех отношениях. Его стоило поддерживать, однозначно!

– У меня еще два вопроса осталось, помни! Должок, Сомов, должо-о-о-ок! – завыл я.

Он скривился и махнул рукой. А я погрозил ему пальцем и пошел к своим.

* * *

Свои – то есть Восьмой экипаж – были в делах аки пчелки, они упаковывались для скорого вылета на орбиту, и я тоже сразу включился в работу. Журнализм, в конце концов, это не основной мой диагноз. Вообще-то я иммун-парамедик Отряда специальной медицинской эвакуации! У меня есть служебные обязанности! И лишние руки во время подготовки к отлету оказались совсем не лишние.

Нужно было снять все наружные элементы – типа модульной орудийной башенки, контейнеров с ракетами и прочего навесного оборудования – запаковать все это счастье и запихать в десантно-грузовой отсек. Потом – проверить герметичность корпуса медэвака, крепления колес, надежность бронепластин над лобовым стеклом и бойницами, исправность систем подачи воздуха, наличие аварийных наборов и еще куча всякой мелкой дребедени, которая бесит больше всего.

Тут уж командовал Палыч как наш местный начальник транспортного цеха, а мы все ему помогали. Работали, как проклятые, потому что все кругом вкалывали в таком же режиме: сворачивание операции – дело гораздо более муторное, чем лихая высадка! Временный лагерь, он же – точка эвакуации, напоминал муравейник. Легионеры и иммуны суетились, бегали, гремели, звякали и орали друг на друга. Более того, можно было быть уверенным – такой дурдом происходил еще в паре десятков мест по всей планете.

Попробуй-ка вывези за три дня тысяч сорок человек, при весьма ограниченном количестве транспортных средств, способных работать и в атмосфере, и в космосе без вреда для самих себя, экипажа и окружающей среды… Да, в системе Глизе у нас был жирный бонус: Зазавави, поселение под куполом и космические грузовики, которые там производились. Несколько десятков таких кораблей дежурили на орбите и были готовы принять нас на борт.

Но шнырять туда-сюда снова выпало десантным ботам и – в меньшей степени – лихтерам! Сажать-то можно было жестко, а в космические выси жестко подниматься не выйдет: или орбитальный лифт строить и массовыми пусками грузовых ракет дополнять – как на Земле, или – опускать на поверхность обжитой экзопланеты БДК (привет, озоновые дыры и экологическая катастрофа в отдельно взятой тундре) или – вот так, авральными темпами, используя на максимум ресурс рефаимских космических технологий.

– Вот бы вместо грузовиков на Зазавави боты научились делать, а? – сказал я, с грохотом опуская короб со снарядами на пол отсека и задвигая его вплотную к контейнерам с управляемыми ракетами. – Я так прикинул, бот – это ж настоящее чудо техники, да?

– А я прикинула, что это искусственное ограничение, – заметила Раиса, которая крепила груз к полу и стенам, используя для этого тросы и карабины, которые цеплялись за специальные скобы. – Если есть аппаратура, которая позволяет создавать нужную гравитацию, почему не использовать для взлета и посадки на планеты те же грузовики? Их много, делаются рядом… И размер у них приличный, уж всяко не меньше лихтера. Центурия и пара единиц техники влезут вместе с припасами. Десантные боты – это же смех один. Явно недостаточно!

– О, бара, какая умная дэвушка, – покивал Багателия. А потом ухмыльнулся: – А кто сказал, что это прямо сейчас нэ делается? Автоматическая верфь Зазавави – это вам не халам-балам, это очень ценное имущество! Большая удача, Всевышний нам благоволит! Так только самураям повезло, когда они завод имплантов отхватили… У них теперь почти весь офицерский состав – киборги! Тьфу, мэрзость…

Как вязалось «повезло» и «мэрзость» – Одиссей Хаджаратович не пояснил. Зато рассказал о грузовиках еще кое-что:

– Усилят обшивку, поставят антигравы, мало-мало для людэй приспособят, и будет у нас полсотни корабликов нового типа, да? Название тоже придумают – какая-нибудь пинасса, фелюга или, нэ дай Бог, шаланда… Для массовых дэсантных опэраций – вай, как хорошо. Ни у кого такого нэт!

Барух, который что-то откручивал на крыше, услышал наш разговор. Он сунул голову в люк так, что с нее свалилась шапочка, и проговорил:

– Ой-вей, командир, это все хорошо, но антигравов-то лишних все равно нет! Кина не будет!

– Я тебе один большой секрет скажу, Барух, только ты не обижайся… – подмигнул ему Багателия. – Знаешь, почему я командир, а ты – стрелок?

– Потому что Папа так захотел, – дуроватый еврей свесился вниз по самый пояс, потянулся рукой и кончиками пальцев притянул свою шапку, и напялил ее на голову. Один Соломон знает, чем он там держался, на крыше.

– Ора, Папа твой, наверное, уважаемая личность, но с мысли ты меня капитально сбил! – досадливо отмахнулся Багателия. – Мы на Убахобо летим, это я как командир тебе говорю. И, мамой клянусь, сторгуем часть грузовиков за антигравы, пополним запасы нанитов и получим новую миссию от Доминиона.

– Шоб я все это знал, так я б и не говорил, – скорчил рожу Бляхер. – Убахобо – приличное место с приличными людьми, и я не могу быть против такого захода… Да и если б один старый еврей таки был против – то кого бы это волновало?

– Сорока-а-а-а! – заорал из-под днища Палыч. – Мне нужны твои длинные руки! Тут какая-то дрочь с вебастой, нагнетатель воздуха дуба дает, нужно вентилятор снять-почистить и патрубки посмотреть. Надо, чтобы кто-то подержал!

Я закатил глаза: никогда не испытывал страсти к закопченному и промасленному железу. Но вникать в системы «Мастодонта» было нужно, это я прекрасно понимал. Экипаж у нас маленький, каждый его член должен уметь всё, несмотря на специализацию.

– Иду, иду, сейчас перчатки найду и на башку что-нибудь надену… Раиса, есть резинка для волос?

– Держи! – она сунула руку в карман и протянула мне резинку.

– Состриг бы ты себе шевелюру нахрен, Сорока! – снова раздалось из-под днища.

– Себе на хрен что-нибудь состриги, Палыч! – откликнулся я, закручивая волосы в узел и морально готовясь присоединиться к технику.

Днище – оно несерьезного отношения не прощает.

* * *

Наша очередь подошла под самое утро. Мы давно сидели «на чемоданах» – все было упаковано и закреплено, ждали только сигнала по интеркому. Пока ждали – разожгли костерок, поставили чайник, напились чаю впрок, подремали, привалившись к «Мастодонту». Внутри для сна совершенно не было места, разве что в капсулы ложиться, но это во время посадки как лайфхак подойдет, на взлет – лучше не рисковать и держать нос по ветру. Там, на орбите, полно наших кораблей, в случае аварии – придут на помощь. Но скорость принятия решений может быть важнее дополнительных мер безопасности…

– Восьмой экипаж – готовится! – раздалось в интеркомах, и мы полезли в медэвак.

– Будет хрэново, – предупредил Багателия. – Но терпимо.

И, в общем, не обманул. Палыч и командир засели в кабине, Барух и Раиса – в своих стрелковых гнездах, я – в операционном отсеке. Все мы пристегнулись, правда, они – к креслам, а я – к кушетке, зафиксированной у стены в вертикальном положении. Но тут уж деваться было некуда – такая планида у парамедика. Все были облачены в доспехи, переведенные в герметичный режим, что теоретически могло подарить нам несколько минут жизни, если медэвак получит пробоину, или от него начнут отваливаться куски во время взлета.

Сверху грохнуло: десантный бот подцепил нас на брюхо. Там, в боте, наверняка дремала контуберния легионеров. Они могли дремать – у них антиграв работал. Белой завистью я им завидовал, вспоминая наш старт с Земли на орбиту. Красота же!

А на моей кушетке было на самом деле «хрэново». Я радовался, что пил только чай, иначе «наблевать в шлем» из легионерского стандартного прикола перешло бы в разряд суровой действительности. Нас мотало и трясло, и сдавливало, и растягивало, в голове моей били литавры, а в глазах стояли кровавые мальчики, мертвые с косами и дер лягушкен дер болотен. А также господа Мамин и Сибиряк, Эрих и Мария Ремарки, Салтыков с Щедриным, Римский с Корсаковым и прочая почтенная публика. Они водили хороводы, завывали на все голоса, а потом появился доктор Айболит из учебной симуляции и сказал:

– Голубчик, у вас гипоксия, увеличьте подачу кислорода, а то придется бить вас током, ей-ей!

Такая возможность у меня имелась, я же находился в операционном отсеке, тут точно хранились баллоны с кислородом, но вот беда – я был пристегнут к кушетке! Сквозь вопли Габриеля, Гарсии и Маркеса мне удалось сосредоточиться и начать дышать особым образом – коротко, делая вдох и выдох каждые две или три секунды. Гипоксия – это значит кровь отлила о мозга! Упражнения на этот случай мне были известны, нам их показывали во время обучения.

Напрячь мышцы ног, ягодиц и пресса, чтобы сосуды сжались и не давали крови стекать вниз от головы. Смыкать горло так, как будто хочешь сказать звук «К» – с напряжением грудной клетки. Не расслабляться! Не вдыхать глубоко! Я сосредоточился – и вроде как начало получаться, по крайней мере – ни Скуратов, ни Бельский меня больше не беспокоили.

А потом мы покинули атмосферу – и стало значительно легче. Намного легче. Совсем легко. Полная невесомость. Это было странно, но – терпимо.

– Абаапсы, какая мэрзость, – раздался голос командира. – Экипаж, пэрэкличка!

– Таки да, – сказал Бляхер.

– Чтоб я сдох… – простонал Палыч.

– На месте, – откликнулась Раиса. – Бывало и получше.

– У меня были глюки, – признался я. – И есть вопрос, очень важный.

– Ора, задавай, все равно лететь еще долго… – разрешил Багателия.

– Кто такие Скуратов и Бельский? – выдал я.

– Я одного Скуратова знал, – ответил командир. – Генэральный прокурор в конце девяностых.

– А я Бельского знаю. Питерский политик, – сказала Раиса.

– Точно по отдельности? – спросил Палыч. – Может вместе – «Скуратов-Бельский»? Тогда это Малюта.

– Наверное, вместе, – признал я. – Действительно – Малюта! Мне писатели мерещились и вот – этот. Дурдом какой-то. Похоже – гипоксия!

– Ора, причалим – я тебя осмотрю, – заволновался Багателия. – В капсулу у меня ляжешь в случае чего! Нам всем тут нужен здоровый Сорока!

Такой ни к чему не обязывающий треп мог продолжаться еще очень долго – в нашем экипаже подобный досуг ценили и любили. Но снаружи заскрежетало – очевидно, мы прибыли и теперь швартовались, а точнее – заходили в шлюз. Нас должны были определить на один из БДК, как раз из-за способа транспортировки. Грузовики с Зазавави не годились – там не было трюмов, куда можно было завести бот с медэваком на брюхе. Оставалось только гадать, какой из четырех кораблей нам достанется.

«Чапай» мне был хорошо знаком, но я и не мечтал увидеться с Конторовой, и вообще – учебка радостных воспоминаний не навевала. На «Дрозде» мы тоже уже квартировали, хотя погулять по нему особенно и не довелось… Но впечатления о квартировании там у меня были очень приятные.

«Медэвак» дернулся еще раз, а потом Багателия сказал:

– Отстегиваемся, прибыли.

А через секунд десять в кормовой люк громко постучали, и кто-то заорал дурным голосом:

– Сова, открывай! Медведь пришел!

* * *

Глава 12

Мы знакомимся со «Славутичем»

Багателия широким жестом отворил люк и рявкнул:

– Я нэ сова! Я проктолог! – если б голосом можно было бы вскрывать консервные банки – он бы звучал именно так.

– Ох, мать моя! – отшатнулся парень, действительно похожий на медведя.

Большой, круглолицый, с пышной бородой, но без усов, здоровенный, как и все варяги, он на секунду оторопел, разглядывая нашего командира, а потом сказал:

– Восьмой экипаж? Вы на борту БДК «Славутич». Я ваш э-э-э-э сопровождающий, декурион Михайлов. Всех соратников, кто прибывает с поверхности, мы разместим в казарме, накормим горячим, будет возможность сходить в настоящую баню, если есть желание – принять участие в досуговых мероприятиях. Жду вас снаружи… Огнестрельное оружие с собой прошу не брать, у нас так не принято.

Он даже не сказал «добро пожаловать» или что-то типа того.

– Вас понял, дэкурион Михайлов. Дайте нам пять минут на сборы, – откликнулся Багателия. А потом буркнул, уже повернувшись нам: – Слышали? Огнестрэльное нельзя! Форма одежды – свободная. И вот еще…

Он посмотрел сначала на меня и на Баруха – очень пристально, потом на Раису и Палыча – чуть менее пронзительно:

– Это корабль Третьей когорты, уахама? А у нас тут, как Палыч выразился, Четвертый интернационал… Хач, жид, полешук-бульбаш, баба и этот… Наследник Навуходоносора! Нэ теряйте бдительности, держитесь вместе, реагируйте рэзко, да? Вокруг, конечно, свои, но свои бывают разные… И если уж решите поучаствовать в этих их «досуговых мэроприятиях», то за честь экипажа стоять крэпко, ясно?

– Поня-а-а-атно, – протянула Раиса. – Нацики, что ли? Точно – огнестрел нельзя?

– Да ну, какие нацики, – откликнулся Палыч. – Так, любители русского духа и удали молодецкой… На вшивость наверняка проверять будут.

Знавал я таких любителей удали молодецкой в Гомеле. Собирались они чаще всего в скверике имени Громыко. Тусовались там с натуральными питбулями, и цветами шнурков на ботинках мерялись – так водится в их приличном обществе.

И с моей шевелюрой и дочерна загорелой в летнее время рожей самое то было отхватить проблем. Например, от тех, с белыми шнурками, потому что на цыгана похож, хоть глаза и голубые. Или от этих, с красными шнурками, потому что какого фига я фашистские значки ношу, хотя ассирийский крест на фоне книги – это религиозный символ и к политике отношения не имеет. Отхватывать и от тех, и от других было больно, но и отступать – никак нельзя, потому как ни одни, ни другие догнать и причинить добро зазорным не считали.

Признаться честно, «долбославы» из всех четырех когорт вызывали у меня самые противоречивые чувства. Да, я не мог их не уважать, потому что видел, как лихо они воюют. И Гайшун, мой сосед, показал себя не таким уж и кондовым дуболомом. Но все-таки это их берсеркерство, плохо скрываемая внутренняя готовность постоянно агрессировать и фиксация на внешности и происхождении меня сильно напрягали.

Может, будь я пшеничноволосым северянином с именем, которое кончалось бы на «-слав», или лысым москвичом с волевым подбородком – я бы к ним относился совершенно иначе, без предубеждения, но… Как говорил один высокоинтеллектуальный политический деятель, пришедший во власть из мира бокса, «они окрасили себя в цвета, в которые они себя окрасили». Это – их выбор. Насколько я знал – переводы между когортами редкостью не были, после учебки и первых пары месяцев службы легионеры вполне могли подать рапорт – и определиться с местом службы.

При этом стоило признать – наши «долбославы» по сравнению с теми персонажами, о которых говорил этот мыслитель, были просто образцом умеренности.

Я надел рефаимский комбез, наверх – свою кожанку, на пояс повесил ломик и аптечку, ну, и «Экспедицию» взял – интересно же поснимать! Кадуцей на куртке уже имелся, нашивки иммуна-парамедика – тоже. Форма одежды, может, и «свободная», но флаг лучше держать вывешенным. Так проще жить и гораздо меньше всего нужно объяснять.

Экипаж тоже подошел к «свободной форме одежды» творчески. Раиса повязала на шею легкомысленный платочек, в тон глазам. Не поленилась слегка навести красоту перед зеркалом – впервые я видел, чтобы она пользовалась косметикой. Палыч под комбез надел свитер с горлом, а на пояс прицепил барсетку, как у валютчиков в девяностые. Наверняка там у него лежали ОЧЕНЬ ВАЖНЫЕ ВЕЩИ. Багателия невесть откуда достал что-то вроде парадной формы: выглаженные брюки цвета хаки, китель со всеми регалиями, вместо кортика – самый настоящий кинжал. Смотрелось весьма внушительно, но довольно странно. А Барух – тот натянул на башку вечную свою шапочку и через плечо перекинул какую-то торбу. У нас у всех с собой были сумки, а в них – белье, гигиена, еще кое-что. Но торба Бляхера – полотняная, свисающая чуть ли не до колена – скорее подошла бы какому-нибудь ветхозаветному пророку или хиппи, чем солидному человеку, служившему в таком серьезном заведении, как «Сайерет Маткаль», и одному из лучших стрелков Легиона.

– Цирк с конями, – сказал Палыч, оглядев нас. – Кино и немцы.

Раиса фыркнула, и мы полезли наружу.

* * *

Михайлов всякий раз, когда оглядывался на нас, качал головой, как будто ему было стыдно. Он даже в лифте старался смотреть в потолок, неосознанно дистанцируясь. Однако, деваться варягу было некуда: именно ему поручили нас разместить и накормить. Декурион пытался действовать по этому плану, но проблемы возникли сразу же:

– Ора, мы нэ будем селиться в разные помещения, – заявил Багателия, едва увидев, куда нас привели и что собираются делать. – Экипаж номер восемь проживает вмэсте, уахама? Каморка, кладовка, командорская каюта, ленинская комната или корабельная часовня… А, у вас капище, а не часовня, да, мой родной? Нэ важно. Хоть на капище, только вмэсте, понимаешь?

– Какое еще капище, центурион? – наверное, Третья когорта была единственной, где всерьез пользовались римскими званиями. – Какая каморка? У меня распоряжение: троих – в девятую, одного – в седьмую, девушку – в женскую!

– Дай угадаю, – Палыч шагнул вперед. – Отдельно – меня. Спорим? И спорим, я знаю, где условия будут лучше?

– Э-э-э-э…

Похожий на истинного арийца полешук Длябога понял все правильно:

– Вот тебе и «э»! Я эту вашу дрочь носом чую, ясно? – я таким злым Палыча никогда еще не видел. – Веди нас к тому, кто распорядился так поступить, а? Пусть он это в глаза моему командиру скажет, который ваших парней штопал, чтоб им лишние месяцы не накинули. Или Сороке, который их на горбу вытаскивал. Что – не скажет? Или не было никакого распоряжения, просто «так принято»?

– Пойдемте в столовую, – нашелся Михайлов. – И мы что-нибудь решим.

Он развернулся на каблуках и двинул по коридору в другую сторону. Мы со своими сумками двинули за ним. Я сделал несколько быстрых шагов и проговорил, вроде как в воздух:

– У вас есть каютка, где селят внезапных гостей: журналистов, специалистов из научного отдела, офицеров по особым поручениям… Наверняка же есть такая! На всех остальных БДК – точно имеется. Пусть маленькая, но мы поместимся. Можно убрать кровать, постелить матрацы, одеяла, туристические коврики – что угодно. Не обостряйте, а?

И отстал, дальше двигаясь рядом с товарищами. Я точно знал – такое помещение имелось, там ведь Смирнову размещали на «Дрозде». Конечно – оно могло быть занято, да и на «Славутиче» наверняка проводили перепланировку, но дать шанс решить все адекватно стоило. Если не получится – вернемся к «Мастодонту», будем спать на броне – вповалку, или освободим капсулы от наваленного скарба и отдохнем внутри. Не впервой!

Проходившие мимо варяги косились на нас весьма выразительно. Очень пристально они смотрели на Багателию и Баруха, осуждающе останавливали взгляд на мне, а Палыч с Раисой и вовсе их почти не интересовали. То есть, Раиса интересовала – но совсем в другом смысле.

Столовая отличалась от пищеблоков на «Дрозде» и «Чапае» интересной росписью на стенах. Красно-черно-белый а-ля славянский солярный орнамент присутствовал на БДК повсеместно, даже в коридорах и лифте, но в столовке на потолке имелось нечто более монументальное: огромное изображение старого волхва в развевающейся хламиде, с посохом, с седой бородой, всего обвешанного амулетами. Он что-то кричал и грозил своей клюкой. Эпичный злой дед, почти как на одном из альбомов «Арии».

Как по мне – такие картины аппетита не добавляют. Но кормили сносно, так что дед на потолке погоды не сделал. Бефстроганов из мяса яка, макароны, какой-то творожный сыр, галеты и по литру витаминного напитка на брата. Ну, и на сестру тоже. Можно было жить! Мы впятером уселись за один стол, в самом углу. Среди голубоглазых и светловолосых варягов, которые вдумчиво тут питались, наше пятно тьмы особенно хорошо выделялось, разве что Палыч вполне тут вписывался. Но он и сам это прекрасно понимал и, кажется, слегка бесился по этому поводу.

– Приятного аппетита, – сказал Багателия, Барух демонстративно сложил руки, поднял глаза к потолку и пошептал одними губами, вроде как молясь, и мы принялись за еду.

Вдруг кто-то хлопнул меня по плечу – резко, сильно. Я обернулся – надо мной стоял высоченный сутулый дядька в комбезе, спущенном до пояса. На нем была майка-борцовка, которая открывала вид на поджарое, жилистое тело, забитое сложной татуировкой. На плече у дядьки красовалась оскаленная волчья морда.

– Медицина! – сказал он. – Мое уважение!

– А? – не сразу понял я, а потом сообразил: – А-а-а-а! Это тебя я три раза в Фиалофане вытаскивал? Ты потом в вагоне ассистировал!

– Да-а-а-а, – обрадовался варяг и ткнул меня в плечо снова. – Соратники, это – Сорока, а все они – Восьмой экипаж, которым командует Одиссей, я вам говорил!

Его компания – парни из «Волков Велеса»– тут же окружили нас, стали пожимать руки, принялись наперебой хвастать своими подвигами во время боя за дата-центр и расписывать нашу работу так, будто мы ангелы небесные. Кто-то сходил на кухню, взял пару чайников кофейного напитка, сладкого хвороста – наверное, за бонусы,– мы сдвинули столы…

Стало шумно, но весело. Всяко лучше той мрачной атмосферы, что царила тут каких-то десять минут назад.

– А я ему из подствольника – в самое хлебало, потом – перекат, очередь – и давайте следующего…

– … Он меня прет на спине и башкой все косяки околачивает, аж искры из глаз, но я терплю, потому что деваться некуда! На платформе вповалку – семеро, сзади железяки напирают, а сам я идти не могу – ног не чувствую!

– … когда здания осыпаться стали, я подумал – конец мне, рванул что есть сил и закатился под какую-то машину, спрятался – а там паукан! Так мы и смотрим друг на друга, как два дебила…

– А Одиссей-то Хаджинасреддинович только знай скальпелем ливер пластает и приговаривает: «Хре-е-ен им, а не пролонгация контракта!» Даже не так… А вот так: «хрэ-э-эн!». А я думаю – хорошо, что я без шлема, а то точно бы в него наблевал! Кровища же кругом, говнище, огнище, а он только скалится и скальпелем орудует. «Кишки мы сошьем, – говорит – А мозга у него и так не было. Вахама?»

– Га-га-га!

– Хо-хо-хо!

– У-ха-ха!

Волей-неволей наш балаган слышала вся столовка, и я кожей чувствовал, как менялась обстановка. Настороженность и даже враждебность переродились в то самое ощущение общности, как в несущемся по метро навстречу неизвестности поезде, и на улицах Фиалофаны, и в тундре, и в подземельях Фитрандраханы. Дружить вместе против кого-то – лучшее антиксенофобское средство, однозначно. В столовку даже старшие офицеры заглядывать стали, и под скептическими взглядами трибунов веселье стихло. Сутулый дядька, которого все звали Ратибором, наклонился ко мне и сказал:

– Давай вечером к нам, на ристалище? Будет круто! Кровь разгоним, проведем время по-мужски! Давай, медицина, не отказывайся, я ж знаю, что тебе такое нравится!

– Драться, что ли? – поднял бровь я.

– А то! Все, никаких отказов! Хоть посмотреть приходи. Но я уверен – не усидишь! Я это у тебя по глазам вижу! – настаивал варяг.

– Ну, приду, – кивнул я.– Ну, посмотрю. А…

Но он уже не слушал: ушел, чуть ли не пританцовывая, в окружении других волков. А нас настиг декурион Михайлов.

– Поели? – спросил он и искоса глянул на меня – Нашел для вас помещение… Пришлось, правда, кровать убирать, матрасы вам притащили. Места мало, впритирку ляжете, но душ там есть. Все равно в баню ведь не пойдете, да? Туда вместе уже никак не получится.

Он не мог не поёрничать. Но и прямо ничего не сказал.

– Вот! – сыто и благодушно улыбнулся Багателия. – Маладэц! Нормально исполнил. Веди, спать охота, сил нет.

Пока шли по коридорам БДК, оформленным тоже в славянском стиле, я окучивал Михайлова:

– А где ваше ристалище? А по каким правилам дерутся? Кого допускают? Это и есть досуговые мероприятия? А фоткать можно? А материал написать? А поучаствовать?

Он отдувался, фыркал, пыхтел, но все равно кое-что я узнал. Драться можно было по разным правилам, существовало несколько номинаций. Снимать очень даже можно – Третья когорта гордилась такой своей традицией. Участвовать мог кто угодно, кому не страшно, хотя варяги – лучшие бойцы в мире, и с ними такому доходяге, как я, лучше не связываться. А если свяжусь – то выбирать нужно «кулачку», потому что в борьбе меня просто сломают, а в «рубилове» – убьют нафиг. А еще у них, в Третьей когорте, все по-честному, новичков без модификаций никто с ветеранами драться не ставит. Но меня и новички уделают.

Я слушал и мотал на ус. Мне на самом деле было интересно, тут Ратибор меня просчитал. Спарринг по боксерским правилам (если я все правильно понял), да еще и с совершенно неизвестным противником – это всегда отличный способ взбудоражить кровь и переключить мозги. Мне это было нужно!

Конечно, имелся еще один способ, гораздо более приятный, но Карина пока никак о себе не заявляла, а других вариантов в обозримом будущем не предвиделось. И ни о каких Стрелах я не думал, нет… Да! Я периодически о ней думал, и поэтому пойти получить по голове, пожалуй, стоило.

* * *

Нас разместили в чуть увеличенной копии каютки Смирновой. Михайлов не обманул – матрасы тут на полу имелись, постельное белье было чистым, душ – работал. По очереди освежившись и проведя гигиенические процедуры, мы собрались спать.

– Сорока! – спросил Барух, взбивая подушку. – И таки шо ты выспрашивал у того шлимазла с бакенбардами?

– Они тут дерутся вечерами, – сообщил я. – Ратибор меня позвал. Я думаю – посплю часа четыре и пойду посмотрю, поснимаю. Может, и выйду разок с кем-то. Интересно же!

– Ой вей! – обрадовался еврей. – А возьми меня с собой! Папа будет не против, точно.

– С ума сошли? – возмутилась Раиса. – Вы что – мальчишки? Вам что – двенадцать лет?

– Я тоже пойду, – подал голос Палыч. – Интересно посмотреть.

– Ваня! Посмотреть? Серьезно?

– Ора, а что – борьба сэйчас в номинациях есть? – поинтересовался Багателия, ворочаясь с боку на бок. – Кого допускают?

– Все участвуют, – сказал я. – Кто захочет. Борьба тоже есть.

– Тогда и я пойду, – внезапно прогудел командир. – Будильник я поставил, нэ проспим. Но я прэдупрэждал – если решите, надо работать рэзко, крэпко! Проиграть нэ страшно. Лицо потерять нельзя, уахама?

– Идиоты. Какие идиоты… – простонала Раиса. – Сорока, возьмешь аптечку? Я вас, если что, латать буду.

– Возьму, – сказал я. – И это… Фотоаппарат я тоже прихвачу) Подснимешь, как я драться буду? Я на автоматический режим поставлю, просто кнопку нажать!

– Я хоть и старая, но не тупая, – испепеляюще глянула на меня молодая и красивая Раиса. – Как с фотоаппаратом обращаться – в курсе. Подсниму. Но это не значит, что я не считаю вас идиотами.

– О, бара, мальчики всэгда развиваются медленнее девочек, – со смешком сообщил Багателия. – Это научный факт!

Остальные мальчики радостно заржали, подтверждая слова командира. Палыч – мальчик за шестьдесят – даже радостно похрюкивал, за что получил от Раисы что-то вроде затрещины.

– Спите уже, мальчики… – вздохнула она. – Собрались там честь экипажа защищать, так чтоб отдохнувшими были, ясно? Отбой в войсках!

– Так точно! – откликнулся Багателия, закинул свои мощные руки за голову и умиротворенно засопел.

Барух свернулся калачиком, устроив на своем матрасе что-то вроде беличьего гнезда, Палыч спал на животе, обняв подушку, а я… Я думал, что не усну – разнервничался чего-то. Но стоило закрыть глаза, как усталость меня догнала, и я провалился в теплую, добрую темноту и спал без сновидений.