Текст книги "Космос.Today II (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

И да – никакой скученности. На каждого отдельно взятого человека тут приходилось намного больше пространства!

– Охренеть, – сказал я.

– Видишь, от чего ты отказываешься? – самодовольно усмехнулся журналист. – Действительно шикарные условия, чистая публика: специалисты высокой квалификации, офицеры, корабельный экипаж, управленцы и научники. Подумай!

– Офицеры? – переспросил я.

– Звание центуриона автоматически дает право на каюту на верхних палубах, – кивнул Максим. – Но учти – байки комуняк о классовом неравенстве – полная чушь. У нас в Легионе – махровая меритократия. Делай свое дело хорошо – и хорошо тебе будет! Еще и командовать поставят после повышения квалификации. Но и загреметь отсюда в штрафные центурии на пятидесятую палубу – проще простого. Накосячишь – будешь отвечать, неприкасаемых тут нет. Я видел, как за аморалку, неисполнение служебных обязанностей, превышение полномочий или трусость лычки даже с префектов срывали. Но перспективы – сам понимаешь…

Мы как раз вышли в коридор, одна из стен которого была прозрачной, и я задохнулся: открылся вид на настоящий дендрарий! Высокие, метров десяти, деревья, цветущие кустарники, изумрудная трава, бабочки порхают в ярких лучах искусственного дневного света… Одуреть!

И тут же – запах кофе и свежей выпечки, сбивающий с ног. Кофейня расположилась тут же, за поворотом – с эспрессо-машиной, изящными столиками и улыбчивой девушкой-баристой модельной внешности. И с выходом через шлюз в этот самый дендрарий, подумать только! Там уже гуляла парочка: какой-то офицер с нашивками одной из цветных центурий Второй когорты и красивая женщина с высокой прической, в длинном платье.

Это вам не закопченный «Зурбаган» с сутулым Ованесяном!

А Багателия ночевал в нашем ангаре, в каморке рядом с медэваком. На сто пятидесятой палубе. Хотя имел право на вот это вот все!

– Может, передумаете, Тимур Данилович? – подмигнул мне Максим.

– Не-а, – откликнулся я, и сглотнул слюну.

Круассанами пахло просто бессовестно.

* * *

патроны больше похожи на помаду))

Глава 20

Требуются фотографии человека-говнюка

Пресс-центр выглядел так, как редакции показывали в американских фильмах про человека-паука. Здесь имелось помещение вроде конференц-зала с большим столом в центре, с мониторами и бумагами, чашками и планшетами. На стенах – магнитные доски со стикерами и надписями маркером, а еще – интерактивные экраны. В углу – кулер с водой, кофе-машина, холодильник. Невероятная роскошь!

На три стороны расходились коридоры, по которым время от времени бегали деловые, растрепанные и красивые люди. Из кабинетов периодически раздавался ор, смех и грязные ругательства: кто-то что-то доказывал, заигрывал, шутил, ругался с компьютером или просто выражал свое негодование или радость в связи с текущей бренностью бытия.

Мой слух вылавливал из царящей тут кутерьмы обрывки разговоров:

– … а он не говорящий, понимаешь? Смотрит на меня, как баран на новые ворота, и двух слов связать не может…

– Говорю ему: писали уже про центуриона Тихонова! А он мне: так это давно было! Ну, не идиот, а? Что у нас – люди закончились, что ли?

– … даже не покормили. И кофе – не кофе, а ячменный напиток. Разве ж это подход к делу? Фуфло!

– К ОБЧРовцам больше не пойду. Такое чувство, что они годами не моются, пахнут резиной, фу! Шлите кого-то другого, меня лучше в цветные центурии в следующий раз, ладно?

Все это было так похоже и так не похоже на мой родной «Подорожник» что я даже загрустил немного. Может – зря наглею? Может – согласиться и делать то, что я умею лучше всего? Я тряхнул головой и подумал про Багателию, который приперся на трехсотую палубу вытаскивать меня из плена преторианцев, представил себе приплясывающего Баруха, вечную «дрочь» Палыча и ровный, спокойный взгляд стальных глаз Раисы.

Черта с два я променяю их на дендрарий, кофейный автомат и какие угодно бонусы. Писать тексты и делать материалы можно и как внештатник. Или – корябать в блокнотик.

В этот момент я понял, кажется, одну из главных причин, по которой командир отбирал к себе в экипаж довольно странных людей. Мы, блин, были настоящими придурками, да. А еще – теми, кто уже один раз пожертвовал своей жизнью ради других. Поэтому каждый из нас мог надеяться, что товарищи сделают это снова – ради него. И в этом было чертовски много силы!

– Сорока пришел? Эй, проведите его ко мне! Проведите ко мне этого человека! – раздался рычащий голос «Эй, начальника».

Тоже мне, Емельян Пугачев… Хотя там же не Пугачев был. Это наоборот – к Пугачеву какой-то мужик пройти пытался. Его Высоцкий играл.

Со своими патлами и со шрамом, в тяжелых ботинках и черном рефаимском комбезе, с рюкзаком за плечами, я выглядел в редакции… То есть – в пресс-центре, конечно – явно чужеродно. Модификации опорно-двигательного аппарата и мускулатуры, плюс высокий рост наверняка добавляли мне пугающего ореола. На меня косились и старались обогнуть, никто не торопился доставлять такого стремного типа пред светлы очи местного босса.

Наконец появился Максим.

– Ну, чего ты? Пойдем уже! – он, кажется, хотел потянуть меня за рукав, но был остановлен моим предупреждающим взглядом. – Ты это… У Эраста Эрастовича там не буянь, ладно?

– Если он у меня фотографии человека-паука не потребует – не буду буянить, – пообещал я и пошел за Максимом в кабинет главреда. То есть – начальника пресс-службы, конечно.

У «эй, начальника» имелись черные усы, густые брови и брюнетистая прическа-бокс. Он носил костюм с отливом! Костюм!!! В космосе! Я даже коктейльные платья у девчат мог понять – это ж девчата. Но взрослый мужик… Как, вообще?

– Это вы – Ворона? То есть – Сорока? – спросил хозяин кабинета, даже не подумав встать со своего места. – Вы не хотите на меня работать?

Вся его поза – нога на ногу, чуть задранный подбородок, свободные плечи – говорила о том, что этот мужчина считает себя хозяином положения. Журналистская «наглость» – она или есть, или ее нет. Но одно дело – профессиональная деформация, без нее иногда не обойтись. Для того, чтобы подойти к министру за комментарием или позвонить на какой-нибудь завод напрямую генеральному директору, или сунуться на место происшествия через сигнальную ленту – эта «наглость» нужна.

Однако совсем другое дело – невоспитанность и бестактность. Ни Максим этот, который заведующий, ни Эраст Эрастович нормально здороваться не умели.

– Не хочу, – кивнул я. – Здравствуйте, Эраст Эрастович.

И протянул ему руку. Он посмотрел на нее с удивлением и спросил:

– Это почему вы не хотите на меня работать?

– Потому что сие физически невозможно, я уже работаю на Доминион Рефаим и Русский Легион – это раз. И вы не пожимаете мне руку – это два, – сказал я, отодвинул один из стульев, что стояли вокруг Т-образного начальственного стола, повернул его и уселся верхом, так, что спинка стула оказалась впереди. – И вообще – не здороваетесь. Я человек интеллигентный, для меня видимое соблюдение приличий многое значит.

Сидеть было довольно удобно, я облокотился на спинку и уперся подбородком на руки.

– Ну, вы и фрукт! – заявил «эй, начальник». – Чего вы хотите? Бонусов? Уровень допуска? Личную каюту на пятнадцать квадратов? У нас всех, кто в штате, четвертый уровень допуска, понимаете? Не сразу, конечно, но через пару лет работы – гарантирую. Представляете себе перспективы?

Он осмотрел всю мою фигуру, явно остановившись взглядом на модифицированной мускулатуре, скептически поднял бровь и добавил:

– Я вижу, вы тоже на месте не стоите… Зря расходуете потенциал. Можно бы найти ему лучшее применение.

– О, не утруждайте себя, в вашей команде я работать не стану, – отмахнулся я. – Не споемся, это же очевидно. Но поскольку другой пресс-службы на «Ломоносове» у нас нет, и профессиональных журналистов не так, чтобы пруд пруди – личное несовпадение вибраций не помешает нам взаимовыгодно сотрудничать, как считаете?

Что характерно, его мои выходки со стулом не смутили, и это говорило в пользу Эраста Эрастовича. Он не только себе вольности и хамство позволял, но и другим. По крайней мере – какая-то целостность натуры прослеживалась. А еще – обращался ко мне на «вы». Может, не такой он и конченый человек?

– Вы хороший журналист, Сорока. Это видно по вашим текстам, фотографиям, умению держать себя. Но вы мне не нравитесь, это верно, – мой собеседник пригладил усы. – Сомов, ныне покойный, рассказывал, что вы работали где-то в Беларуси, имели определенную репутацию… БелТА? «Беларусь Сегодня?» Первый информационный?

– «Подорожник», – откликнулся я.

– А, типа независимая пресса… Погодите-ка! – он прищелкнул пальцами. – Вот где я вас видел! На лесных пожарах!

– Очень может быть, – кивнул я. – Послушайте, Эраст Эрастович, очевидно – вы деловой человек. Давайте договоримся просто: я остаюсь вашим внештатником и, скажем, раз в декаду через Смирнову получаю задания. Я пишу и снимаю для вас и передаю материалы тоже через нее. Все довольны, всем хорошо. Такса, по которой пресс-центр оплатил статьи и видео с Мафаны, вполне меня устраивает…

– Эй, а мне по душе ваш подход! – сказал он и пошевелил усами. Его глаза поблескивали. – И мне понравилось предложение про рубрику для калонов. Гена, ныне покойный, успел мне передать его, мы общались с неделю назад. «Люди труда», или как вы ее назвали? Первое задание будет очень в тему: мне нужен материал и фотография одного говнюка…

Я подавил усмешку. Что ж – не человек-паук, и то слава Богу. Человек-говнюк – это мой профиль.

– Не улыбайтесь, не улыбайтесь! Он на самом деле настоящий говнюк, этот Панченко. Но – из первой волны, старожил, руководит рембазой на шестьдесят третьей палубе. Матерый! Начнем писать про таких, заслуженных, потом – продвинемся дальше. Беретесь?

Писать про того самого Панченку, из чьего хозяйства мы с мясом вырвали Палыча? Какая ирония. И как тесен мир, если весь мир – это один большой корабль… Но отказываться я и не думал. Работа есть работа!

– Возьмусь, – сказал я. – Но в качестве компенсации – требую задание на статью про тех, кто за дендрарием вашим ухаживает. Цветочки, бабочки… После шестьдесят третьей палубы будет в самый раз!

– Годится, – кивнул Эраст Эрастович. – Смирнова передаст вам контакты начальника участка зеленого строительства. А когда будете на боевых – пишите, Сорока, пишите очерки! И присылайте ваши тексты и фото, и ролики. Считайте, что у вас есть авторская колонка… Например, назовем ее «Глазами парамедика», нормально звучит! И вот еще что… Если будут интересные командировки – вас иметь в виду?

Его взгляд снова сверкнул из-под густых бровей. Понял, падла, на какой крючок меня можно подцепить. Но я – бывалый, на такое не поведусь. Себе дороже!

– Если не в ущерб службе в эвакуационном отряде и с согласия командира – то имейте в виду, чего нет? Я люблю интересные командировки.

– Вы мне начинаете нравиться, Сорока, – он снова пошевелил усами. – В вас есть стержень. Из вас получился бы отличный военкор, может быть, даже – звезда журналистики! Наиграетесь в доктора – приходите ко мне, без всех этих намеков на бескорыстие, идеализм, гордое презрение и прочую чушь. Мы оба знаем, что ваше место – здесь.

И он почему-то похлопал себя по коленке, как будто именно на ней было мое место. А я только начал думать, что он адекватный. Похоже, все-таки с придурью… От таких «эй, начальников» нужно держаться подальше!

– Я могу идти? – спросил я, встал и вернул стул на место.

– Можете идти куда вашей душе угодно, до Убахобо еще шесть суток лету. А можете по пресс-центру прогуляться, посмотреть, как мы работаем. Отметка внештатника у вас есть, уровень допуска… Второй? Нормально, проблем не будет.

В дверях кабинета показалась рыжая голова Смирновой и тут же убралась обратно. Похоже, она слышала весь наш разговор.

– Эй, Кариночка-а-а! – Эраст Эрастович успел ее заметить. – Поручаю вам Сороку! Покажите ему пресс-центр! Проведите экскурсию. Тем более – вы общаетесь, не чужие люди…

Журналистка снова материализовалась в дверном проеме – в обтягивающих ножки и попу голубых джинсах, расстегнутой зеленой рубашке и спортивном топике. Любит Карина нашего брата-мужика провоцировать!

– Окей, – сказала она. – Покажу. Идем, Сорока!

– Все-го хо-ро-ше-го! – попрощался я, сделав неопределенный жест открытой ладонью.

– Давай-давай! – махнул рукой «эй, начальник».

Когда мы шли по коридору, какие-то девушки окликнули Смирнову:

– Каринка, это кто? Тот парамедик из видоса? Познакомишь?

– Фигу вам! – продемонстрировала кукиш журналистка. – Это мой внештатник!

– А мы думали – ухажер… – рассмеялись они.

Меня вдруг осенило: они все такие веселые, а у них коллега умер! И портрета нигде нет. Обычно в таких случая ставят портрет с траурной ленточкой, цветы кладут, лампаду зажигают… Странно!

– Нам нужно поговорить про Сомова, – сказал я.

– Поговорим, – пообещала Смирнова. – Идем ко мне в кабинет. У меня есть бутерброды, а кофе я принесу.

В кабинете у Карины оказалось довольно уютно. Письменный стол с терминалом, бежевые стены, пара мягких кресел, журнальный столик, стеллажи с бумагами и всякой мелочевкой типа фонарика, штатива, канцелярщины. На стенах – пара грамот-благодарностей и какие-то фотографии – наверное, семейные. Журналистка ушла за кофе, я развалился в кресле и никак не мог справиться с ощущением нереальности происходящего.

В чем нереальность? А очень просто!

Во-первых, я уже пару дней занимаюсь в основном тем, что сплю, ем, пью и разговариваю с людьми. Я отдыхаю! Да, отдых получается местами нервный и болезненный: я прошел через модификацию, помер Сомов, меня утащили в преторианские застенки… Но – никакой стрельбы, беготни, полоумных даяков, агрессивных роботов!

Во-вторых, вот этот весь кабинетик, с креслами, и вообще – верхние уровни, выше четырехсотого. Доступ сюда без провожатого открывался с четвертого уровня допуска, возможность постоянного проживания – с шестого. Для ветеранов, героев, высших офицеров, управленческой и научной элиты создавались практически тепличные условия. Для членов экипажа дредноута, который практически никогда не покидал «Ломоносов» также имелись свои привилегии – и это было очевидно правильным решением. Человеку нужно к чему-то стремиться, видеть перед носом морковку. И если со здоровьем все в порядке, если кушать уже не хочется, и не холодно, и не жарко, и девчонки (или парни) настоящие или виртуальные настроены вполне дружелюбно – остается стимуляция материальная. Жить в личной каюте на пятнадцать квадратов рядом с дендрарием – гораздо круче, чем в казарме на сорок человек рядом с пищеблоком. Введи уравниловку – и мотивация начнет падать со страшной силой…

Интересно, а центурионы и трибуны Первой когорты тоже жили здесь, среди мягких кресел, миленьких кофеен и цветочков с бабочками? Или по-большевистски делили тяготы и невзгоды с рядовыми легионерами?

Задумавшись, я пропустил момент, когда Карина зашла в кабинет с двумя кружками кофе.

– Гена вообще не пил кофе до командировки на Траппист-1, – сказала она, и я вздрогнул.

– Не пил кофе? Да ну нафиг! – я видел, как он хлестал энергетики литрами, а тут – «не пил кофе!»

– Точно. Не пил кофе, не бухал. Был спортсменом, трезвенником, почти героем, – тихо проговорила Смирнова. – Настоящим мужиком. А потом сломался.

– Настоящим мужиком? – я взял кофе у нее из рук.

– Он сразу у нефоров служил, в штурмовиках, пару лет. Но я тогда еще не завербовалась, не знала его таким. Говорят – воевал очень крепко. Уже потом перевелся в пресс-службу, начинал тоже внештатником, но больше снимал, монтировал, у него это лучше получалось, – она села на подлокотник моего кресла касаясь меня бедром. – Но воевать – продолжал.

– И рисовал, – сказал я и протянул журналистке тот самый рисунок Сомова, где изображалась она сама на фоне звездного неба.

– Блин! – Карина очевидно смутилась, но листок взяла и смотрела на свое изображение очень внимательно. – Это… Откуда?

– Наследство. С какого-то хрена Сомов завещал мне все свои личные вещи, даже носки. И вот это, целый чемодан рисунков. Твой я решил отдать тебе. Остальное… Посмотрим. Так что там случилось, на этом Трапписте-Один?

Девушка встала с кресла, подошла к своему столу и спрятала рисунок в ящик:

– Сама по себе звездная система там очень интересная. Три из семи планет – теоретически в обитаемой зоне, настоящая фантастика! Правда, на одной все-таки слишком жарко, а вот две – реально пригодны для жизни, и там действительно есть поселения рефаим. Но это сумасшедшие миры, совершенно невероятные… Один – пустынный, другой – океанический. И да, несколько лет назад Русский Легион освобождал Раномасину, а туранцы работали на Фоане, в каменистой пустыне.

– Туранцы – это турки что ли?

Я не первый раз слышал про Туранский Легион, но все время как-то мельком, как будто наших солдат он не особенно интересовал. Вот самураев, латинов или атлантов обсуждали охотно – это были признанные конкуренты, хорошие воины.

– Ну… Да, вроде как – да. Они накосячили там всерьез… Ну, и с гуманитарной миссией наши нефоры как раз туда летали, исправлять косяки. Вот там Гену как будто подменили, я видела, каким он отправлялся в командировку и каким – вернулся. Полчеловека! – припечатала Карина. – Понятия не имею, что с ним случилось на самом деле, но я не вывезла. Он ничем не делился, ничего не рассказывал, творил что хотел. И я его бросила. Что, скажешь, я – стерва? Сучка? Предательница? А я и до этого не любила Сомова, была с ним исключительно потому, что он этого хотел. И смогла сказать «нет» только после того, как он… Как с ним вот это произошло!

– Надо, наверное, как-то проводить его в последний путь, что ли? Как тут вообще это все происходит? – задумчиво проговорил я.

– Сомов был православным, так что – в крематории его должны отпеть, – она шмыгнула носом. – Сейчас тело в морге, кремация – часа через два. Тебе это точно нужно? Я не пойду.

– Он денег тебе оставил. То есть – бонусов, – глянул на Смирнову я. – Ты для него что-то значила.

– А я не просила! – вскинулась Карина. – Ладно, черт с тобой, сердобольный ты мой. Пойдем вместе.

Она встала, застегнула рубашку, взяла с собой тактическую сумочку через плечо и экшн камеру.

– Сделаю траурный материал, – сказал Карина. – Всем в последнее время на Сомова было пофиг, даже мне. Но не настолько, чтобы не писать некролог.

Журналист – это до смерти, похоже. Погиб коллега (товарищ? любовник?) – можно поснимать и написать что-нибудь. Неплохой инфоповод. Но я не осуждал ее – сам почти такой же.

Никакой экскурсии по редакции не получилось, Смирнова сунула голову в кабинет «эй, начальника», сообщила ему о том, что вместе со мной направляется в корабельный крематорий, получила в ответ невнятное мычание – и мы двинули к лифту. Шли молча, разговора никто не начинал: наши и без того довольно странные отношения после появлении новых вводных явно требовали переосмысления.

Я снова пялился на окружающую красоту, засматривался на огромные аквариумы с яркими рыбками, на изящные интерьеры, на красивых и ухоженных людей… «Лахта-центр» в Санкт-Петербурге или «Башня Федерации» в Москве – вот на что это было похоже! Наверняка имелись и другие небоскребы или ЖК бизнес-класса, которые еще сильнее походили на верхние палубы «Ломоносова», но я изнутри видел только эти два. Сравнить больше было не с чем.

– Нам на тридцатую палубу, – сказала Карина, когда мы вошли в лифтовую кабину.

Стоявшие в лифте мужчины и женщины покосились на нас, как на прокаженных. Ну да, да, нам предстояло спуститься из рая в ад: ниже сорокового уровня располагались помещения утилитарного назначения, туда редко забредали технические специалисты и операторы роботов-уборщиков. Там обитали разве что самые бестолковые из калонов и размещалось вечное пугало каждого легионера – штрафные центурии.

Я нажал на кнопку, и лифт помчался вниз, с редкими остановками, чтобы выпустить пассажиров. Мы проваливались ниже и ниже, люди выходили один за другим, пока, наконец, я и Карина не остались вдвоем на всю кабину.

– У тебя оружие с собой есть? – вдруг спросила Смирнова.

– Револьвер Сомова в рюкзаке, – ответил я.

– Ладно… – непонятно проговорила девушка.

Лифт дернулся, остановившись, двери открылись, на нас дохнуло сухим, жарким воздухом. Карина вдруг взяла меня за руку и глубоко вдохнула. Мы, не сговариваясь, одновременно, с правой ноги шагнули вперед – на тридцатую палубу. На стене, сразу напротив лифта, на уровне глаз значилось: «КРЕМАТОРИЙ – НАПРАВО. МОРГ – НАЛЕВО»

– Нам направо, – дернул головой я.

И мы пошли в крематорий.

Эй, начальник

Глава 21

На пути попадются крематорий, тренажерка, стрельбище и танцплощадка

Незнакомый священник собирал церковную утварь в саквояж. Только что отзвучала последняя «вечная память», закончилась панихида. Казалось, заупокойные песнопения все еще гуляют под мрачными сводами крематория, где-то там, между трубами вентиляции и теплотрассами.

Пламя в печи гудело, калон в респираторе, очках и сером комбинезоне заглянул в топку через огнеупорное стекло крохотного окошечко в и скорчил рожу. Что-то там не устроило этого служителя смерти, он обошел печь по кругу, открыл дополнительную дверцу и пошерудил внутри какой-то штукой, похожей на длинные металлические грабли. Это выглядело довольно обыденно, и потому – страшно.

Геннадий Сомов – авантюрист, штурмовик, настоящий мужчина, военкор, пьяница, бедолага и тайный агент «Космос.Тудея» должен был сгореть дотла примерно за час. Карина потерла уголок глаза: все-таки не была она такой беспринципной стервочкой-журналюгой, какой хотела казаться.

Мне, конечно, от этого было не легче – видеть, как женщина, на которую имел какие-то виды, плачет по бывшему – так себе удовольствие. Я вообще чувствовал бы себя максимально глупо, если бы не тот факт, что Сомов был моим контактом на «Ломоносове», и хороший вопрос – единственным или нет? Можно было надеяться, что контора Алексея Алексеевича и их старшие товарищи из смежного ведомства из Российской Федерации – люди опытные. Наверняка в Русском Легионе у них больше двух агентов. Но как их вычислить и как с ними связаться – я понятия не имел. У меня была зацепка с гостиницей «Космос» на Убахобо, и я намеревался ей воспользоваться. К тому же, почту на Землю отправляли именно оттуда, с ближайшим попутным дредноутом…

– Пойдем? – спросила Карина.

Мы шли по коридору к лифту, когда мимо нас промчалась толпа босых мужчин. Грязные, почти голые, в одних шортах, с обритыми налысо головами и металлическими ошейниками на шеях, они выглядели как иллюстрация к самой бесчеловечной антиутопии.

– Бегом, бегом! – подгонял их декурион с дубинкой в руках. – Куда-а-а! На лестницу, марш! Лишенцам лифты не положены!

«Лишенцами» называли штрафников. Тех, кто загремел в штрафные центурии. Я смотрел на них во все глаза, и вдруг увидел, как один из лысых показывает мне средний палец. Я оторопел, присмотрелся и едва сдержался, чтобы не выматериться от удивления: это была Барабаш! Тот самый приблатненный беспредельщик, который хотел отнять у меня куртку, едва мы прибыли на «Чапай»! Быстренько его замели, однако…

Завидев Карину, кое-кто из штрафников засвистел, другие завыли – и тут же заорали благим матом: ошейники сработали, сверкнув электрическими разрядами. Похоже, единственного охранника на всю толпу действительно хватало, у него имелись подходящие методы контроля над ситуацией. Например, пульт в кармане.

– Шибче, шибче перебираем поршнями, лишенцы! – снова подбодрил кое-кого из них декурион дубинкой. – Вели бы себя как люди – ботинки бы носили и с девчатами кофа и какава пили! А так – марш-марш по лестнице, десять этажей вниз, говнище отскребать! Молите космического Бога, чтобы снова случилась война – тогда у вас появятся шансы искупить вину в бою… Но это будет не скоро, скоро мы прилетим на Убахобо, но вы его не увидите, будете отскребать говно, а-ха-ха-ха-ха!

Дубинка с оттягом долбанула по спине замешкавшегося штрафника, тот полетел вперед, ткнувшись в кого-то из своих товарищей по несчастью, получил локтем в морду, распрямился, и, вытирая кровь с лица, побежал дальше. Сурово тут все у них, да и сержант-опцион – настоящий садист! А с другой стороны… Мало сюда Барабашей вербуется, что ли? Старые дурни не хуже молодых могут творить всякую чернуху. И, в конце концов, наказывать сортиром – это старая добрая армейская традиция.

– Пойду писать статью про Сомова, – сказала Карина, когда мы ехали в лифте. – Кто-то же должен. Комментарии от коллег соберу и от сослуживцев. Фоточки найду, когда он еще нормальный был, на человека похожий. Сделаю красиво. У тебя какие планы?

– Хочу погонять обновленный организм, – я встряхнул руками и переступил с ноги на ногу. – Тренировки с отягощением, бег, стрельба, спарринги… А то модификация была, а я еще и не освоился толком… Нужно что-то вроде тестирования.

Смирнова вдруг посмотрела на меня так, что, мне стало горячо. Понял, что она имела в виду этим своим взглядом. Один… Даже не один, а целых три теста мы провели, и нам все понравилось. Хорошо себя модифицированный организм зарекомендовал при кардионагрузках.

– Ты мне пиши, если что, – сказала она. – Хотя, наверное, не напишешь. Вы, мужики, такие нежные, просто ужас. Напридумываешь себе всякой ерунды, и поминай как звали.

Я усмехнулся:

– Рубрика «Люди труда». Забыла что ли? Человек-говнюк Панченко на очереди! И дендрарий! Так что точно – напишу.

Смирнова кивнула, и дальше мы молчали. Я думал о том, что до Убахобо оставалось шесть дней полета. О чем думала Смирнова – понятия не имею.

* * *

Полет до Убахобо прошел довольно продуктивно. Про Панченку я написал, и, в целом, его говнистость не помешала состряпать что-то удобоваримое, и даже фоточка с гаечным ключом на фоне гаража получилась приличной. С дендрарием тема пока обломалась, просили обождать – тамошние женщинки не привыкли ко вниманию прессы и сильно нервничали при слове «журналист», им нужно было подготовиться. Ну, пусть готовятся – это все дело житейское.

А еще – я все-таки сходил в ту тренажерку целых шесть раз, каждый день. Конечно, только потому, что там оказалось на самом деле классно!

Все было устроено так, чтобы даже модифицированный атлет мог нагрузиться как следует. Имелась даже зона с повышенной гравитацией – для махровых извращенцев. Я бегал с утяжелителями на ногах и руках, подтягивался с грузом в пятьдесят килограмм, жал от груди двести и тянул становую – тоже двести, примерно так же, как раньше – сотку. То есть – вполне приемлемо. Под водой я просидел десять минут, и, наверное, мог бы больше, но стало как-то страшновато.

Вроде как мировой рекорд – за двадцать, но там они заранее чистым кислородом обдышаться старались, да и вообще – я жабры отращивать не планировал, и на постоянной основе в мировой океан переселяться – тоже.

Бассейн у нефоров, кстати, оказался очень классный, самоходчик Матвей не обманул. Двадцатипятиметровый, с четырьмя дорожками – очень некисло, особенно – для космического корабля. Наверное, на какой-нибудь четыреста семидесятой палубе имелся собственный кусок морского побережья с шумом волн и искусственным солнцем и загорелыми серфингистками, но мне и тут, на двести девяносто второй, было очень неплохо.

Девчонки из научного отдела сюда действительно заходили, и на самом деле – кое-кто из них тренировался в VR-очках и больших наушниках. Так и хотелось сказать: «Гюльчатай, открой личико!» Но фигурки у них были зачетные, спортивные. Они в зал действительно приходили вкалывать, оттуда и результат. Кое-кто из них добирался и до бассейна, так что помимо физических нагрузок я имел возможность получать еще и эстетическое наслаждение. Правда, вряд ли кто-то из этих научниц мог оказаться Стрелой…

И да, конечно, я здесь зависал часами в первую очередь из-за нее, кого я обманываю? Тренажерных залов на «Ломоносове» имелось, наверное, двадцать или тридцать, и большую часть из них с моим уровнем допуска можно было посещать за очень умеренную цену. Но я выбрал этот, потому что до конца так и не выздоровел. Единственное, чем я мог гордиться: не лез ни к кому с дурацкими вопросами про Машу Ларсен…

Но слушал. Слушал очень внимательно. Научницы болтали между собой все время, когда не пялились в VR-очки. И про Стрелу тоже говорили. Они вообще предпочитали употреблять вот эти позывные-клички-прозвища: Фиалка, Птица, Котя, Искра, Шпилька… Может быть, таким образом девушки старались отмежеваться от прошлой жизни?

Про Стрелу я слышал дважды: один раз говорили, что у нее какая-то командировка, и я сильно удивился: какая командировка, если мы идем со сверхсветовой скоростью? Есть какие-то другие корабли, кроме дредноутов, которые умеют такие вещи? Новые вопросы, которые пока останутся без ответов… Второй раз они ее просто хвалили. Говорили, что Стрела – умничка и хорошая девочка. Причем последнее определение – подчеркивали, что мой повернутый не в ту сторону мозг сразу же расценил как доказательство того, что она была намного младше всех своих коллег и соратниц, которые, несмотря на девичьи тела и яркую внешность, вполне могли оказаться почтенными дамами за семьдесят…

Кроме этого, Барух снова затащил меня на стрельбище – многократно. И я почувствовал разницу! Вал в моих руках теперь сидел как влитой. Всякий раз я укладывал в мишень пули так, будто лупил с упора! Пальцы сжимали рукоять и цевье оружия, улучшенное зрение фокусировалось идеальным образом: мишень не расплывалась, я, кажется, мог увидеть как пуля пересекает расстояние от кончика ствола до «десятки» и поражает цель, а потом – вторую, третью, десятую!

Но с движущимися мишенями я все еще лажал – тут нужно было думать, рассчитывать упреждение, принимать во внимание тысячу нюансов. Я был уверен – со стрельбой на дальние дистанции ситуация будет примерно похожая, как минимум потому, что практиковаться я мог только в виртуале, а это – совсем не то. Стрельбищ с километровой дистанцией на «Ломоносове» просто не существовало.

– Что, таки хочется скорее в дело? – усмехался Барух.

Ну да, я имел вид довольно обалдевший. Я и после первой коррекции-то обалдел, даже чуть не проломил башкой потолок в карцере в первые дни своего пребывания в космосе. А тут и вовсе… Обнаружить, что волею доктора Багателии и усилиями каких-то там нано-роботов превратился в Капитана Америку – довольно удивительно, это кто угодно признает!

– Это ведь не всем так везет, верно? – спросил я Бляхера.

– О! Далеко не всем, – кивнул великий еврейский стрелок. – Второй уровень допуска легионеры обычно получают на втором или третьем году службы. Очередь на модификацию в стационарные капсулы «Ломоносова» расписана на месяцы вперед – никто ведь не отменяет жизненно необходимых медицинских процедур. Отдельный эвакуационный отряд и наши капсулы в этом плане – священная корова, нас берегут для действительно экстремальных ситуаций.