Текст книги "Космос.Today II (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Почти Айвазовский, – сказал я, имея в виду картину.

– Ованесян, – откликнулся Рогов, который возвращался к столу с двумя чашечками в руках. – Это Ованесян картину написал, вот этот дядька за стойкой…

Массивная фигура декуриона опустилась на стул, который жалобно скрипнул. Пригладив ежик светлых волос, Рогов аккуратно, двумя пальцами взялся за крохотную дужку кофейной чашечки, отпил, кивнул, как бы одобряя, и сказал:

– Ну, рассказывай.

И только я набрал в легкие воздуха, чтобы спросить его про Стрелу и про доминионских эльфов, как на плечо мне легла тяжелая рука, и за моей спиной раздался голос:

– Вам придется пройти с нами, иммун. Не дергайтесь, работает патруль.

* * *

«Комуняки» из патруля разрешили мне выпить кофе, и я за это был им зверски благодарен. По крайней мере, теперь я мог шествовать под конвоем с ясной головой и твердой походкой. Никогда прежде я не видел этих легионеров – четырнадцатая центурия Первой когорты – пехотное подразделение, одно из многих, я с ними никак до этого не пересекался.

– Сообщи Багателии, – попросил я, и Рогов кивнул.

– Попили, блин, кофейка, – сказал он. – И стоило меня из-за этого дергать?

Сопротивляться патрулю – себе дороже, это только под веществами можно такое отчебучить или в состоянии аффекта. Карались такие попытки страшно: о штрафных центуриях Легиона ходили легенды жуткие, и попадать туда совсем не хотелось.

– Пройдемте, – сказал один из «комуняк». – Давайте обойдемся без крайних мер?

– Я не собираюсь от вас убегать или с вами драться, – вздохнул я. – Вон вы какие здоровые. Пойдемте уж. За что задерживаете – сообщите?

Я на самом деле подумал, что на меня донес тот зануда в коричневой рубашке! Но оказалось – он тут ни при чем! Ответ патрульных запутал все еще больше:

– Ориентировка пришла от преторианцев. Тимур Сорока, парамедик, внештатный корреспондент, задержать до выяснения обстоятельств. Это вы? Вы. Вот и пройдемте, – они даже в «коробочку» меня не брали, мы шли небольшой толпой, как приятели или вроде того.

Преторианцами в Иностранных Легионах звали особистов, службу внутренней безопасности, если угодно. Черт знает, как тут устроены спецслужбы и органы правопорядка, но, судя по патрулям, в которые отряжали обычных легионеров, браслетам, которые фиксировали все передвижения внутри корабля, и значительному числу камер видеонаблюдения – численность преторианцев не должна была быть очень небольшой.

Вертикальный лифт помчал нас куда-то на самые верхние палубы, и я принялся стягивать с себя кожанку: она теперь стала мне действительно маленькой, в ней даже двигаться было неудобно! Точнее, кожанка осталась такой же, как раньше. Я увеличился.

Вот и последствия модификации: да, я теперь выгляжу, как Геркулес после долгой болезни, но зато гардероб придется менять. Хорошо, хоть рефаимский комбез – штука универсальная, и подгоняется по фигуре самостоятельно. И размер ноги не изменился – тоже радость!

С кряхтением я освободил руки из рукавов, встряхнул куртку и повязал ее на поясе.

– Знает кто-нибудь мастера, кто мог бы заняться кожанкой? – спросил я. – Маленькой стала внезапно… Ее бы расшить.

– Что – первая модификация? – поинтересовался один из комуняк. – Подрос вширь и вглубь?

– Ага, – я сунул пальцы в шевелюру и разгладил торчащие во все стороны патлы. – Никак не привыкну. Я всегда был поджарый, хлесткий. А тут – наросло.

– А когда сделали? – им и вправду было интересно.

– Вроде вчера.

– О-о-о, я декаду привыкал, не меньше… – покивал головой патрульный.

– На выход! – раздался голос командира патруля.

Мы оказались в коридоре, облицованном до половины высоты стен отвратительно-зелеными глянцевыми панелями, выше – матовыми белыми. Двери по обеим сторонам коридора – белые и безликие – и длинные неоновые лампы под потолком дополняли болезненный облик казенного учреждения – дурдома, отдела образования или, прости Господи, БТИ. Одна из ламп мигала, и мне казалось – такое несовершенство допущено специально, чтобы давить на психику.

Перед нами материализовался человек в сером комбинезоне без знаков различия:

– Спасибо, товарищи, – сказал он и кивнул патрульным. – Дальше мы сами. Благодарю за службу.

– Разрешите идти? – спросил командир патруля.

– Идите.

Я стоял и смотрел на этого мужчину – сероглазого, гладко выбритого, с аккуратной стрижкой и четким профилем, как у немцев в советских фильмах про войну. Его бесстрастное, расслабленное лицо не выражало никаких эмоций.

– За мной, – сказал он, развернулся на каблуках и зашагал по коридору.

«Штирлиц идет по коридору» – возникла фраза в моей голове. Но вслух я произнес другое:

– И не подумаю, – и сложил руки на груди.

– В каком смысле? – удивился «немец», оборачиваясь.

– Понятия не имею, кто вы, – охотно пояснил я. – Патрульные – при исполнении, у них повязки, соответствующие отметки в браслетах. Потому я за ними и пошел, и не оказывал сопротивления. Вы – какой-то человек в сером комбинезоне на фоне отвратительного коридора. Нет ни одной причины, по которой я должен вам подчиняться.

Он моргнул от неожиданности, и это была первая его эмоция, которую мне удалось прочесть:

– Коридор на самом деле – полное дерьмо, – вдруг признался этот странный человек. – Моя фамилия Волотовский, центурион претория. Я хочу поговорить с вами про военкора Сомова, ныне покойного.

– Это как – покойного? – настало мое время моргать от неожиданности. – Он же вот только во время церемонии…

– А это уже мой первый вопрос, – кивнул Волотовский. – Пройдемте в кабинет, или вы сначала хотите посмотреть отметку в браслете?

– Пожалуй, посмотрю.

Свой браслет он достал из кармана и, приложив его к моему идентификационному устройству, выжидательно уставился на меня.

– Борис Генрихович Волотовский, – прочитал я. – Центурион претория. Все сходится. Вы из Беларуси?

– О! – особист взялся за дверную ручку и отворил дверь, приглашая меня внутрь. – Нет, из Снечкуса. Но не забывайте – вопросы здесь задаю я!

– Буду забывать. Я журналист, – позволил себе комментарий я, входя внутрь.

Металлический стол, два стула, бутылка с водой и пластиковые стаканчики. На потолке – тот же дурацкий неоновый светильник, у стен – что-то вроде комода с кучей ящиков. Что может быть более банальным? Только лампы на столе, чтоб в лицо светила, не хватает.

Волотовский обошел стол по кругу, отодвинул стул и сел. Я не стал ерепениться и тоже сел.

– Итак, когда вы в последний раз видели Геннадия Сомова, военного корреспондента? – спросил он.

– Сразу после церемонии. Он подошел ко мне… Э-э-э-э… Обсудить сотрудничество, – скрывать никакого смысла не было, кто угодно мог видеть и слышать наш разговор.

– Сотрудничество какого рода? – поднял бровь особист.

– Вы записываете наш разговор? – уточнил я и, дождавшись кивка, продолжил: – А никакого секрета нет, мое знакомство с Сомовым связано с профессиональной деятельностью. Именно он передал мне в свое время нашивку «Пресса» и сообщил, что теперь я – внештатник пресс-службы легиона. Потом мы вместе поработали над материалами по штурму Заридаины, делали кое-какие ролики. Вот и в этот раз мы говорили о чем-то подобном. Соавторство, внештат, коллеги-журналисты, такие темы.

– Ваш разговор после церемонии прошел на повышенных тонах… – закинул удочку Волотовский.

– Сомов сказал мне, что я променял его на бабу, – пожал плечами я. – А я сказал ему, что из него так себе казак Стеньки Разина.

– Вот так дословно помните?

– Так это ж из песни, чего тут не помнить? К тому же – я журналист. Приходилось и по памяти интервью писать. Техника, сволочь такая, порой подводит…

– То есть у вас случился конфликт из-за Карины Смирновой? – он гнул свою линию.

– Ну не-е-ет, я бы так это не назвал, – мне не хотелось впутывать в это Карину, и самой лучшей тактикой мне показалось говорить полуправду. – Сомов мне не нравился, и он знал об этом. А Карина – нравилась. И нравится сейчас, почему бы и нет? Она хороший журналист и красивая женщина. Какой тут конфликт? Просто констатация факта.

И вдруг я спохватился:

– Подождите – он что, правда помер? Как это случилось?

– Нашли в душевой. Сердце отказало, – особист прижал сцепленные в замок руки к губам. – Слишком поздно обнаружили, даже наниты не помогли. Досадный случай, да?

– Он пил много энергетиков, – вспомнил я. – Вообще – выглядел нездорово. Нервничал постоянно, чего-то боялся.

– Расскажите все по порядку. Как вы встретились в первый раз, в чем заключалось ваше сотрудничество, как вы делили обязанности соавторов, ваши личные впечатления… Меня интересует все.

И я рассказал. Сомов-то все равно помер, его моя субъективная правда задеть никак не сможет. Потому все его гнилые заходы на Лахарано Мафане и мои впечатления от общения теперь яйца выеденного не стоят. Не откровенничал я про «должок» и желание использовать Сомова в качестве информации, а еще – про мои отношения со Смирновой. Но особист на то и был особистом, он зрил в корень.

– Вы знаете, что у Сомова и Смирновой был роман пару лет назад?

– Роман? – я старался сделать вид как можно менее заинтересованный. – Мне казалось – она его отшила. По крайней мере, Сомов так себя вел, как отвергнутый ухажер.

– Некрасивая история, – постучал пальцами по столу Волотовский. – Он взял Смирнову под крылышко, точно так же, как пытался это провернуть с вами. В профессиональном плане, конечно. Соавторство и так далее. Был ее непосредственным начальником. И, весьма возможно, пользовался служебным положением – совсем не в профессиональном плане…

– Кажется? – повторил за я. – Охота вам в чужом грязном белье колупаться?

– Мотив, – поднял палец преторианец.

– Подозреваете меня, что ли? – удивился я.

– А где вы находились четыре часа назад? – испытующе уставился на меня он.

– Угощал соседей в комнате. Проставлялся за первую получку и первую же модификацию. Можете глянуть – закупил в автоматах на нашем этаже… палубе… короче, с браслета покупал, потом в комнату пошел, и мы там… Отмечали! С Тарасом Гайшуном и Евдокимом Туймановым. А потом я направился на встречу с Духаст Вячеславычем…

– Как-как?

– Рогов, декурион, инструктор бывший с «Чапая», сейчас в спецназе служит, – пояснил я, проклиная себя за излишнюю болтливость.

Ну, кому интересны приколы, от которых смеюсь один я? Сам пошутил, сам похихикал.

– Мы проверим, – пригрозил особист. – По пути в «Зурбаган» кого-то встречали?

Я с некоторым внутренним облегчением продемонстрировал ему контакт девчонки из калонов и упомянул молодого «булкохруста». Цирк, конечно – все по камерам можно посмотреть, практически каждый мой шаг. По крайней мере – в общественных местах. Но если ему хочется играть роль крутого детектива – пожалуйста!

– Неплохое у вас алиби, – признал центурион и встал, со скрипом отодвинув стул. – Тут ситуация очень интересная получается. Наш покойничек завещание оставил, в видеоформате. Такое у нас практикуется, перед боевыми выходами многие что-то записывают, распоряжаются бонусами, имуществом, просят что-то передать на Землю. Но Геннадий Сомов снял предсмертное видео сразу после того, как прибыл на «Ломоносов» с Мафаны. Как будто чего-то боялся… Это нас и насторожило.

Я молчал, глядя на него снизу вверх. Какой мне толк от этой информации? Ну, завещание, ну, и ладно. Сомова, наверное, жалко. Но, с другой стороны – если бы я так энергетики глотал, да еще и со спиртягой – я бы тоже, скорее всего, помер. Дурацкая смерть, конечно…

– Все свои сбережения – я имею в виду бонусы, – он завещал Карине Смирновой, – зачем-то сообщил мне Волотовский. А потом ошарашил: – А свои личные вещи – вам, то есть – Тимуру Даниловичу Сороке.

– Мне⁈ – удивился я. – Это с какого перепуга?

– Вот и мне интересно: с какого перепуга? – особист смотрел на меня так, будто хотел просверлить в моем лбу дырку. Или даже две. – Но анализ видеозаписи подтверждает, что Сомов в момент работы камеры находился в здравом уме, никто ему не угрожал, и выражал свое пожелание он свободно и вполне конкретно. Так что я здесь не только в роли следователя, но еще и в качестве душеприказчика…

Волотовский подошел к комоду и извлек из ящиков два черных пластиковых кейса, которые грохнул на стол – один за другим.

– Вот здесь то, что можно считать личными вещами военкора Геннадия Сомова. Одежду и обувь мы сдали в утиль, техника – собственность пресс-службы. Распишитесь в ведомости и можете идти, мы с вами свяжемся, – и положил наверх на кейсы сначала электронный планшет, а потом – натуральную бумажную ведомость.

– Согласно приказу по Легиону номер 13, весь документооборот – в цифровой и аналоговой версиях, – пояснил особист.

Я взял ручку и на секунду замер. «Вот это поворот!» – стучало в моей голове, и я понятия не имел, к чему эта мысль относится: к смерти Сомова, внезапному наследству или к «аналоговому документообороту».

А потом я услышал в коридоре громовой голос Одиссея Хаджаратовича Багателии:

– Ора, ты мне тут не стой, ты там стой! Где мой Сорока, а? Палец свой в меня не тыкай, уахама? Я бешеное желание имею тут все двери выбить и хочу понимать, какой тормоз почкория, не уведомив командира, арэстовал парамедика Отдельного Эвакуационного отряда⁈

Это, черт побери, было очень приятно. У меня в жизни еще никогда не было такого человека, который вписался бы за меня в абсолютно любой ситуации – кроме отца и деда, наверное. А тут – командир! Настоящий, как в советском кино.

– Борис Генрихович, я…

– Идите-идите, Сорока, с него станется тут устроить маленькую победоносную войну… – замахал руками Волотовский.

Открывая дверь и вываливаясь в коридор с двумя чемоданами, я сходу заявил:

– Меня не арестовали, наоборот, вручили наследство… Но кое-кто помер. Но это не я виноват!

– Сорока! Мой золотой, иди сюда! – улыбка Одиссея Багателия сияла ярче солнца, как будто и не стояли перед ним четыре лихих демона в черной броне с пистолетами-пулеметами наперевес. – Абаапсы, индейцы, вы что – не видите, человэку тяжело чэмоданы таскать! Дайте пройти!

Он тут же подскочил ко мне, ухватил один из кейсов, хлопнул меня по плечу и потащил прочь из уродливого коридора.

– Мужчины, зла на меня не держите, уахама? Это – мой человек, такое дело… Если вопросы по здоровью будут – обращайтесь в восьмой экипаж, к Одиссею Багателия, решим, айей?

– Идите уже… – прогудели лихие демоны из-под глухих шлемов.

И мы ушли. Почти убежали – но с достоинством. Потому что настоящие джигиты с поля боя не бегут, они делают обманный маневр!

* * *

это даже не калоны, это натуральные клоны но пусть будут)

Глава 19

Наследство порождает вопросы

Мне показалось неправильным идти в комнату к Гайшуну и Туйманову с этим двумя чемоданами, так что мы с Багателией двинулись в наш ангар, к «Мастодонту». Я рассказал командиру всю историю, которая связывала меня с Сомовым, с самого начала. Мой экипаж – они слепыми не были, потому и про Карину я тоже упомянул. Не в красках, а так – в общих чертах. Командиру следовало знать, что Сомов ее крыл последними словами, и Волотовский говорил про использование служебного положения. Мало ли, как все потом обернется…

– Русские говорят: о мертвых или хорошо говорить, или совсэм не говорить, поэтому я промолчу, – прокомментировал Багателия. – Но почему этот джмафик тебе имущество завещал – вопро-о-ос! Думай, Сорока. Тут что-то есть, сэрьезное. Ну, посмотришь, что там – может быть прояснится, да?

– Будем смотреть! – кивнул я.

Никого в нашем ангаре не было, командир тактично предоставил в мое распоряжение крохотную операционную, а сам принялся возиться с капсулами: прогонял диагностику, сверялся с какими-то показателями на планшете, а потом, вооружившись чистящим средством и салфетками, принялся наводить лоск на оборудование.

Я поставил кейсы на кушетку. Черные, пластиковые, они имели размеры примерно 50×40×15 сантиметров и весили килограммов по десять – один чуть тяжелее, другой чуть легче. Никаких кодовых замков – наверняка преторианцы там все тщательно пересмотрели и что хотели – выяснили. Теперь настало мое время…

В голову внезапно постучалась мысль: «А как тут хоронят? Кремируют? Надо бы проститься с Сомовым…» И сразу еще одна: «Сказать Карине!» Но любопытство взяло верх. Я открыл первый кейс.

На самом виду, прямо сверху, совершенно никого не стесняясь, лежала черная кобура с черным же револьвером весьма крупных размеров и портупея-патронташ с блестящими патронами в ячейках. Я, конечно, не являлся прожженным специалистом по огнестрельному оружию, но, кажется, из такой ручной мортиры вполне можно было убить слона! Калибр его напоминал скорее пулеметный, чем подходящий для револьвера.

Конечно, я вынул гаубицу из кобуры и примерился. В снаряженном состоянии револьвер весил килограмма два, ствол в длину по моей оценке был сантиметров двадцать-двадцать пять. Рукоять хорошо сидела в ладони. Что-то мне подсказывало: после модификации организма я с такой артиллерией вполне смогу справиться! Гасить легкую бронетехнику противника? Почему бы и нет?

– Да я теперь просто Клинт Иствуд и Чарли Бронсон в одном флаконе! – не удержался я, цитируя любимый фильм, и покрутил устрашающего вида оружие на пальце, и снова перехватил – неловко и с натугой. – Надо тренироваться.

И отложил револьвер. И полез дальше, откладывая в сторону все, что вызывало у меня брезгливость, и оставляя в чемодане то, что действительно мне могло пригодиться. Нафига мне нижнее белье и носки, например? А вот коробки с патронами, электрошокер, десять банок излюбленного Сомовым энергетика и планшет – тот самый, с которого он работал на Лахарано Мафане – это я решил взять. Не в тех я условиях, чтобы от наследства отказываться, даже от такого сомнительного. Мы, в конце концов, в космосе! Тут ресурсы крайне ограничены!

Мощный пауэрбанк, портативный блок для ПсИны, очень неплохие тактические перчатки – я доставал все новые и новые сокровища… И снаряга, и револьвер не раз были в деле – это даже такому дилетанту, как я, было очевидно. Экипировка для очень, очень крутого мужика. Для настоящего ковбоя. Не для пьющего, потеющего и трясущегося Сомова! Но это были его личные вещи, его – и никого больше. Определенно, мне нужно было переговорить с Кариной. Я не знал больше никого, кто общался с мертвым военкором достаточно близко, чтобы иметь возможность прояснить ситуацию.

Настал черед второго чемодана. Я водрузил его на кушетку, открыл – и едва не оказался погребен под ворохом бумаг, которые вырвались на свободу, упакованные в кейс явно варварскими методами. Может быть, даже ногами!

– Охренеть! – только и смог сказать я, разгребая все эти листочки, тетрадки и ватманы.

Аналоговая документация? Как бы не так! На кушетке, на полу и на моих коленях лежала целая груда рисунков, карандашных эскизов – и притом небесталанных! Сомов с чистой душой мог считать себя художником! Первым в глаза мне бросился рисунок обнаженной девушки на фоне иллюминатора, в котором виднелось звездное небо.

– Так, блин… – я почесал голову и отложил рисунок в сторону.

Это была Смирнова, однозначно! Рисовал Сомов хорошо, я даже залип на некоторое время, но потом тряхнул головой, отгоняя наваждение. Отложив изображение в сторону, я вяло принялся перебирать бумаги. Голых девушек там было прям много. Натуралистично так, сексуально нарисованы, с большой любовью. На кой черт он вообще мне это оставил? Извращенец, что ли? Или наоборот – человек искусства, для которого что готический собор, что женское тело – все едино…

Вдруг я выматерился от неожиданности и выхватил из вороха бумаг желтый лист с портретом человека, изображенного крупными, нервными штрихами.

– Да не может быть! Откуда? Какого, вообще, хрена?

С листа на меня смотрел Алексей Алексеевич собственной персоной. Коротко стриженый, с чудовищно доброжелательным взглядом, крепко сжатыми челюстями – такой, каким я его запомнил с нашей последней встречи в Минске.

– Совпадение? – сказал я тоном лысого ведущего. – Не думаю!

– О! – раздался из-за спины голос Багатели. – Савсэм голые жэнщины, да? Красиво…

Командир закончил обслуживание медкапсул и заглянул в операционную.

– Красиво! – кивнул я. – И вот – гляди, какой револьвер.

– Ора, это «Пробойник»! Наградной! Интере-е-е-есный парень этот твой Сомов, да?

– Вот и я думаю… На меня он жалкое впечатление произвел. А тут в чемоданах – экипировка человека, который любит и умеет воевать! Не клеится что-то. Сломался человек? Оно, конечно, бывает, но выглядит весьма странно.

– Я у рэбят поспрашиваю, – прищурился Багателия. – У тех, кто из первой и второй волны.

– Буду благодарен. Как думаешь – стоит оставить это себе, или…

– Абаапсы, Сорока, ты что – маленький? – закатил глаза кавказец. – Конечно – оставь! Хорошее имущество! И жэнщины красивые… Только Раисе не показывай, она нэ одобрит.

Командир ушел, я а взялся за дело: принялся сортировать рисунки. Изображение с Кариной изъял и спрятал, Алексея Алексеевича – тоже, остальные стал раскладывать стопками: инопланетные пейзажи, женщины, портреты, архитектура, космические корабли, легионеры и боевые действия. Сомов нарисовал пару тысяч работ, не меньше! Не знаю, зачем я это делал, но после двух весьма интересных находок разобрать бумаги показалось чем-то правильным.

Я потратил часа полтора на это дело – разглядывал, цыкал зубом, пытался понять, где все это может находиться, и есть ли эти люди или пейзажи вообще хоть где-нибудь, кроме воспаленного мозга военкора-художника?

– «Космос,» – прочитал я вывеску на рисунке странного здания – двухэтажного, стилизованного под фахверк, с круглым циферблатом на десять делений над входом. – Гостиница.

Не знаю, что заставило меня повертеть листочек в руках, но на обратной стороне я прочел английские буквы:

– Today is Tuesday, 1:50 PM, UBAHOBО.

Я снова повертел рисунок. Прочел надпись на гостинице с часами. Прочел надпись на английском. И выматерился – во второй раз за час.

– Космос, значит. Тудей, нахрен. Конспираторы, мать их.

Я все еще поверить не мог, что именно Сомов был моим контактом на дредноуте! Неужели именно его имел в виду Алексей Алексеевич, когда говорил, что со мной выйдут на связь? Многое в этом случае становилось на свои места, и многое – становилось еще более загадочным… Но я знал точно: все эти рисунки поедут на Землю. Все, кроме трех.

Бумагу Доминион не проверяет? Не проверяет. Есть лазейка? Есть! А загадочный Сомов днями и ночами рисовал картиночки, точно так же, как я чирикаю в блокноте… Пускай умные дяди с добрыми лицами разбираются… И хотя не знал, как именно провернуть это дело, но что-то мне подсказывало: две картинки – с прекрасно знакомой мне обнаженной девушкой на фоне звезд, и вторая, на которой изображалась гостиница «Космос» на Убахобо – точно помогут мне определиться с этой задачей. К тому же – у меня уже второй блокнот подходил к концу. Думаю, Алексею Алексеевичу интересно будет почитать, что тут у нас творилось…

– Командир! – крикнул я. – А можно, я терминал включу? Мне нужно кое с кем связаться!

– Делай что хочешь, мой золотой! – откликнулся Одиссей Хаджаратович.

* * *

Для Карины смерть Сомова новостью не оказалась. Узнала она об этом одной из первых – пресс-служба есть пресс-служба. Да и Борис Генрихович Волотовский тоже выдернул – прямо из парикмахерской. Что характерно – она сидела в соседней комнате все время, пока я трепался со следователем, и слышала, как Багателия явился выручать. Но делать ничего не стала. У нее тоже было алиби – она во время смерти бедолажного журналиста находилась в пресс-центре и общалась обо мне с Троицким – как я понял, он был кем-то вроде главреда.

Формально его должность звучала примерно как «советник легата по информационной работе, руководитель пресс-службы», или вроде того, но, как рассказывала как-то Карина, за глаза все журналюги звали его «эй, начальник», а в глаза – Эрастом Эрастовичем. Смирнова пообещала, что увидимся мы скорее, чем я думаю, тогда уж все обсудим.

Я не думал, что это «скорее» наступит прямо вот так сразу, через десять минут после нашей переписки.

– К тебе пришли, Сорока! – раздался голос Палыча.

Он не усидел в своей каюте с соседями (кем бы они ни были), и уже полчаса как паял что-то в мастерской.

– Иду! – крикнул я и полез из медэвака наружу.

Бумаги были уже запакованы в кейс, снаряжение и револьвер я пристроил в рюкзаке. Пакет с ненужным мне барахлом – собран, и я планировал закинуть его в мусоропровод на ходу. Предлагать кому-то чужие трусы? Ну нафиг! Пусть идет на переработку! Вышвырнув из люка пакет, я выпрыгнул следом. И тут же оказался лицом к лицу с каким-то хлыщом в черной водолазке с горлом и щегольских очках дополненной реальности.

– Максим! – представился он и даже не думал протянуть руку для рукопожатия. – Заведующий секцией текстовых материалов.

– Тимур, – в тон ему сказал я. – Заведующий медицинской аптечкой и фотокамерой.

– Шутите?

– Предельно серьезен.

– Я из пресс-службы.

– А я из Гомеля.

– Так – он потер лоб. – Что-то мы не с той ноги начали. Вообще-то я пришел предложить вам работу.

В условиях Легиона, когда мы все и так на контракте, это звучало по меньшей мере комично. Наверное, он работал журналистом в девяностые, может быть, даже – редактором отдела в какой-нибудь московской газетке или типа того. Привык вести дела определенным образом, и никак не мог перестроиться.

– В штат! – тут же поправился он. – Я зову вас в штат пресс-службы, будете полноценным военкором.

– Дайте подумать… – я сделал вид, что сомневаюсь, а потом покачал головой. – Не-а. Не пойду.

– Это почему?

– Потому что у вас Сомов помер, и только после этого вы меня позвали. Я вам не нужен, вам нужна замена Сомову. Потому что для того, чтобы позвать меня в Восьмой экипаж, Одиссей Хаджаратович пришел лично, а ваш начальник даже не удосужился прислать сообщение, просто прислал вас. И потому, что мне нравится быть и тем, и другим сразу. Лучше я буду парамедиком, который время от времени что-то пишет, чем корреспондентом, который время от времени кому-то помогает не помереть.

– Вот как! – озадачился Максим. – Ну, и критерии у вас! Вы что – не получали бонусы за работу внештатника?

– Ну, получал… – пожал плечами я.

– А знаете, что военкорам отдельная каюта полагается?

– Ну, пусть полагается, – его попытки купить меня выглядели нелепо. – У меня хорошие соседи, и в медэваке тоже можно заночевать.

– Но… У нас было для вас предложение, и… Минуточку! Я свяжусь с начальником.

Палыч наблюдал за нами и слушал весь разговор. Когда он увидел, что заведующий целой секцией текстовых материалов отвлекся, он постучал себя кулаком по лбу, явно намекая на то, что я – твердолобый и офигевший сукин сын. В общем-то, он был прав, но если чему и научили меня годы работы в журналистике, так это тому, что кадровые вопросы каждый более-менее сведущий руководитель всегда оставляет на откуп только и исключительно себе. Журналисты – товар штучный, часто – долбанутый на голову, и подбирать их нужно индивидуально. Иначе такая шляпа получится в коллективе – взвыть можно! Айн Рэнд и ее герой Винанд соврать не дадут.

– Тимур Данилович, вас Эраст Эрастович к себе приглашает, – сказал Максим. – Обсудить то, что случилось с Сомовым, и возможное дальнейшее сотрудничество с вами как с очень перспективным внештатником.

Этот их «эй, начальник» дураком явно не был. Он решил посмотреть на меня вживую! Что это там за Сорока такая, которая от отдельной каюты отказывается и о дожде из бонусов не мечтает?

– Я с вами пойду, Максим, – кивнул я. – Обижать Эраста Эрастовича не следует, верно? Но у меня есть два условия.

– Какие условия? – удивился он.

Если он так тупеет от самой обычной наглости – может, и не работал он с журналистами? Очень странно.

– Вы расскажете мне все, что знаете про Сомова, а еще – по пути мы выбросим мусор. Годится?

– Годится! – обрадовался Максим.

Пока мы шли до мусоропровода и потом – двигались в сторону пресс-центра, он заливался соловьем, вещал про Сомова, с которым пусть и не водил близкую дружбу, но проработал вместе не один год.

Оказалось, в свое время покойный гремел на все Иностранные Легионы. Считался едва ли не легендой! Прибыл он вместе со второй волной набора, некоторое время воевал штурмовиком в составе Четвертой когорты, которая тогда еще только-только начинала приобретать свои нынешние неформальные черты, дослужился до опциона. Говорили, что на Земле Сомов работал в каком-то полулегальном военном информационном агентстве. Не то «АССА-ньюс», не то «АББА-ньюс»… Вместе с «ихтамнетами» колесил по свету, клепая пропагандистские ролики и вполне приличные материалы. Такой его опыт оказался бесценным и в космосе – остросюжетные видео из самой гущи событий привлекали много внимания, внештатник с огромным револьвером и абсолютно бесстрашной натурой стяжал популярность среди соратников-легионеров и внимание со стороны начальства.

Его позвали в штат, сделали военкором пресс-службы Русского Легиона на третьем году службы.

– В отличие от тебя, он не ерепенился, – покосился на меня Максим.

– Ага, – сказал я. – К нему тоже тебя направили?

– Нет, они с Эрастом Эрастовичем на банкете познакомились, – прозвучал невозмутимый ответ.

– Какая у нас палуба? – вздохнул я, понимая, что объяснять что-то в этой ситуации бессмысленно.

– Четыреста двенадцатая, – сказал заведующий секцией текстовых материалов.

– Шикарно живете… – я нажал нужную кнопку, и вертикальный лифт взмыл вверх.

Рассказ о Сомове прервался – и я с одной стороны жалел об этом, а с другой – мне было жутко интересно посмотреть, как обстоят дела на верху.

Всего на «Ломоносове» было пятьсот палуб. Конечно, размеры их были разными. В жилых отсеках высота потолков не превышала трех метров, в Атриуме – вполне могла достигать пятнадцати или двадцати, технические проезды и ангары тоже были довольно высокими – для удобства обращения с техникой. А ведь еще имелись рекреации и оранжереи… Вот уж где я пока не бывал, но, определенно, это чудо инженерной и агротехнической мысли посмотреть стоило…

Четыреста двенадцатая палуба означала, что журналисты разместились как раз неподалеку от одной из зеленых зон. Это не моя двести пятая, и не более-менее элитная двести сороковая, где располагался фудкорт. Это – самая вершина пищевой цепочки! Даже преторианцы размещались на трехсотой – может быть, чтобы быть ближе к народу, а может быть – по каким-то другим своим соображениям.

Когда лифт наконец остановился, и мы вышли – я не удержался и присвистнул. Они действительно жили шикарно. Широкие коридоры, высокие потолки – метров шесть, не меньше, много света, зелени, зеркал и стекол, что еще больше расширяло пространство. Люди здесь ходили не в военных или технических комбезах, а в стильной гражданской одежде. Водолазка Максима, которая поначалу меня выбесила, его брюки и туфли могли считаться верхом скромности. Я увидел даже нескольких девушек в коктейльных платьях, подумать только!