Текст книги "Космос.Today II (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– И не у всех есть такой командир, как Багателия… – задумчиво проговорил я.

– Наш командир – а фейнер менч! Чудо, а не человек! – утвердительно затряс головой Барух. – Каримов или Ростов никогда бы не смогли провернуть гешефт с «производственной необходимостью». Это подход к людям надо иметь! И командир таки его имеет так, как хочет и когда захочет.

Действительно: вряд ли у Каримова есть такой Хасик, который может притащить двенадцать кило расходных материалов для модификации организма какого-то там парамедика. И что-то мне подсказывало: у Одиссея нашего Хаджаратовича по всему Русскому Легиону имелось еще много десятков или сотен таких же «хасиков», которые просто так из ниоткуда не берутся. Единственный способ обрасти такими «хасиками» – это многолетняя работа на репутацию. Репутация – это то, что безусловно важнее каюты рядом с дендрарием…

А еще – я пострелял из «Пробойника». Его так не зря назвали: декурион – заведующий стрельбищем увидев эту дуру побежал менять мишени. Он установил дополнительные пласталевые щиты, самими своими действиями намекая на ужасающую силу этого оружия. И оказался абсолютно прав в своей предусмотрительности.

Я стрелял из «полицейской» стойки: широко расставив ноги, с упором рукояти револьвера на ладонь левой руки. Выстрелы из револьвера Сомова грохотали так, будто войну вела целая артиллерийская батарея. Но – я попал! Два раза в шестерку, и один – в восьмерку. Остальные уложил в «молоко» – белую часть мишени.

– Вей из мир, когда стреляешь из такой Иерихонской трубы – точность не так и важна, – почесал затылок Барух. – В любом случае – безобразно разворотит всю его фигуру! Этот твой «Пробойник» как оружие последнего шанса и средство против легкой бронетехники – шикарная штука, вот что я тебе скажу. Но мне такое не нравится. Пойдем, друг мой, лучше на танцы…

* * *

Я всегда знал, что старшее поколение в наше время гораздо более движовое, энергичное, веселое и забойное, чем молодежь. Но и представить себе не мог, насколько! Ну да, даже дедки с бабками на дискотеках «Кому за…» отмачивали так, что молодым и не снилось, а еще – пели, играли на инструментах и травили анекдоты – традиция, которую подростки двадцатых годов двадцать первого века почти потеряли.

Но теперь я видел, на что способны старики, когда они молоды не только душой, но еще и телом!

Танцплощадка и бар при ней, куда меня притащил Бляхер, располагались на палубе №240, там же, где и фудкорт. Вообще, двести сороковую чуть ли не всю отдали под зону отдыха для «среднего класса», если можно так выразиться.

Заведение называлось «Маяк и огни», и было выполнено в довольно милом ретро-стиле. Я как будто оказался внутри советского кино, ей-Богу! Круглые столики с белыми скатертями, салфетки в подставках – «треугольничком», официантки в косынках и передниках, разливное пиво (суррогат, но неплохой), простейшие коктейли вроде «ерша», «кровавой Мэри» или «поцелуя тети Клавы» – вот про последний я был вообще не в курсе. Из закусок подавали бутерброды разного состава, салаты (естественно – оливье, куда без него, но что там было вместо горошка и яиц я судить не брался), всякие маринады, ну неизменную классику вроде котлет по-киевски, холодца или гуляша.

С мясом после Мафаны проблем вообще не было: популяцию яков там солидно проредили, но зато и закрома «Ломоносова» заполнили на пару месяцев вперед. Но мясо – это мясо, черт с ним. Главное – то, как вели себя люди!

Они танцевали – на большой, человек на сто танцплощадке! И пели! Играл настоящий ВИА – несколько человек на небольшом возвышении, с настоящими инструментами: ударная установка, контрабас, фортепиано, пара ребят с духовыми – саксофоном и трубой, и вокалист. Крупный, кудрявый мужчина с роскошным, свободным, чистым голосом – почти как у Магомаева – исполнял потрясающие вещи: «Синий иней», «Королеву красоты» и «Черного кота».

Я стоял у стойки, и смотрел во все глаза, как Барух выделывает кренделя руками и ногами на танцполе. Еврей выплясывал круче всех, однозначно. И делал это самозабвенно, без оглядки на окружающих! Он явно наслаждался процессом, и мигом собрал вокруг себя целую группу подражателей: и мужчины, и женщины пытались повторять за ним движения, и получалось у них реально круто. Но продублировать невероятные высокие прыжки, шпагаты в воздухе, стойки на одной руке и тому подобные трюки, которые этот сумасшедший танцор органично вписывал в свои пляски – это никому не было под силу!

А потом баритон со сцены вдарил «Эти глаза напротив» – и Бляхер подхватил какую-то брюнетку в платье в горошек, и закружил ее так, что у девушки глаза широко раскрылись, щеки запунцовели, и вся она смотрела на Баруха, как на сказочного принца. И пофиг, что выглядел наш стрелок весьма оригинально: всклокоченная борода и тюбетейка никуда не делись.

А я никого не приглашал. Ну, вот так вот. Я уже был из того поколения, где парни предпочитали толкаться у стенок и делать вид, что обсуждают что-то важное, а на самом деле – пялиться на девчонок и трусить. Танцевал я последний раз в восьмом классе, в летнем лагере – тогда там крутили классную музыку. А индейские прыжки на рок-концертах за танцы не считаются! Да, да, бывали и исключения, встречались и среди нас храбрецы, которые могли пригласить девчонку на медляк – тот самый танец-топтанец, но по сравнению со старшим поколением мы были просто лохами.

Я прямо сейчас перед собой видел, что здешние молодые старики реально умеют танцевать вальс, рок-н-ролл в его парном варианте, кое-кто даже твист! Барух был неутомим, его лицо покрылось испариной, но стрелок плясал так, будто от этого зависела вся его жизнь. И когда кудрявый певец взял паузу, Бляхер телепортировался к самой сцене и что-то спросил у лабухов. Те переглянулись, и, вроде как, заспорили, а потом вокалист махнул рукой:

– Следующая композиция – по просьбе нашего замечательного друга и завсегдатая танцевальных вечеров – Баруха из Восьмого экипажа…

Он взял паузу, вытер пот со лба белым полотенцем, выпил воды. Музыканты снова переглянулись, барабанщик подал сигнал, и под до боли знакомую мелодию, которую выводил худой кадыкастый трубач, вокалист запел:

– В семь-сорок он подъедет,

В семь-сорок он подъедет —

Наш старый, наш славный

Наш а гиц ын паровоз!

Барух принялся буквально поднимать людей – многие из них уже присели за столики, другие просто устали, но неугомонный еврей к тому моменту, как начался припев, уже растормошил всех, и вывел к сцене, и показал, как правильно бомбить «семь-сорок».

– Он выйдет из вагона

И двинет вдоль перрона.

На голове его шикарный котелок.

В больших глазах зелёных на восток

Гори-и-и-ит одесский огонёк! – выводил вокалист, и публика, ведомая Барухом, продолжала отжигать.

Мне было аж завидно. Но пойти туда к ним и отплясывать – ну, не мог. Детские комплексы? Может и так.

Когда мы шли к лифту, я спросил у Баруха:

– А в чем прикол с этими танцами? Я же вижу – ты прям горишь весь, тебе сильно в кайф, но и явно вымотавшись – продолжаешь! Зачем вот так – на износ?

– А я как царь и псалмопевец Давид! – устало, но очень жизнерадостно улыбнулся Бляхер, во все тридцать два зуба. – Он тоже – танцевал. А я – его далекий потомок. Папа одобряет, я точно знаю! Он хочет, чтобы я умел не только стрелять, но еще и веселиться, радоваться, и разделять радость с другими. Как без этого жить? Тот и не живет вовсе, кто не умеет радоваться. Кстати – в следующий раз ты танцуешь тоже. Или я не научу тебя стрелять по-македонски!

И это была на самом деле очень серьезная угроза!

Глава 22

Русский Легион прибывает на Убахобо

«Ломоносову» оставалось меньше четырех часов хода до границ системы Кеплер-16, в которой и располагалось Убахобо. Команда поступила одновременно Шестому, Седьмому, Восьмому, Девятому и Десятому экипажам Отдельного эвакуационного отряда: выдвигаться на БДК «Цой жив» и готовиться к высадке. Работать предстояло с нефорами – и это был не самый худший вариант, как по мне. Но кто меня спрашивал?

С какой стороны ни посмотри – все складывалось хорошо! Я снова возблагодарил Бога и Багателию за свою службу на медэваке: мы не зависнем на дредноуте, а отправимся сразу в обитаемую зону! Полетим на БДК к ледяному гиганту Раномандри, вокруг которого вращается Убахобо – землеподобная луна, ключевой мир всей кампании Доминиона против Системы. Приливный нагрев, возникающий под воздействием гигантской «материнской» планеты создавал довольно комфортную температуру поверхности, которая хоть и колебалась из-за сложного режима освещения, но все равно оставалась пригодной для жизни. Здесь существовала уникальная экосистема – с обширными морями, плодородной почвой, густыми лесами из гигантских папоротников, хвощей и плаунов и почти полным отсутствием крупной фауны.

Недра Убахобо активно осваивались, недостающие ресурсы добывали на Раномандри и доставляли на орбиту спутника с планеты при помощи гигантских рельсотронов. Огромная номенклатура химических элементов требовалась для обширных подземных автоматизированных производств Убахобо. А еще – нужна была рабочая сила. Тут, в системе Кеплер-16 проживало многочисленное население рефаим – около пятисот тысяч эльфов, свободных от Системы уже несколько лет.

Там существовало и официальное представительство Доминиона – единственное, которое легионеры упоминали как нечто само собой разумеющееся. Говорили, что располагается оно аккурат на входе в подземку, контролируя поставки эксклюзивной продукции. Кроме Убахобо, Иностранным легионам негде было пополнить запасы нанитов и расходников для медкапсул, приобрести редкие узлы и детали – те же антигравы или импланты. И, конечно, сверхсветовые двигатели и все, что с ними связано – это тоже было рефаимской тайной за семью печатями и настоящей фантастикой для нас, землян. Такие вещи на дредноутах и других планетарных базах не производили, этими технологиями владел Доминион единолично.

«Ломоносов» на самом деле уже часов пятьдесят как совершал маневр торможения, и должен был зависнуть за пределами системы Кеплер-16, отправив в сторону Убахобо свои БДК, грузовики и лихтеры и какую-то часть личного состава. Сменить русский контингент тамошнего гарнизона, прогуляться по твердой поверхности в качестве поощрения, обеспечить погрузку-выгрузку, обкатать новую технику – например, блоки для ПсИн, ОБЧРы или истребители (их тоже не производили на дредноутах, только ремонтировали).

Рейсов планировалось сделать несколько, конфигурация самой звездной системы позволяла дредноуту дрейфовать относительно близко от цели. Это было связано с тем, что вокруг сдвоенной звезды Кеплер-16А – Кеплер-16В вращалась единственная циркумбинарная планета: как раз-таки Раномандри со спутниками. Циркумбинарная – это значит, что орбита ее пролегает вокруг обеих звезд сразу. В данном случае речь шла о оранжевом и красном карликах.

Наши медэваки направлялись на поверхность Убахобо с самой важной миссией – за нанитами. Экипажи были обучены обращению с этим ценным ресурсам, «Мастодонты» обеспечивали отличную защиту практически от любых неожиданностей. Почему «практически»? Так ведь мы – эвакуаторы, а не спецназ! Потому нам и придавали усиление – серьезных бойцов из Четвертой когорты.

И эти бойцы шумною толпою встречали нас в трюме БДК "Цой жив', куда мы въезжали через стыковочный шлюз.

– Эй, Барух! – каркнул Хриплый. – Как твои колени? Я видал тебя в «Маяке», ты выдрыгался там как самый настоящий выпендрежник! Коленные чашечки не скажут тебе спасибо за такие прыжки и кренделя!

– Аз ох н вей, так надо было таки подойти и потанцевать! – жизнерадостно улыбался Бляхер. – И шо, ты даже не скажешь, что рад меня видеть, Хриплый ты кунценмахер?

– Очень рад, старый поц, очень рад! – осклабился разведчик и полез обниматься к нашему стрелку.

Благо, Палыч уже остановил медэвак на обозначенном для нас месте, и взобраться на броню нефор смог без проблем. Кроме Хриплого нас ожидала вся группа Падавана: Лила, Бошетунмай и сам командир – с неизменной косичкой у виска. Они улыбались и махали руками. Все-таки командование наше идиотами не было, они предпочитали объединять для решения конкретных задач уже сработанные подразделения.

Багателия вылез наружу и сказал:

– Торможение завершается, еще немного и двигатель выключат, «Ломоносов» савсэм ляжет в дрэйф… – в этот момент весь мир качнулся.

Не сильно, но ощутимо, примерно так, как останавливается поезд метро. Для невообразимо мощных энергетических потоков, которыми оперировал движок дредноута, для гигантской массы космического корабля – такая тряска была смехотворной. Даже посуда на фудкорте наверняка не побилась.

– Сорока, мой золотой, останься, – глянул на меня командир. – Остальные могут быть свободны, уахама? Скоро отстыковка, держитесь там за что-нибудь.

– Ой-вей! – отсалютовал Барух, как будто он был американским морпехом.

Правда, те говорили «Ай-ай!» но «Ой-вей» в исполнении бывшего снайпера «Сайарет Маткаль» прозвучало вполне молодцевато. Остальные экипажи медэваков также приветствовали друзей и соратников из Четвертой когортой, шумной толпой выбирались из трюма в сторону жилых отсеков и столовой БДК «Цой жив».

Мы с Одиссем Хаджаратовичем остались на броне. Я слушал и смотрел по сторонам. Мне дико интересно было, как живет Четвертая когорта, и пока то, что я видел вокруг – мне нравилось. Тут, в трюме, все стены были изрисованы – и не дурацким граффити из всяких каракулей, а настоящей уличной живописью. Портреты знаменитых рок-музыкантов – Горшка, Хоя, Летова, конечно – Цоя, еще – Сида и Нэнси, и всяких других, зарубежных, кого я наверняка слышал, но не очень-то знал в лицо, чередовались с пейзажами и орнаментами. Музыка играла здесь постоянно, практически не смолкая, во всех общественных помещениях. И, стоило отметить, предпочтения экипажа БДК и бойцов Четвертой когорты были весьма разнообразны.

Сейчас, например, в качестве фона к моему удивлению динамик выдавал:

– Да-а-айте мне белые крылья

Я утопаю в омуте…

Оказывается, местные нефоры и современный рок уважали. Название у группы, которая исполняла эту песню было идиотское, но песня – шедевральная, тут мои вкусы с их звукорежиссером совпадали.

– Ора, я запросил докумэнты на Сомова, – вдруг сказал Багателия. – Подумал, тебе будет интерэсно. Наташенька, замечательный доктор, травматолог от Бога, мне не отказала, распечатала.

– Та-а-ак? – конечно, мне было интересно! – Вы что-то там высмотрели? Что-то про его смерть? Его убили?

– Нэт, смэрть от естественных причин, насколько я могу судить. И это очень странно. Я потому Наташеньку и попросил, очень мне любопытно стало, да? Чтобы тут кто-то помер от сердечного приступа – это таким джмафиком надо быть, даже не верю, слушай! Но факт имеем. Смэрть – естественная, судя по докумэнтам. А вот жизнь… – он сунул руку за пазуху, достал оттуда пачку сложенных вдвое листков формата А4 и принялся шелестеть ими. – Странная у него жизнь была, да? Последняя модификация у нэго прошла три года назад, когда он Сомов служил штурмовиком… Тут – подробное описание…

Он стал водить пальцем и перечислять улучшения организма – костная ткань, мышцы, сухожилия, сердечно-сосудистая и нервная системы… Штурмовики были быстрее, ловчее и крепче, чем, например, я в текущем своем состоянии. А я мог похвастаться большей выносливостью и грузоподъемностью, потому как задачи у нас были разные. Но – модифицированное сердце и сердечный приступ? Из-за энергетиков, серьезно? У меня, как у дилетанта, это в голове не складывалось. У Багателии, как у професионала, похоже, тоже, потому как этот пункт он перечитал дважды.

– Вот! – заканчивая, командир ткнул в предпоследнюю страницу. – А тут – аномалия позвоночного столба во время последнего лечения в капсуле, уахама? Не было ее в списке модификаций!

Он свернул бумаги в трубочку и передал их мне.

– Может быть, тебе интересно будет почитать, Сорока. Спрашивай, если что нэ понятно.

Я склонил голову набок, глядя на командира. То ли он знал обо мне и Сомове больше, чем говорил, то ли и вправду ему чисто по-врачебному стало любопытно. Ну, не умирают модификанты от сердечных приступов! По крайней мере – не в таком возрасте… То есть – я понятия не имел в каком возрасте был Сомов, но выглядел он на тридцать пять, если не считать вечно опухшую и уставшую физиономию.

– А что с этой аномалией не так? Что-то там серьезное, какая-то паталогия?

– Ора, чтоб я знал! – всплеснул руками он. – Утолщение, написано. Какое-такое утолщение, что за халам-балам… Мне не до того, у нас очень важная миссия, понимаешь? У меня не то чтобы мачхума времени было, да? Все, давай щас не усугубляй, вернемся на Ломоносов – иди к Наташеньке приставай, я вас свяжу если так тебе сильно любопытно. А я должен там подготовить то-сё…

И полез обратно в медэвак, как будто смутившись. Таинственная фигура этот Багателия!

* * *

Зрелище двух солнц и ледяной глыбы Раномандри мы наблюдали из местного клуба – аналога чапаевского кафетерия.

Неформальный народ расположился тут прямо на полу, босиком – мягкое ковролиновое покрытие это вполне позволяло. Парни и девушки в стандартных хаки-комбезах, но при этом – с разноцветными волосами, уложенными и выстриженными весьма затейливо, с фенечками, браслетиками, амулетами, нашивками и значками, пирсингом, татуировками и ярким макияжем – все они пришли посмотреть на охренительную космическую панораму, которая демонстрировалась совершенно бесплатно, прямо тут, за бронестеклом. И была абсолютно реальной!

Кеплер-Красный и Кеплер-Большой – так легионеры звали эти звезды в обиходе. Оба светила выглядели просто невероятно громадными: орбита Раномандри пролегала к ним гораздо ближе, чем земная – к Солнцу. Мы пялились на все это великолепие, и одновременно вздохнули, когда из-за темно-голубого диска планеты появился спутник – Убахобо.

Белые облака, зеленые континенты, алые точки действующих вулканов, багровые прожилки лавовых рек, синие пятна морей и ледяные шапки – все это слишком напоминало Землю, может быть такую, какой она была пару миллионов лет назад. И выглядел этот пейзаж чертовски красиво.

Но красота эта была смертельной для человека: концентрация углекислого газа, метана и сероводорода превышала земную в несколько раз. Плотная атмосфера создавала парниковый эффект и сохраняла тепло, способствовала буйному росту растений, но при этом создавала давление, превышающее земной раза в полтора. 15% кислорода делали жизнь возможной, но человек на Убахобо вне поселений под куполом и без скафандра с фильтрами и гелиоксом существовать мог очень недолго. Примерно столько же, сколько водолаз без акваланга на глубине в тридцать метров…

– Обожаю этот вид, – сказала Лила. – Вообще – обожаю смотреть на космос.

Она сидела рядом со мной и смотрела на планету и спутник не моргая. В руках разведчица держала банку с газиовкой, но, открыв ее минут пять назад так и не притронулась к напитку.

– Я балдею от осознания, что мы вот… Мы – здесь! – она сделал жест в сторону огромного окна. – Знаешь, я фанатела от Гагарина, балдела от Терешковой. Мне всегда казалось: космос, космонавты – это единственное стоящее, что осталось у человечества. Остальное мы променяли на чипсы и смартфоны. Космонавты – наши единственные святые великомученики и герои-первопроходцы. Понимаешь, о чем я?

– Кажется, да, – кивнул я. – Жаль, что мы полетели не сами.

– Мы что-нибудь придумаем, – взгляд Лилы стал внезапно серьезным. – А если не придумаем – то возьмем свое по-другому. Космос уже наш, что бы кто ни думал. Мы люди! Мы всегда берем свое!

Странно было слышать от нее такие слова. Скорее, я поверил бы, если бы их сказал Ратибор или Гайшун. А тут – нефоры. Им же, вроде как, пофиг на все? Они, вроде как, кайфуют и живут сегодняшним днем? По крайней мере именно такую философию Четвертая когорта транслировала вовне.

Но теперь, глядя на всех этих мечтателей с розовыми волосами и фенечками, которые были одеты в хаки-комбезы и по праву считались великолепными воинами, я вдруг вспомнил, что именно мечтатели обычно и ломали хребет истории через колено. Одни мечтали о Царствие Небесном на Земле – и нашивали кресты на белые котты, другие – о пути в Индию вокруг всей планеты – и садились на каравеллы, третьи грезили про окно в Европу – и рубили бороды и отливали пушки из колоколов, четвертые теоретизировали о первом в мире государстве рабочих и крестьян – и ехали в Петроград в запломбированном вагоне.

Страшные люди эти мечтатели.

– Внимание всем! Занять места согласно штатному расписанию! Часовая готовность! – раздалось в динамиках корабельной системы вещания вместо аккордов симфо-рока, и все пришло в движение: люди вскакивали с мест, обувались, застегивались, из расслабленных зрителей превращались в собранных бойцов и специалистов.

Вместе с Лилой мы устремились к лифту в трюм: ожидать посадки полагалось в медэваке. Людские ручейки дробились и структурировались, «Цой жив» обретал черты не рок-клуба, но боевого корабля, и слаженность действий легионеров Четвертой когорты и экипажа БДК о многом мне говорили.

К Мастодонту мы прибыли одновременно с Бошетунмаем и Падаваном, и лишь чуть позже, чем Палыч и Раиса.

Экипировка разведчиков уже была здесь, в медэваке, так что облачаться мы начали все вместе, одновременно. Я с сожалением подумал о том, что мой кастомизированный доспех на базе рефаимского комбеза и любимой кожанки пока только в проекте. А бонусы уже уплочены! Потому приходилось влезать в стандартное хаки и крепить на себя элементы средней брони.

Багателия вытащил на свет Божий большой контейнер и протянул каждому по баллону с гелиоксом – смесью из гелия и кислорода.

– Подключите к дыхательным системам, уахама? Это гелий и кислород. Нужен для разжижения воздуха, одних фильтров там недостаточно, – он был предельно серьезен. – Баллона хватает на дэсять часов, я выдам каждому запасной – лучше пэребздэть, чем нэдобздэть. Но дергаться не стоит. «Цой жив!» сядет на плато Поле Чудес, как обычно. Путь от посадочной площадки до Ямы занимает сэмнадцать часов. Медэвак абсолютно автономен, у нас большие запасы, если никто не будет вести себя как тормоз почкория – доедэм сразу до Драмсарая, зарядимся-заправимся – и двинем дальше, к Яме. Там на все про все у нас сутки, пока не решится вопрос с нанитами – и двигаемся обратно. Оружие дэржим наготове, с эстакады не сходим ни при каких условиях, в Драмсарае и Яме – не разбегаемся, ставим в известность командиров групп и экипажей о своих передвижениях… Ора, Сорока, я помню что тебе – на Почтамт, это в Яме, я покажу на мэсте, не маши рукой…

– Да я не то хотел спросить! Командир, я понимаю – фильтры, гелиокс… Но оружие? С кем мы будем воевать, если Убахобо – давно под Доминионом и Легионами, а хищной фауны нет… – Палыч как раз помогал мне защелкнуть кирасу, так что времени, чтобы задавать дурацкие вопросы еще хватало.

Ответил не комнадир, ответил Падаван:

– Фауны там может и нет, но зато флора такая, что охренеешь…

– В каком смысле? – удивился я.

Раиса и Палыч тоже ощутимо напряглись. На фоне бывалых бойцов мы, наверное, выглядели как сурикаты в стойке. Как это флора – то есть растения – может быть опасной?

– Ну, знаешь все эти венерины мухоловки, росянки, актинии? Вот умножь в пять тысяч раз и добавь американских ужастиков, тогда примерно представишь себе – в каком смысле… – радостно улыбнулся Падаван.

– Какая-то дрочь, – вытаращился Палыч. – В пять тысяч раз…

– К машинам! – раздался зычный голос трибуна Костомарова, который командовал нашей колонной медэваков. – Через десять минут входим в атмосферу Убахобо!

И мы полезли в медэвак, на свои места, и разведчики полезли за нами. так что скоро нам стало не до мыслей о гигантских росянках: уместиться бы всем внутри Мастодонта!

два вида нефоров на выбор

Глава 23

Мы едем по Убахобо

на этой главе второй том – все, завтра будут исправления и незначительные дополнения

Мы катили по высоченной пласталевой эстакаде уже третий час. Плато Поле Чудес с нашими БДК осталось далеко позади, колонны техники от кораблей сейчас расползались во все стороны – в зависимости от задачи, которую поставило каждому отряду командование. Наши пять медэваков под общим командованием целого полковника, то есть – трибуна Славина – заместителя командира Отдельного Эвакуационного отряда, двигались к Яме – столице Убахобо.

Сейсмическая активность и сумасшедшая природа диктовали здесь свои условия. Поле Чудес – огромная каменистая равнина размером с Чехию – считалось устойчивым участком, землетрясений тут не фиксировали с самого начала ведения наблюдений. Она находилась в отдалении от обжитых мест и потому использовалась в качестве космодрома. БДК – не дредноут, но взлет-посадка такой туши, а особенно нескольких – это гарантированная смерть всему живому на километры окрест.

Система постаралась: эстакадные дороги на опорах особой конструкции соединяли все ключевые населенные пункты и промышленные районы. Подземные производственные комплексы? Да, они действительно функционировали. Но теперь это казалось мне не такой уж хорошей идеей, строить что-то под землей, которую постоянно потряхивало!

Мы с Раисой и разведчики Падавана сидели на броне, вел машину Палыч, за штатным вооружением приглядывал Барух. Окружающая действительность напоминала мне фильм «Парк Юрского периода»: огромные ярко-зеленые растения с гигантскими листьями, вечное марево в воздухе… Так и казалось что из чащи появится башка брахиозавра. Вместо Солнца на небе творилось черт те что, целых три светила: оранжевый Большой Кеплер, красный Красный Кеплер и синеватый Раномандри. Все они устраивали там, наверху, настоящую свистопляску, как таковая ночь тут практически никогда и не наступала.

Эстакада возвышалась над местными папоротниковыми джунглями, пересекала лавовые потоки, шла по самому берегу моря… С морями тут была отдельная беда: берег на Убахобо – понятие относительное. Из-за приливной активности (близость Раномандри сказывалась) волны тут достигали высоты девятиэтажного дома, водоемы ходили ходуном, прибрежная зона представляла собой что-то вроде болотистой зоны в пять или десять километров шириной, куда с Бог знает какой регулярностью накатывала вода.

Видеть на горизонте увеличивающийся в размерах исполинский сине-зеленый вал – это было реально страшно. Но скорость и маршрут были просчитаны ПсИнами заранее: местное, самое обычное, ничем не примечательное цунами должно было ударить по эстакаде через четверть часа после того, как мы уберемся с побережья. Искусственные спутники на орбите Убахобо работали исправно, мониторили поверхность, так что такие вещи сюрпризами не становились.

– Не дергаемся, не дергаемся, – раздался в интеркоме голос Славина. – Движемся по графику. Впереди – Лес Горгоны, будьте внимательны, разрешаю открывать огонь по любой подвижной цели.

– И вновь продолжается дрочь! – пропел Палыч. – И сердцу тревожно в груди-и-и!

– ВАНЯ! – рявкнула Раиса. – Ну ёлки зеленые!

Дальше мы ехали молча.

* * *

Первая хреновина – длинная, зеленая, толстая, похожая на щупальце гигантского осьминога, ударила по эстакаде перед головной машиной и тут же стала биться как рыба об лед, пытаясь нащупать добычу. Вторая хреновина грохнулась позади колонны – и тоже зашевелилась, ощупывая местность. В диаметре эти отростки были сантиметров сорок, не меньше, и притом – пупырчатые, липкие даже на вид…

– А йо-о-о-оп твою мать! – заорал Хриплый и открыл огонь из «Вареньки» – она же ВР, она же – винтовка разведчика.

Зеленые брызги полетели во все стороны, растительные щупальца содрогнулись… Тут мы все вышли из ступора и стали гасить из всех стволов, заработало орудие головной машины и кормовой пулемет – замыкающей.

Щупальца теперь вздымались по обеим сторонам эстакады целыми пучками, мы стреляли без перерыва, дырявили чертову флору – и это работало, отростки опадали… С головной машины спрыгнули разведчики – там ехала команда Че, того самого шашлычного неформального армянина. Бойцы заложили небольшие подрывные заряды и отбежали в сторону. Бахнуло, зеленую гигантскую плеть разметало в стороны, раздался голос Славина:

– Продолжаем движение! Открывать огонь самостоятельно, по готовности! Шестой, Восьмой, Десятый экипажи контролируют левую сторону эстакады, Седьмой и Девятый – правую.

Больше мы не зевали. Ехали набычившись, осматривали окрестности сквозь коллиматорные прицелы. Над нами кружили разведывательные квадрокоптеры. Одним из них управляла Лила – и именно она предупредила нас о следующей угрозе. Какая-то новая хреновина выплюнула в нашу сторону мясистые, кроваво-красные бутоны величиной с мафанского яка – целый рой, может быть – дюжин! Меткий огонь наших стрелков подорвал их прямо в воздухе. Они лопались, обдавая все вокруг ядовито-алой жижей. Эстакада шипела и парила там, где падали жирные капли.

Я тоже стрелял, но попал или нет – сложно сказать.

– Нельзя, чтобы сок попал на доспехи! – раздался голос Падавана. – Огонь, огонь!

Мы и так гасили как сумасшедшие. Грохотали орудия медэваков, бортстрелки показывали класс… Я сменил уже четвертый магазин, и приготовился стрелять снова, но – лес Горгоны внезапно кончился. Теперь мы катили над изумрудным лугом с ровненькой, чуть ли не газонной травкой. На ней паслись какие-то небольшие тварюшки – размером с овцу или вроде того.

– Выбрались… Пополнить боекомплект, осмотреть доспехи и броню машин, у нас передышка, – трибун Славин. – И вот что – не сметь стрелять в хрючил!

– Это вон те – хрючилы? – спросила Раиса. – Свинки, типа?

Одна из свинок повернулась к нам мордой – бегемочьей, гиппопотамовской, только маленькой и зеленой.

– Безобидные и полезные твари, – прозвучал голос Славина в интеркоме. – Их и есть можно, хорошее мясо. Но зазря – не стрелять, мы двигаемся без остановок, с эстакады спускаться строго запрещено. Поэтому – держите себя в руках!

И мы держали. Положили винтовки на колени и выдохнули – внутрь шлемов. Падаван сказал:

– Как же классно, что это – не настоящая война…

– В каком смысле– не настоящая? – я не мог не спросить.

– О! – сказал он. – А ты, наверное, не видал настоящую войну?

– Он видал, – сказала Раиса. – Он военкором работал.

– Спецкором, – покачал головой я. – И больше по катастрофам и гуманитарным миссиям. Но да, и тогда видал. И раньше, когда с дедом…

Тут я замолчал. Мы с дедом вывозили из Аль-Вусты дальних родственников, когда я был на втором курсе, помогали трем семьям перебраться в Урмию, в Краснодарский край – там живет много наших. И это были три самых дерьмовых недели в моей жизни. Там я заработал шрам на морде, панические атаки на ближайший год, и четкое понимание, что великий воин и супермен из меня – как из дерьма пуля.