Текст книги "Преступления, в которые трудно поверить: Резонансные дела из архивов судов и спецслужб"
Автор книги: Ева Меркачёва
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Глава 2
Судьба «главного цензора СССР» Шиварова
Николая Шиварова некоторые историки называют «главным цензором СССР». По слухам, с ним советовался лично Сталин, прежде чем принимал решения по крупным литераторам.
Именно Шиваров вел в 1934 году первое дело Осипа Мандельштама – о знаменитой эпиграмме на Сталина. Тогда поэт отделался ссылкой.
Второй раз Мандельштама арестовали в 1938 году. К тому времени следователь Шиваров сам попал в жернова репрессий: был признан шпионом и осужден. Из лагерей «главный цензор страны» не вернулся. По официальной версии, покончил с собой.
До сих пор об уголовном деле в отношении Шиварова не было известно практически ничего. Да и о нем самом – крайне мало.
Как болгарский журналист и скрипач превратился в оперативника НКВД? Почему именно ему поручили работу с литераторами? И как случилось, что с некоторыми из них он был дружен? Почему его заподозрили в шпионаже и какую «антисоветскую» деятельность он вел, по версии своих коллег-чекистов?
ИЗ ДОСЬЕ:
Николай Шиваров – болгарский журналист, коммунист-подпольщик. Приехал в Москву, спасаясь от преследования на родине. С 1924 года работал в центральном аппарате ОГПУ, отвечал за литературное направление. Вел ряд «литературных» дел, включая дела Мандельштама, Клюева, Эрдмана, Масса и группы «Памир».
4 июня 1938 года приговорен ОСО НКВД к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. 4 июня 1940 года скончался в лагере.
27 июня 1957 года Военный трибунал Московского военного округа отменил решение ОСО НКВД в отношении Шиварова и прекратил дело «за отсутствием состава преступления».
– Моя бабушка была врачом-окулистом, кандидатом медицинских наук, – говорит внучка следователя Екатерина Шиварова (в прошлом научный сотрудник Музея современной истории России, ныне работающая в газете «МК»). – В моей памяти ее образ – светлый, добрый и чистый. Дедушку я не застала, но всегда знала, что бабушка его любила. А еще у нас в семье была тайна, связанная с моим отцом. Николай Христофорович написал письмо сыну и просил, чтобы послание отдали ему, когда тот вырастет. Там было что-то важное, какое-то объяснение. Но это послание до адресата так и не дошло.
Екатерина по-доброму отзывается о бабушке (кстати, в девичестве Холщевниковой – родной племяннице генерал-губернатора Забайкальского края Ивана Холщевникова, прославившегося в годы революционных событий 1905 года) и не верит, что та могла полюбить плохого человека. Все это с трудом вяжется с образом сурового следователя НКВД, который вел дела Осипа Мандельштама и других писателей в начале 1930-х годов. Однако мало ли образованных людей участвовали в репрессиях? И кто сказал, что они были плохими мужьями и отцами? К тому же стоит сделать важную оговорку: Шиваров вел «литературные» дела до начала массовых репрессий. По первичному приговору никто из его подследственных не получил высшей меры наказания. Времена были тогда еще, можно сказать, «вегетарианские»…
В интернете есть только одна фотография Николая Шиварова. На ней он строгий, но при этом смотрит как будто печально-отчаянно. Екатерина Владимировна показывает сохранившиеся снимки из семейного архива. Их немного, но Шиваров тут совсем другой, улыбающийся.
Николай Шиваров
Вообще, вот как его описывают. Красавец почти двухметрового роста, высокий лоб, ямочка на подбородке, шикарная шевелюра. Про Шиварова говорили, что он был еще и невероятно силен физически – орехи пальцами щелкал.
Фото слева: Николай Шиваров (слева) на службе в армии. 1917 год
Фото справа: Николай Шиваров (третий слева) и его супруга (стоит рядом с ним) с коллегами на отдыхе. 1928 год
Из воспоминаний литератора Галины Катанян:
В то время, как я знала Шиварова, он пользовался огромным успехом у женщин, что не мешало ему нежно любить жену и быть прекрасным семьянином. Я для него была женой товарища, то есть неприкосновенна, но была поверенной его любовных тайн и дружила с его женой Люси, очень хорошенькой блондинкой, великолепным окулистом. Сына Владика Николай очень любил.
Николай Шиваров.
Из семейного архива
Забегая вперед, скажу, что Галине Катанян Шиваров написал последнее в своей жизни письмо. И ей перепоручил заботу о жене и сыне.
Вообще, Шиваров был вхож в дома ко многим писателям. Он дружил с руководителем Союза писателей СССР Фадеевым. И, снова забегая вперед, скажу, что Фадеев отрекся от него после ареста.
– Моя бабушка рассказывала, что дома у нас бывали известные писатели, – говорит Екатерина Шиварова. – Совсем маленького папу (ему не было и года) держал на руках Владимир Маяковский.
По ее словам, дедушка сам был по профессии журналист. Много читал, играл на скрипке. Был творческой личностью. Почему он стал работать в НКВД, она не знала.
Кто и как поручил Шиварову дела литераторов – до сих пор доподлинно неизвестно. Но Шиваров работал в НКВД в то время, когда им руководил Генрих Ягода. Именно он подписал ордер на арест Мандельштама в 1934 году. А молодому следователю Шиварову было поручено допросить поэта.
ИЗ ДОСЬЕ:
Мандельштам в 1933 году написал знаменитое стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны», посвященное Сталину. Поэт прочитал его в узком кругу знакомых литераторов. Пастернак раскритиковал эпиграмму («То, что вы мне прочитали, не имеет отношения к литературе и поэзии»), назвал ее «актом самоубийства». Он просил Мандельштама никому больше не читать эти стихи. Когда поэта арестовали, за него заступился Пастернак. И именно ему позвонил Сталин, узнав об аресте Мандельштама.
Осип Мандельштам признал факт написания «эпиграммы на Сталина» и продиктовал ее Шиварову. Тот квалифицировал стих как «антисоветский пасквиль».
Из протокола допроса:
Шиваров. Признаете ли вы себя виновным в сочинении произведений контрреволюционного содержания?
Мандельштам. Да, я признаю себя виновным в том, что я являюсь автором контрреволюционного пасквиля против вождя коммунистической партии и советской страны. Я прошу разрешить мне отдельно написать этот пасквиль и дать его как приложение к настоящему протоколу допроса.
Шиваров. Выражает ли ваш контрреволюционный пасквиль «Мы живем…» только ваше, Мандельштама, восприятие и отношение, или он выражает восприятие и отношение определенной какой-либо социальной группы?
Мандельштам. Написанный мною пасквиль «Мы живем…» – документ не личного восприятия и отношения, а документ восприятия и отношения определенной социальной группы, а именно части старой интеллигенции, считающей себя носительницей и передатчицей в наше время ценностей прежних культур. В политическом отношении эта группа извлекла из опыта различных оппозиционных движений в прошлом привычку к искажающим современную действительность историческим аналогиям.
Об этих допросах стало известно после публикации книги жены Осипа Мандельштама.
В своих воспоминаниях режиссер Василий Катанян, сын Галины Катанян, писал:
И вот в 1960 году мы с мамой (еще тайно) прочли отпечатанный на папиросной бумаге первый том Н. Я. Мандельштам [жены Осипа Мандельштама] с главою «Христофорыч». Я помню, как вскрикнула мама… Прочитав эти несколько страниц, она была потрясена. Я тоже пришел в большое смятение, ибо помнил этого человека у нас в доме, знал дальнейшую его судьбу. «Боже мой, с кем мы дружили! Кто ходил к нам…» – сказала мама. Она написала «Иных уж нет» (книга воспоминаний, где о Шиварове отзывается крайне положительно. – Прим. авт.) ПРЕЖДЕ, чем прочла правду у Н. Я. Мандельштам. Этим я объясняю ту симпатию, с которой она рассказывает о Шиварове, то есть рассказывает так, как она к нему относилась. Если бы она писала ПОСЛЕ прочтения, она не смогла бы так же рассказать о нем. Но даже после всего, что она узнала, она не стала редактировать главу. «Я не бесстрастный историк, это как бы мои дневниковые записи. Я хочу сохранить свои ощущения тех лет и впечатления от тех людей. Что было – то было».
А дело Мандельштама в 1934 году закончилось, можно сказать, благополучно. Когда Сталин узнал об аресте поэта из письма Бухарина, он лично позвонил Пастернаку и спросил, действительно ли Мандельштам – «мастер». Получив утвердительный ответ, вождь оставил на письме свою знаменитую резолюцию: «Кто дал им право арестовывать Мандельштама? Безобразие». Историки считают, что эпиграммы на себя Сталин не читал. Просто был возмущен тем, что арест с ним не согласовали. А Мандельштама в итоге отправили в ссылку, где он в знак благодарности написал уже совсем другие стихи, возвеличивающие Сталина.
Напомню, что Сталин писателей по-своему любил и покровительствовал им. Известны факты, когда вождь лично отвечал на их обращения (чего стоит одна только его переписка с Демьяном Бедным!), принимал литераторов и решал их бытовые и насущные проблемы. Бывали случаи, когда он их спасал от слишком рьяных чекистов. Истории с Мандельштамом, а позже со Львом Гумилёвым и Николаем Пуниным (после ареста которых Анна Ахматова написала письмо-прошение вождю, и тот приказал их отпустить) это наглядно подтверждают. Таким образом Сталин раз за разом демонстрировал великодушную лояльность к «заблуждающимся» деятелям культуры.
Но вернемся к Шиварову.
Друзья из творческих кругов знали, что он служит в органах госбезопасности, но о конкретных делах, которые он вел, даже не догадывались (отсюда и шок Галины Катанян при прочтении главы о Мандельштаме). К тому же во второй половине 1930-х годов Шиваров литературным направлением, похоже, уже не занимался. Снова забегая вперед, скажу, что одно из вмененных ему преступлений, цитирую: «В течение нескольких лет не поставил вопроса об аресте ни одного писателя при наличии серьезных оперативных данных об их антисоветской деятельности».
Как бы то ни было, на глазах друзей-литераторов разворачивалась трагедия вокруг самого Шиварова.
Вот как описывает происходившее с ним накануне ареста в воспоминаниях Галина Катанян:
После убийства Кирова Шиваров начал говорить, что хочет уйти с работы и заняться журналистикой. Мы удивлялись – почему, зачем? Он, конечно, знал, почему и зачем, это МЫ не знали. Лишь в 1937 году ему это удалось.
В 1937 году, утром, когда я еще лежу в постели, он входит ко мне в комнату в пальто и в шапке. Визит его для меня полная неожиданность, так как незадолго до этого он был переведен на работу в Свердловск, в газету.
– Что случилось, Николай?
Он вертит шапку в руках.
– Одна добрая душа сообщила мне, что видела ордер на мой арест. Пусть это сделают здесь, чтобы Люси не нужно было таскаться в Свердловск с передачами, – мрачно отвечает он.
Он взял с нее обещание приютить Владика в случае ареста Люси и попросить защиты у Фадеева. Шиваров отчаянно рассчитывал на писательскую солидарность, надеясь спасти ребенка от детдома.
Его арестовали через четыре дня. Люси оставили в покое. Когда я пришла к Фадееву и сказала о случившемся, он ответил:
– Арестован, значит, есть за что. Даром, без вины у нас не сажают.
Лицо его делается жестким. Губы сжимаются в узкий кружок. Ледяные, светлые глаза смотрят на меня в упор. Он перегибается ко мне через стол и очень отчетливо говорит:
– Не советую тебе вспоминать об этом.
Друзья недоумевали – в чем вина Христофорыча? А когда узнали о том, что он якобы был шпионом, не поверили. В ту пору шли массовые репрессии, под каток попадали сами сотрудники НКВД.
До сегодняшнего дня никто – говорю со всей ответственностью – не видел дело Шиварова. Оно рассекречено, хранится в Центральном архиве ФСБ в Москве. Закон позволяет потомкам репрессированных изучить их дела. Этим мы и воспользовались.
Обложка уголовного дела Николая Шиварова
Итак, дело № 287155 по обвинению Шиварова Николая Христофоровича.
Следствие начинается с… доноса. Причем от бывшей жены. Первая страница дела – это оперативная справка, в которой утверждается, что, согласно показаниям гражданки Гайкуни, бывшей супруги Шиварова, тот «находился в тесной связи с разоблаченным шпионом, бывшим сотрудником ОО ГУГБ Уманским». Финал документа категоричен:
Всеми имеющимися материалами Шиваров характеризуется как авантюрист, пробравшийся на территорию СССР с разведывательными целями. Прошу вашей санкции на арест.
Дата этой справки – 30 ноября 1937 года.
Софья Гайкуни (также известная как Люси) – врач-хирург клиники Второго Московского государственного университета. Больше в материалах дела она почти не упоминается. Возможно, чекистам нужен был лишь повод для ареста Шиварова и женщину использовали для этого. А может быть, это именно она привлекла к нему внимание репрессивной системы, которой в ту пору было все равно, кого «перемалывать». Кстати, судя по документам, Шиваров не был женат в Болгарии и не имел детей до приезда в СССР (как ошибочно утверждается в некоторых источниках в интернете).
В деле обнаруживается и другой документ – оперативная справка, составленная почти за три месяца до ареста, 19 августа 1937 года. Это доказывает, что скрытая «разработка» Шиварова велась задолго до официального взятия под стражу. В этой справке сообщается, будто чекист ранее имел связи с белогвардейцами, а после назначения наркомом Николая Ежова пытался выяснить, можно ли уехать в Испанию по линии Коминтерна (что авторы справки трактовали однозначно – как попытку побега).
Подобные обвинения выглядят надуманными и ничем не подкрепленными. Но все это происходило в период, когда руководители Шиварова уже были арестованы. Дошла очередь до него. И маховик запустился.
Передо мной ордер на арест и обыск в его квартире по адресу: Арбат, дом 43, квартира 2.
Обыск был проведен 25 декабря 1937 года. Присутствовал на нем только один гражданский – это был дворник.
Изъяли: паспорт, партийный билет, пистолет, фотокарточки (59 штук), письма, брошюру Бухарина (5 штук), облигации на сумму 5505 рублей, газеты и журналы на русском и болгарском языках.
В этот же день Шиварова арестовали.
В анкете арестованного в графе «Состав семьи» указано:
Жена – врач, зав. лабораторией глазной клиники, сын – 8 лет, учащийся.
Следствие началось.
Первым делом запросили сведения о его прибытии в СССР и аресте за незаконное пересечение границы в далеком 1920 году. Тогда были арестованы и брошены в тюрьму четыре человека, которые нелегально направлялись в СССР. Среди них находился и 23-летний гражданин Болгарии Шиваров. Всем четырем вменили шпионаж. Допросили. Протоколы тех допросов сохранились и прилагались к заключению «АзерЧК». Вот выдержка из него:
Гр-н Шиваров из Болгарии, студент, зарабатывающий себе пропитание музыкой, хорошо играет на скрипке. Желая ближе познакомиться с жителями советской России и продолжать образование (поскольку слышал, что советская власть заботится о студентах), выехал из Болгарии в Россию через Константинополь, Батум, Тифлис и на ст. Акстафа был задержан.
О других арестованных в заключении лаконично сообщалось: познакомились случайно в дороге, никаких связей между собой не имели:
На основании допросов видно, что эти граждане приехали в Россию не с контрреволюционными целями, а с целью пожить в свободной стране.
Из финальной части документа следовало, как именно революционная власть распорядилась судьбой нелегалов после освобождения:
Гр-на Шиварова, как скрипача и хорошо знакомого со сценическим искусством, направить в распоряжение Рабиса.
Рабис – это Всесоюзный профсоюз работников искусств. Другие задержанные тоже получили направления по специальности: к примеру, зубной врач попал в распоряжение Наркомздрава.
То есть, по сути, этот документ доказывал: да, Шиварова задержали в 1920 году за незаконное пересечение границы, подозревали в шпионаже, содержали в тюрьме, но следствие установило его полную невиновность.
Материалы дела
Причем практически сразу после этого он попал на работу в органы ЧК.
Биографическая справкаиз личного дела, выданная УФСБ по Свердловской области:
1915–1917 – учитель, г. Клисура, Болгария.
1918–1920 – студент университета, г. София.
С января по июль 1920 – скрипач оркестра Баку.
С ноября 1920 по ноябрь 1922 – сотрудник экспедиции «Крымцентропечать».
С января 1924 по ноябрь 1924 – заведующий Крымским Главлитом.
4 года – с 1920 по 1924 – студент Симферопольского университета.
Проходил службу в органах ОГПУ – НКВД с 15 декабря 1924 по 21 октября 1937 года.
Награды – пистолет «Коровин» (1931), боевое оружие в связи с 15-летием органов ВЧК – ОГПУ (1932).
Следствие стало выяснять, как часто общался Шиваров с родителями, живущими за рубежом. Оказалось, связь была только письменная и редкая – один раз в год.
В общем, как-то маловато для обвинений действующего сотрудника НКВД в шпионаже. Даже в эпоху репрессий нужны были хоть какие-то основания. Следствию помогли «признания» Шиварова, которые он давал под пытками (о чем сообщил потом).
Шиварова после ареста привезли на Лубянку (по иронии судьбы в этом здании у него когда-то был кабинет), а потом бросили в Бутырскую тюрьму… В квитанции, выданной в отделе по приему арестованных, указано: при себе имел зеленоватый шарф, чемоданчик, зубную пасту…
Всего через шесть дней после ареста, 31 декабря 1937 года, из тюрьмы Шиваров направил заявление на имя наркома внутренних дел СССР Ежова:
Заявляю, что я, быв. сотрудник НКВД Шиваров, являлся участником контрреволюционной организации, действовавшей в органах НКВД, в которую был вовлечен в 1935 году пом. нач. СПО ГУГБ Горбом М. Названная организация, возглавлявшаяся Ягодой, являлась отрядом контрреволюционной организации правых и своей практической контрреволюционной работой активно содействовала правым в подготовке свержения советской власти с целью последующей реставрации капитализма.
В арсенале средств борьбы этой организации против ВКП(б) был и террор против И. В. Сталина, Ворошилова, Кагановича, Молотова, Ежова и др. руководителей сов. власти. Важнейшей задачей контрреволюционной организации, действовавшей в органах НКВД, было парализовать оперативную работу советской разведки в деле борьбы с контрреволюцией. На меня, как на участника этой организации, было возложено парализовать борьбу с контрреволюцией в той отрасли, которой я ведал, – области литературы.
В этом заявлении Шиваров называет имена тех сотрудников НКВД, с кем был связан в этой своей «подрывной» работе.
В следующий раз допрос был уже через два дня. И все это, напомню, в новогодние праздники…
Показания Шиварова от 2 января 1938 года стоит привести более подробно. Они даны под пытками, и он от них потом откажется. И тем не менее благодаря им можно представить деятельность НКВД в «литературном направлении».
Из материалов дела Николая Шиварова
ИЗ ДОСЬЕ:
Георгий Молчанов – начальник Секретно-политического отдела ОГПУ – НКВД СССР. Расстрелян в 1937 году в возрасте 40 лет. Посмертно реабилитирован.
Михаил Горб (настоящее имя – Моисей Ройзман) – один из руководителей Иностранного отдела ОГПУ. Расстрелян в 1937 году «в особом порядке» в возрасте 43 лет. В реабилитации отказано.
Генрих Ягода – нарком внутренних дел СССР, первый в истории «генеральный комиссар государственной безопасности». Расстрелян в 1938 году в возрасте 46 лет. Признан не подлежащим реабилитации.
Итак, Шиваров в показаниях рассказывает о беседе с Горбом, которому он посетовал на плохое отношение Молчанова.
А Горб на это якобы ему пояснил:
«Как нач. отдела он (Молчанов) должен требовать от тебя активной ликвидации контрреволюционных групп среди литераторов. Но его личное мнение расходится с этим требованием, т. к. сам он смотрит на эти вещи иначе, он против активных мер в отношении враждебных элементов среди литераторов, и он уверен в том, что ты лично тоже неохотно идешь на принятие активных мер в борьбе с контрреволюционными литераторами. Как-то раз я тебе сказал, что тебе трудно работать среди литераторов потому, что ты лично слишком сросся с их средой. Молчанов это понимает, и это вполне его устраивает, поэтому он будет тебя держать. Может быть, ты думаешь, что личные отношения с отдельными писателями не исключают общение со всей писательской средой и что они тебя не связывают в отношении этой среды, но ты ошибаешься».
Ранее Горб поставил вопрос так: политика Ягоды и Молчанова в отношении литераторов и вообще интеллигенции – только частный случай их общеполитической линии, которая не только расходится с политическим курсом ЦК, но и крайне враждебна этому курсу. Он сказал мне: последовательно было бы, чтобы ты, который на своем участке работы оправдал практически политику Ягоды и Молчанова, признал правильность этой политики во всем ее объеме. Сделай то, что сделал в свое время и я, что сделали и многие другие из тех, с кем ты связан по работе.
И дальше интересный момент:
Должен сказать, что в силу объективных причин я не развернул особо значительную подрывную работу. Во-первых, в конце декабря 1935 г. я заболел скарлатиной и вернулся к работе только в середине марта 1936 г. После этого часто и подолгу болел, и в июне я ушел в отпуск, по возвращении оттуда обстановка в НКВД в связи с приходом Н. И. Ежова настолько изменилась, что малейшие попытки продолжать саботаж были бы разоблачены. В связи с этим я решил уйти из отдела на периферию, но Молчанов меня не пускал. Тогда Горб сказал мне, что он лично свяжется с представителями германской разведки, но что в связи с предстоящим его уходом из НКВД ввиду его болезни он бы хотел меня как (участника организации) работника НКВД связать с этим представителем разведки, а если почему-либо это окажется неудобным, то этот представитель сам лично свяжется со мной, сославшись на мой с Горбом разговор. Неизвестно, по каким причинам, но ни Горб не связал меня с представителем разведки, ни этот представитель лично ко мне не явился. Пока Горб еще работал в органах, я два или три раза бывал у него специально, чтобы рассказывать ему о настроениях среди писателей по тем агентурным материалам, которыми я располагал. Горб говорил, что эти материалы интересуют германскую разведку и что именно поэтому он и требует от меня эту информацию.
Таким образом, мною через Горба была установлена шпионская связь с германской разведкой.
Дополнительно о своей подрывной работе в органах НКВД, как участник контрреволюционной организации, должен сказать, что, ведя следствия по делам троцкистов и правых, я умышленно тормозил ведение этих дел, всем своим отношением к следствию давал арестованным понять, что я не стремлюсь добиться от них признаний в контрреволюционной деятельности. Конечно, говорить им об этом прямо я не решался, т. к. боялся, что кто-либо из арестованных мог бы разоблачить меня.
Попробую резюмировать. Шиварова арестовали уже после того, как были расстреляны его непосредственные начальники – Ягода, Горб и Молчанов. Его показания уже никак не могли повлиять на их судьбу. Его «убрали», вероятно, в рамках кампании по зачистке прежней команды руководства ЧК.
В деле есть показания и от 4 января.
В них, по сути, повторяется все то, что Шиваров говорил раньше. Но появляются новые «факты»: якобы его завербовала болгарская охранка и он взял на себя обязательства в ее интересах (шпионить).
Про свою «подрывную» работу говорит так:
Шла в соответствии и во исполнение установок, данных мне Ильюшенко и Горбом. Я ориентировал агентуру на фиксации отдельных мнений писателей по различным событиям, причем загружал агентуру заданиями по фиксации откликов на события преимущественно профессионального литературного характера.
Летом 1936 г. мне была дана группа арестованных по террористическому делу «Шабалкинской группы» красных профессоров. Я так намеренно вяло, не используя имеющиеся в моем распоряжении средства и материалы, вел следствие, что подследственным должно было стать ясно, что я как следователь не изобличал их и не стремился их изобличать, а прикрываю их. Если я прямо не говорил об этом подследственным, то это было потому, что я рисковал быть разоблаченным самими подследственными.
В результате группа эта была дана другому следователю, а я был выключен из списка следователей, ведущих дела по троцкистам.
Итак, суть этих признаний – Шиваров говорит, что покрывал антисоветских писателей. То есть он заявляет, что эти писатели, во-первых, были врагами, во-вторых, он сам как часть вражеской группы помогал им уходить от ответственности.
Вплоть до марта больше допросов не было. Шиварова оставили в покое. Судя по следующему допросу, следствие больше не интересовала его «контрреволюционная деятельность». Может быть, помогло чье-то заступничество?
Протокол допроса от 10 марта 1938 года
Вопрос. Подтверждаете ли вы ранее данные вами показания от 31 декабря 1937 года и 2 и 4 января 1938 года?
Ответ. Нет, не подтверждаю. Данные мною показания от 31 декабря 1937 года и 2 и 4 января 1938 года являются самооговором. Я шпионской деятельностью не занимался и участником антисоветской правотроцкистской организации не состоял и не состою.
Записано с моих слов верно и мною прочитано, в чем и расписываюсь.
Ник. Шиваров.
Но отпускать Шиварова следствие все же не намерено. Потому следователь пытается найти хоть что-то, что ему можно вменить.
Протокол допроса от 20 апреля 1938 года
Приведу его как можно более полно, поскольку в нем Шиваров подробно рассказывает свою биографию. И есть основания полагать, что как раз эти показания – самые достоверные.
Вопрос следователя. Где вы находились в 1917 году?
Ответ Шиварова. До 1917 года мая месяца проживал в Болгарии в гор. Карлово, причем предшествующие полтора года я учительствовал в разных школах Карловского уезда. В мае 1917 года я был призван в болгарскую армию – в Софийский крепостной артиллерийский полк, 1 июня 1917 года был переведен в артиллерийскую школу прапорщиков, но через две недели заболел и пролежал до июля 1918 года, когда после выздоровления был направлен в нестроевую школу прапорщиков запаса. В ноябре 1918 года в связи с окончанием войны был демобилизован.
Вопрос. Что вы делали в Болгарии после демобилизации вас из армии?
Ответ. После демобилизации остался проживать в Софии, зарабатывая на жизнь как скрипач, работал в театре, формально же числился студентом (с целью освобождения от военной службы), основное мое занятие была литература.
Вопрос. Когда вы уехали из Болгарии?
Ответ. В конце октября 1920 года я поехал из Болгарии в Турцию, Константинополь.
Вопрос. Что побудило вас уехать из Болгарии?
Ответ. Хотел поехать в РСФСР.
Вопрос. Что вы делали в Константинополе?
Ответ. В Константинополе я дожидался возможности нелегального переезда в РСФСР, зарабатывая на жизнь как музыкант в кафе и в одном симфоническом оркестре.
Вопрос. Когда вы прибыли в Советский Союз и каким путем?
Ответ. В декабре 1920 года я нелегально на итальянском пароходе «Ференц Кирали» прибыл в Батум и обратился в советское консульство за визой, там мне объяснили, что мне как иностранному подданному консульство не правомочно выдать визу, и посоветовали обратиться в Советскую военно-дипломатическую миссию в Тифлисе. Немедленно по прибытии в Тифлис я направился в Советскую военно-дипломатическую миссию, но так как это был поздний час – вечером, мне предложили явиться на следующий день и направили в советское общежитие в Нафтлуги. По дороге в общежитие, после выхода из Советской миссии, я был арестован меньшевистским особым отрядом и заключен в тюрьму.
В начале января 1921 года я был выслан меньшевистским правительством Грузии на Азербайджанскую границу.
На Азербайджанской границе я явился в особый отдел 9-й или 11-й армии, где после допроса и заполнения анкет был задержан и через несколько дней направлен в г. Баку в Азербайджанскую ЧК.
После ряда допросов я был освобожден 9 марта 1921 года и сразу же стал работать в советских учреждениях…
Вопрос. Чем занимались ваши родители?
Ответ. Отец мой – Шиваров Христо Генов работал всю жизнь телеграфистом, мать – домашняя хозяйка.
Вопрос. Кто из ваших родственников проживает в настоящее время за границей?
Ответ. В Болгарии в настоящее время проживают мои родители – отец и мать в гор. Карлово, там же проживает моя старшая сестра…
Вопрос. Вы поддерживали связь с вашими родственниками?
Ответ. До 1923 года я связи с родителями не имел. С 1923 года до 1934 года изредка переписывался с отцом, а через него с братом и сестрами. Переписку я поддерживал с разрешения руководства того отдела, где я работал.
Вопрос. Привлекались ли вы к ответственности за время нахождения в Советском Союзе?
Ответ. Кроме изложенного случая моего ареста после отправки меня меньшевистским правительством Грузии в Азербайджан, я больше никогда и ни к какой уголовной ответственности не привлекался.
Вопрос. В чем вы обвинялись Азербайджанской ЧК в 1921 году?
Ответ. Я был задержан для выяснения личности, никакого обвинения мне предъявлено не было.
…Вопрос. Какое отношение имела ваша жена к генералу Холщевникову?
Ответ. Генерал Холщевников является родным дядей моей жены. Необходимо отметить, что Холщевников, будучи губернатором в г. Чите, за отказ принять репрессивные меры против совета рабочих был осужден и 1 год просидел в крепости, но впоследствии по ходатайству родственников был освобожден. В белой армии не служил, за что подвергался репрессиям со стороны Врангеля. С приходом Красной Армии в Крым был назначен на ответственную военную работу в Севастопольской крепости. Умер в 1923 году как персональный пенсионер.
Вопрос. Какие у вас лично взаимоотношения были с генералом Холщевниковым?
Ответ. Личных взаимоотношений у меня с ним не было. О самом факте родства моей жены с генералом Холщевниковым указано во всех моих документах.
В конечном итоге Шиваров признал себя виновным только в том, что нелегально пересек границу СССР в 1920 году.
4 июня 1938 года Особое совещание при народном комиссаре внутренних дел СССР постановило: Шиварова как социально опасного элемента заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на пять лет. Это можно было бы назвать великой удачей с учетом того, что стало с начальниками Шиварова.
Выписка из протокола
Шиварова отправили отбывать наказание в лагерь, который располагался на станции Вандыш (Архангельская область).
Из справки, которую выдали внучке в архиве УФСИН по Архангельской области:
26 июня 1938 года прибыл в эвакопункт поселка Няндома
17 июля 1938 – поселок Ерцево
4 декабря 1939 – эвакопункт
2 января 1940 – поселок Вандыш
Из лагеря Шиваров подал жалобу о пересмотре его дела. В ней он указал, что под влиянием физических методов воздействия был вынужден подписать ложные материалы следствия…
Ему отказали.
Я, оперуполномоченный 3 отделения секретариата особого совещания НКВД СССР, сержант госбезопасности, рассмотрел архивно-следственное дело Шиварова в связи с поданной им жалобой о пересмотре… Полагаю жалобу оставить без удовлетворения.
Сержант пришел к такому выводу на основании четырех фактов:
