Текст книги "Преступления, в которые трудно поверить: Резонансные дела из архивов судов и спецслужб"

Автор книги: Ева Меркачёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Преступления, в которые трудно поверить: Резонансные дела из архивов судов и спецслужб
Ева Михайловна Меркачёва

От автора

Эта книга – продолжение «Громких дел» и «Чисто российского преступления».

В ней описаны знаковые для истории России преступления, в реальность которых не всегда легко поверить.

Как и прежде, основой для моего исследования стали подлинники материалов уголовных дел. Большинство из них я изучала в архивах судов. В свое время мой проект по исследованию дел прошлых лет был поддержан Судебным департаментом при Верховном суде РФ, а издание первой книги было одобрено решением выездной комиссии Совета судей России. К слову, идею подхватили пресс-службы судов и сами стали публиковать исторические хроники. Получилось так, что мой проект вдохновил Фемиду на изучение собственной истории, чему я очень рада.

Немного деталей. Материалы дела в отношении устроившего теракт на Красной площади Савелия Дмитриева и дело в отношении сына Сталина Василия мне удалось изучить благодаря председателю Верховного суда РФ Вячеславу Лебедеву. Дело Василия Сталина, кажется, видели всего два журналиста: моя коллега Марина Гриднева, ставшая потом генералом Генпрокуратуры РФ, и я. Мне повезло пообщаться с ветераном ФСИН, который был охранником Сталина во Владимирском централе.

Тут стоит сделать отступление. В тюрьме даже у самых молчаливых развязывается язык. Они начинают вспоминать старую обиду-боль и проявляют им самим неизвестные черты характера, потому что тюрьма сильных делает сильнее, а слабых убивает. Что она сделала с сыном Сталина? Надеюсь, вы найдете ответ, прочитав соответствующую главу.

В книге также использованы уникальные архивные документы, которые мне удалось разыскать в Центральном архиве ФСБ РФ и Государственном архиве РФ.

Дело «главного цензора СССР», следователя НКВД (в прошлом болгарского журналиста и скрипача) Николая Шиварова по обвинению в шпионаже мы изучали на Лубянке вместе с его внучкой Екатериной Шиваровой. И мы, кажется, были первыми гражданскими, кто листал эти вековые страницы. Это дело почти личное, поскольку в «МК», где я работаю много лет, трудился Осип Мандельштам. Шиваров вел первое уголовное дело в отношении поэта по обвинению в написании антисоветского пасквиля (знаменитого стихотворения «Мы живем, под собою не чуя страны…»). А внучка Шиварова спустя годы стала сотрудницей «МК». Круг замкнулся. Неожиданным было прочитать, что вменялось Шиварову. Цитирую: «В течение нескольких лет не поставил вопроса об аресте ни одного писателя при наличии серьезных оперативных данных об их антисоветской деятельности».

В архиве ФСБ я изучала и дело Дмитрия Быстролётова – легендарного советского разведчика-нелегала. Его личность поражала масштабом и разнообразием дарований: он владел 22 языками, имел докторские степени по медицине и праву, писал стихи, прозу и картины. На пике своей блестящей карьеры этот мастер перевоплощений пал жертвой сталинских репрессий: его обвинили в шпионаже. Как оказалось, изначально доносы на него писали из зависти и желания отобрать недвижимость. Почти 16 лет разведчик провел в лагерях. Он не сломался, выжил и впоследствии добился полной реабилитации. Его внук передал мне уникальные фотографии. К сведению, он издал книги деда (в том числе «Пир бессмертных»), о чем широкая общественность не знает. Очень рекомендую вам их прочитать.

Многие сведения, которые вы найдете на страницах моей новой книги, нигде ранее не публиковались. И это при том, что на ее страницах оживут имена, без преувеличения известные каждому: Пушкин, Киров, Ленин, Сталин, Павлик Морозов…

Особое место в исследовании занимает глава об Александре Пушкине. Общество никогда не примирится с безвременной гибелью поэта, и неослабевающий интерес к деталям его роковой дуэли – лучшее тому подтверждение. Вы узнаете, за что великого поэта судили посмертно, почему приговоренный к расстрелу Дантес избежал казни и какие тайны скрывали материалы военно-судного дела. Несколько лет назад эксперты-криминалисты смогли получить образцы крови раненого Пушкина, и мне посчастливилось стать первой из журналистов, кто увидел результаты этой экспертизы. Тогда в шутку даже возник вопрос: возможно ли с привлечением современных технологий клонировать поэта? Наука, вероятно, способна на подобное, но в таком случае надо было бы клонировать и няню, и преподавателей лицея, где Пушкин учился, и еще многих-многих, кто был рядом с ним и оказал на становление его личности огромное влияние.

Но это далеко не все исторические сенсации.

К примеру, материалы дела об убийстве Кирова раскрывают шокирующие подробности: видный партийный деятель был убит в комнате отдыха во время интимной встречи с женщиной. А в архивных документах об убийцах «пионера № 1» Павлика Морозова обнаружилось железное алиби его обвиненных родственников. Более того, вскрылся поразительный факт: сам Павлик никогда не состоял в пионерской организации, а его отец, вероятно, вообще не привлекался к уголовной ответственности.

Традиционно я включила в книгу исследование работы самой судебной системы. Канонизация судьи Михаила Трубникова происходила фактически на моих глазах. Благодаря председателю Вологодского областного суда Игорю Трофимову была написана икона первого на Руси святого судьи.

В книге также есть часть, в которой описаны преступления, происходившие в буквальном смысле в небе, что само по себе показалось мне неожиданным.

Наконец, последняя часть – о маньяках. Она не повторяет мое исследование «Я иду искать», посвященное советским и российским маньякам. В этой части материалы уголовных дел, которые не вошли в мое первое исследование как раз потому, что они были нестандартными. К примеру, это история о том, как один маньяк убил другого. В этой части будут материалы дела, заведенного в отношении известного историка, краеведа, переводчика и журналиста Анатолия Москвина, делавшего куклы из трупов детей. На момент сдачи этой книги в типографию он находился в психиатрической больнице, несмотря на его протесты и просьбы общественности.

И напоследок.

Одни герои этих историй стали жертвами обстоятельств (попали в водоворот жестоких событий своей эпохи и стали орудием в руках самого Провидения). Другие шли на поводу у собственных заблуждений (среди которых вера в то, что насилием можно решить все). Третьи совершали преступления потому, что хотели денег и славы за счет кого-то (как говорил мудрец, «питались мертвечиной»).

Зачастую в основе преступного поведения лежат страх и невежество. Дай Бог, чтобы эта книга помогла всем нам хотя бы немного развеять их.

Слово эксперта

Обращение к истории вообще и к летописи уголовной юстиции в частности – шаг всегда полезный и важный. Изучение прошлого служит ключом к пониманию настоящего и позволяет предвидеть будущее. Недаром еще в XIX веке в юриспруденции сформировалось особое научное направление – историческая школа русского уголовного права, ратовавшая за самобытность национального законодательства.

Сегодня на стыке дисциплин складывается новая область юридической науки – правовая археология. Она предполагает детальную историческую реконструкцию и анализ важных уголовных дел. Успешный опыт такой реконструкции автор книги демонстрирует на примере «Мултанского дела», которое в силу ряда обстоятельств в свое время получило широчайшую известность.

Обращение к конкретным уголовным делам прошлого не только обогащает наши знания о правоприменительной деятельности следственных органов и суда, о «жизни» уголовного и уголовно-процессуального закона, об истоках ряда институтов или положений законодательства, но и формирует представления о российской дореволюционной юстиции, деятельности следователей, прокуроров и адвокатов, правовой психологии и правосознании как юристов, так и обывателей.

Для читателя, не являющегося юристом, это может быть интересно еще и потому, что все публикуемые дела имеют остросюжетный характер, содержат определенную интригу, раскрывают сложные жизненные перипетии, психологические коллизии и тонкие взаимоотношения людей (может быть, поэтому так любимы произведения Достоевского).

Александр Чучаев,

доктор юридических наук, профессор, заведующий сектором Института государства и права РАН

Часть I
«Дело века»

Глава 1
Убийство Пушкина: по кровавым следам

СПРАВКА:

27 января 1837 года на Черной речке состоялась дуэль Александра Пушкина и Дантеса. Дантес выстрелил первым и тяжело ранил поэта. Пушкин скончался через два дня в возрасте 37 лет.

Этому делу почти два века. Покрытое пылью времен, затянутое паутиной тайны… Впрочем, многие считают, что никакой тайны тут нет. Они уверены, что Пушкин стрелялся на дуэли из-за Натальи Николаевны, которую винил в измене. А ведь именно его заклятые враги хотели, чтобы все так думали. Выходит, они победили? Российские ученые доказали, что нет. Они воспроизвели события последних дней жизни поэта. Более того, выяснили даже группу крови гения и сделали анализ его волос. Юристы изучили материалы судебного дела о дуэли Пушкина и восстановили картину процесса, в ходе которого судили не только Дантеса, но и – посмертно – самого поэта, ведь дуэли в те времена были вне закона.

Пушкинский диван

А началось все с дивана. Того самого, что стоял в кабинете петербургской квартиры Пушкина на Мойке, где поэт работал над своими произведениями. Именно на этот диван положили раненого гения, когда принесли после дуэли, и на нем же спустя двое суток остановилось его сердце.

Кабинет Пушкина, куда принесли раненого поэта.

В правой части – диван, пропитанный кровью умирающего

И вот ученые заявили, что смогли выделить из дивана следы крови Пушкина.

Помню, как помчалась (другого слова не подобрать) из Москвы в Санкт-Петербург, чтобы увидеть этот уникальный экспонат.

– Диван принадлежит Эрмитажу, – объяснила Галина Седова, заведующая Мемориальным музеем-квартирой А. С. Пушкина на Мойке, один из ведущих пушкинистов России. – Его передали нам на временное хранение, когда делалась новая экспозиция кабинета поэта. А передали потому, что существовала, как говорят музейщики и криминалисты, легенда. Согласно ей, ученый секретарь Эрмитажа Марк Философов привез диван из имения своих родителей. Вот все, что мы знали. Все последние годы я искала в архивах подтверждения тому, что диван действительно принадлежал Пушкину. И нашла! Мне удалось выяснить, что Наталья Николаевна, когда стала вдовой, раздавала вещи супруга близким и друзьям. Своего дома у нее не было, она сначала жила в имении родителей, потом в Петербурге снимала квартиру, и возить с собой все имущество она просто не могла. Мы знаем, что, к примеру, эти трость, курительная трубка, перо, часы, графин рубинового стекла точно пушкинские, знаем, откуда они. Но вот с диваном все было по-другому. Наталья Николаевна предлагала его Жуковскому, Нащокину, кому-то еще. Но все побаивались этой реликвии, говорили, что диван со следами крови. И так получилось, что его никто не взял. Вдова увезла его в Михайловское в 1841 году. Когда младший сын Григорий, уже будучи взрослым, покидал село, уезжая к своей жене в поместье под Вильнюс, он тоже стал раздавать вещи. И диван отдал сестре жены, которая была замужем за Философовым. Его сын Марк и был ученым секретарем Эрмитажа.

Итак, теперь все сходилось. Однако, осматривая диван, ученые поняли, что кожа на нем от времени потрескалась и начала осыпаться. Прежде чем начать реставрацию предмета, музейщики решились на смелый шаг – попытаться обнаружить следы крови и взять ее на анализ. Никто из криминалистов не брался за это безнадежное расследование – ведь прошло почти два века! Рискнул пойти на эксперимент лишь заместитель начальника Ленинградского областного бюро судмедэкспертизы профессор Юрий Молин.

Юрий Александрович тогда сказал: «Если Богу угодно, мы что-то найдем». А Седова уточнила: «Если Пушкину угодно». Галина Михайловна изначально считала, что отрицательный результат тоже результат, и рассуждала так: «Пусть крови не обнаружат, но я хотя бы со спокойной душой отдам диван на реставрацию».

Хотя, конечно, все надеялись на чудо. Если бы нашли следы и доказали, что кровь именно Пушкина, тогда даже у скептиков отпали бы все сомнения. Можно было бы сравнить эту кровь с образцами той, что есть на жилете. Точно известно, что это тот самый жилет поэта, который Наталья Николаевна отдала Петру Вяземскому, и князь долгие годы хранил его в Остафьеве в специальной витрине.

Галина Михайловна показывает жилет. Видно, что реликвия хранит следы частой носки – на ткани заметны заломы и потертости, ведь поэт часто надевал эту вещь. Но главное – на сукне до сих пор различимы пятна крови. Именно этот жилет стал главным объектом исследования для криминалистов.

– Когда мы начали делать «компрессы», чтобы извлечь драгоценный биологический материал, у нас сразу ничего не получилось, – говорит Молин. – Обычно для процедуры достаточно нескольких часов. А тут только через сутки и лишь с помощью груза удалось извлечь клетки крови. Я потом попытался понять, почему так произошло. И вспомнил, что, когда открыли опечатанную витрину, где хранился пушкинский жилет (а она не открывалась бог знает сколько времени, ключи от нее есть только у заведующей, которая с ними фактически не расстается), я почувствовал запах дуста и нафталина. Вещь неоднократно обрабатывалась, чтобы ее не съели моль, различные жучки-паучки, которые любят натуральные ткани. А действие у дуста и нафталина универсально на любой живой белок – они его денатурируют, то есть полуразрушают. Наше счастье, что в глубоких слоях, в подкладке жилета (она из сатина), эритроциты все-таки сохранились. Мы смогли определить группу крови – вторая. Сложности были и с диваном. Когда я впервые осмотрел его, увидел, что большая часть поверхностного слоя сафьяна утрачена. Процент вероятности найти что-либо на такой поверхности стремится к нулю. Но оказалось, что в глубоких трещинах, куда не добирались моющие и дезинфицирующие средства, сохранилось то небольшое количество эритроцитов, которые мы смогли извлечь. Группа крови совпала с той, что идентифицировали на жилете. Это была победа!

Д. А. Белюкин. Картина «Смерть Пушкина». 1986

Интересно, что кровь криминалисты обнаружили лишь в одном из 27 произведенных смывов с поверхности дивана. Когда эксперты положили на диван бумажный манекен, повторявший контуры тела поэта, то увидели, что обнаруженное пятно точно совпадает с локализацией входного огнестрельного ранения. В этот момент все сомнения исследователей окончательно рассеялись.

– Было обильное кровотечение прямо на месте происшествия: когда он шел до саней, за ним тянулся кровавый след, – говорит Юрий Молин. – Сильно была окровавлена шинель. Много крови он потерял, пока его везли до дома. И наружное кровотечение не могли остановить, несмотря на применение холода (и местно, и внутрь ему давали), еще почти четыре часа, отчего диван в некоторых местах пропитался кровью. Прекратилось оно наконец поздней ночью.

Но прекратилось только наружное кровотечение, а внутреннее продолжалось.

У Пушкина была серьезная травма костей таза – многооскольчатый перелом. Врачи тогда ее диагностировать не смогли, поскольку не было рентгена. Повреждены оказались артерии и вены таза. Он уходил медленно от нараставшей кровопотери.

– Как быть с диваном?

– У меня лично отношение к нему почти не изменилось, – заверяет Седова. – Я всегда считала, что это пушкинский диван, и видела на нем только Александра Сергеевича. И за эти годы, что я храню музей, у нас проходило несколько съемок, где в роли поэта выступали и Безруков, и Караченцов, и другие известные актеры. Если артисту предстояло в кадре находиться рядом с диваном, то мы с мебели снимали подушку. Если же сцена требовала лечь – диван вообще выносили в детскую комнату, накрывали и огораживали. А вместо него ставили копию, сделанную на «Ленфильме». И никто не может сказать, что когда-либо сидел или лежал на подлинном пушкинском диване. Я этого никогда не позволяла ни себе, ни кому бы то ни было.

Когда удалось исследовать кровь Александра Сергеевича, музейщики были в таком восторге, что сразу же предложили криминалистам провести экспертизу сохранившихся локонов Пушкина.

Всего их в Музее-квартире на Мойке два. И один, вне всякого сомнения, пушкинский – он был срезан с головы поэта, лежавшего в гробу, и впоследствии бережно хранился у Ивана Тургенева. А вот происхождение другого локона, помещенного в изящную бронзовую урночку, долгое время оставалось неясным. Он другого тона, что заметно даже невооруженным глазом. В XIX веке урночка поступила в Пушкинский Дом, но как и от кого – неизвестно. Никакой исторической легенды вокруг нее не существовало. Единственная зацепка – гравировка на основании: «Память А. С. Пушкина».

– Обычно в таких случаях мы берем пучок волос и сжигаем его, – объясняет Юрий Александрович. – А потом пепел подвергаем спектральному анализу. Здесь же так поступить было невозможно. Нам выдали всего по десять волосков, сжигать которые было нельзя. Единственным помощником в этом деле для нас стал микроскоп. Мы просветлили образцы в спирте. Как известно, в стержне волоса находится пигмент, который обусловливает цвет. Локализация и характер этого пигмента подчиняются определенным биологическим закономерностям. И когда мы сравнили одну пробу волос с другой, то увидели, что расположение и форма гранул практически идентичны. Небольшие отличия укладываются в рамки особенностей разных зон головы. Мы уверены, что первый локон – его по просьбе Тургенева (ему в тот момент было всего 18 лет) за один золотой срезал лакей – с височной области, на границе с пушкинской бакенбардой. А второй, скорее всего, с затылочной области головы.

Посмертная маска поэта

В московском Музее А. С. Пушкина хранится третий локон, по легенде срезанный кем-то в те скорбные дни, когда с покойным гением прощался весь Петербург. Возникает закономерный вопрос: почему бы не подвергнуть экспертизе и эту реликвию, чтобы убедиться в ее подлинности?

– Мы знаем, что в те дни было срезано очень много локонов, – объясняет Галина Михайловна Седова. – Почитатели гения Пушкина хотели оставить себе память о нем. И потом некоторые даже возмущались, что поэт лежит в гробу сильно обстриженный.

Вокруг Пушкина до сих пор существует множество легенд. Некоторые из них уже удалось развенчать, в том числе с помощью криминалистов.

Виновата ли Наталья Николаевна в смерти Пушкина

– Всем известно обвинение, что Наталья Николаевна якобы виновата во всей этой истории, а причиной дуэли стал обычный любовный треугольник, – говорит Седова. – Действительно, первый ноябрьский конфликт 1836 года был косвенно связан с ее именем из-за анонимного пасквиля. А вот в январе 1837-го Пушкин самого Дантеса на дуэль не вызывал. Он написал оскорбительное письмо его приемному отцу, барону Геккерну. Долгое время считалось, будто Дантес пошел на поединок вместо барона, поскольку тот из-за своего пожилого возраста не мог в нем участвовать. На самом деле Геккерн вовсе не был престарелым – он был всего на семь лет старше Пушкина и вполне мог держать в руке пистолет. И его дипломатический сан не освобождал его от участия в поединках. Опытный дипломат просто сделал так, чтобы все общество думало: раз Дантес стреляется с Пушкиным, значит, дело в Наталье Николаевне. Конфликт же поэта был именно с Геккерном (Пушкин понял, что барон – вдохновитель пасквиля), который распускал о нем сплетни. Александр Сергеевич собирался расправиться с дипломатом, а заодно и со всей этой семейкой. Почему барон так ненавидел Пушкина? По многим причинам. В том числе потому, что Дантес был его любовником, но при этом Жорж одно время всерьез увлекся Натальей Николаевной. Геккерн хотел отвести от нее своего возлюбленного. К сожалению, версия барона Геккерна, что Пушкин якобы сам избрал Жоржа орудием своего ухода, столько десятилетий побеждала…

Галина Михайловна убеждена: последний год жизни Пушкина – это не время подведения итогов, а поиск способа нравственной победы. Известно, что своей приятельнице, навещавшей его накануне дуэли, поэт прямо сказал, что убьет Дантеса, после чего его сошлют в Михайловское. В этой ссылке он видел долгожданное освобождение от петербургской грязи и придворных обязанностей камер-юнкера.

– Многие до сих пор думают, что Пушкин неожиданно стал верующим человеком лишь перед лицом смерти, – добавляет Седова. – Дескать, всю жизнь он был атеистом, безбожником, а на пороге гибели вдруг осознал, что путь спасения – вера. Это далеко не так. Александр Сергеевич прекрасно знал священные тексты и цитировал их. Вера всегда присутствовала в нем как часть его внутренней культуры и мировоззрения.

Посмертный суд

Общественные деятели и политики не раз официально обращались к главе Следственного комитета РФ с просьбой или даже требованием заново расследовать причины дуэли и смерти поэта (дескать, Пушкин мог стать жертвой заговора) и пересмотреть историческое дело по «вновь открывшимся обстоятельствам».

СПРАВКА:

Дело о дуэли Александра Пушкина, повлекшей за собой его смерть, рассматривал военный суд сразу после трагедии. Некоторые историки предполагали, что он не мог быть справедливым, ведь судьи (гвардейские офицеры) в силу своей, выражаясь по-современному, «корпоративной» морали были на стороне Дантеса. Они якобы видели в Пушкине человека, затеявшего дуэль по причине своей неимоверной ревности, и потому вынесли фактически равный по суровости приговор обоим дуэлянтам (Пушкину – посмертно).

Однако всю правовую оценку этим требованиям уже давно дал один из авторов Уголовного кодекса РФ, выдающийся ученый-юрист Анатолий Наумов. Уверена, что лучшего эксперта по делу об убийстве Пушкина в стране нет. Анатолий Валентинович посвятил много лет скрупулезному исследованию материалов следствия и документов суда.

– Следствие и суд велись над умершим поэтом (ведь дуэли были запрещены законодательством), его секундантом Данзасом и дуэльным противником Дантесом, – разъясняет Наумов. – Секунданту Дантеса – чиновнику французского посольства виконту д'Аршиаку – удалось избежать судебного преследования лишь потому, что сразу же после поединка, справедливо опасаясь тяжких для себя последствий, он уехал из России во Францию. В материалах дела отсутствует специальное решение суда о принятии мер пресечения к Дантесу и Данзасу. Однако из документов вытекает, что Дантес формально должен был находиться под арестом непосредственно в полку, но ввиду легкого ранения в правую руку оставался в своей квартире. Данзас же содержался на гауптвахте по месту своей службы.

Судопроизводство осуществлялось в соответствии с законодательством России первой половины XIX века. О следствии и суде мы говорим условно, так как процесс по данному делу объединял следствие и суд. Члены комиссии фактически совмещали в себе обязанности следователей, обвинителей, защитников и собственно судей – они собирали доказательства и сами же выносили приговор.

– Роковая дуэль состоялась 27 января 1837 года. А когда начался процесс?

– Уже на следующий день, 28 января, командир Отдельного гвардейского корпуса генерал-лейтенант Бистром рапортом уведомил Николая I о случившейся дуэли и ее результате. Сделано это было, как требовалось, через военного министра А. И. Чернышёва.

29 января министр объявил Бистрому резолюцию императора, повелевшего судить военным судом как дуэлянтов Пушкина и Дантеса, так и всех прикосновенных к делу, включая секундантов.

Во исполнение этого повеления была создана Военно-судная комиссия из офицеров лейб-гвардии Конного полка Отдельного гвардейского корпуса. Ее председателем назначили флигель-адъютанта полковника Бреверна, а членами комиссии – представителей той же части: ротмистра, штабс-ротмистра, двух поручиков и двух корнетов. Делопроизводство поручили аудитору 13-го класса Маслову. Все они были типичными представителями гвардейского офицерского корпуса – не лучше и не хуже других, ничем себя особенно не проявившими.

Такой порядок полностью соответствовал нормам и правилам, которые заложил еще Петр I в своем известном Воинском уставе. Это касалось в том числе и разбирательств о дуэлях.

Вы спросите – зачем нужен был аудитор? Петр понимал, что силами одних только офицеров в таком процессе обойтись нельзя, и предусмотрел в составе комиссии фигуру человека, сведущего в праве. Аудиторы отвечали за то, чтобы вынесенное решение полностью соответствовало законам. Ответственность на них лежала огромная, а вот прав по сравнению с офицерами-судьями было мало. Еще в петровском «Кратком изображении процессов» строго предписывалось, что аудиторы «при суде голосу в приговорах не имеют, чего ради оных при судейском столе и не сажают, но обыкновенно при особливом столе купно с секретарем или протоколистом».

2 февраля был назначен следователь по делу – полковник Конного полка Галахов. Он провел первичную работу по горячим следам.

На следующий день, 3 февраля, состоялось первое заседание Военно-судной комиссии. Еще раз подчеркну: вся эта процедура строго следовала принятой тогда юридической практике по делам о дуэлях. Необычным здесь было лишь то, что одним из подсудимых дуэлянтов оказался величайший поэт.

– Расскажите, как проходили следственные действия, в чем они заключались и сколько длились?

– В основном это были допросы. 3 февраля следователь Галахов произвел первые допросы Данзаса и Дантеса. А 6 февраля они предстали перед судом. Судей интересовал главный вопрос – причины и обстоятельства дуэли.

Дантес во всем обвинял поэта. В своих показаниях он, в частности, утверждал (цитирую): «В ноябре 1836 года получил я словесный и беспричинный камергера Пушкина вызов на дуэль, который мной был принят. Спустя же некоторое время камергер Пушкин без всякого со мной объяснения словесно просил нидерландского посланника барона Д'Геккерна передать мне, что вызов свой он уничтожает и что в письме моему секунданту Д'Аршиаку объяснял, что он ошибся в поведении моем и что он более еще находит оно благородным».

И далее: «Генваря 26-го нидерландский посланник барон Геккерн получил от камергера Пушкина оскорбительное письмо, касающееся до моей чести, которое якобы он не адресовал на мое имя единственно потому, что считает меня подлецом и слишком низким». Нас, конечно же, более всего интересует правдивость его показаний о событиях, предшествовавших дуэли. И то, как военный суд отнесся к ним – согласился с ними или отверг.

– На этом этапе хорошо бы вспомнить подоплеку конфликта между Пушкиным и Дантесом. Какова была истинная, а не формальная причина их противостояния?

– В 1836 году назойливые и откровенные ухаживания Дантеса за женой Пушкина привлекли внимание петербургского высшего общества и породили массу толков в столичных салонах. Встречаться с Натальей Николаевной Дантес мог только на светских балах и в домах близких поэту людей (в первую очередь Карамзиных и Вяземских), куда он был вхож.

4 ноября 1836 года Пушкин получил по почте гнусный анонимный пасквиль – «диплом рогоносца» с издевательскими намеками в адрес поэта и его жены. С этого момента для него начались мучительные дни. Произошло тяжелое объяснение с женой. По словам князя Вяземского, «эти письма… заставили невинную, в сущности, жену признаться в легкомыслии и ветрености, которые побуждали ее относиться снисходительно к навязчивым ухаживаниям молодого Геккерна [Дантеса]… Пушкин был тронут ее доверием, раскаянием, но, обладая горячим и страстным характером, не смог отнестись хладнокровно к положению, в которое он с женой был поставлен».

Положение оказалось еще более невыносимым, когда поэт узнал, что точно такие же анонимные послания получили люди из его близкого окружения: Карамзины, Виельгорские, Сологуб, Хитрово и братья Россет. При этом у Пушкина не было уверенности в том, что адресатами не оказались и другие его знакомые. Для него супружеская верность Натальи Николаевны была очевидной, но дворянская честь требовала решительных действий, и в тот же день он отправил Дантесу вызов на дуэль. Так в действительности обстояло дело с тем, что сам Дантес позже назвал в показаниях «беспричинным вызовом».

– Суд в итоге установил истинные причины вызова на дуэль?

– Со слов Дантеса, этот вызов был лишь плодом воображения болезненно ревнивого Пушкина. Подсудимый утверждал, что поэт одумался и сам признал благородство своего соперника. Разумеется, эти показания были далеки от искренности. Сегодня мы понимаем, что они во многом являлись ложными, хотя Дантес и пытался выстроить их на внешне правдоподобной основе.

– Внешняя правдоподобность заключалась в том, что Пушкин действительно взял свой вызов назад и подтвердил это письменно. Однако причины и обстоятельства этого шага были совершенно иными.

– После пушкинского вызова первая просьба о мире поступила как раз от противников. Геккерн-старший был ошеломлен, поскольку понимал: неизбежный скандал вокруг дуэли разрушит как его собственную дипломатическую карьеру, так и будущее его приемного сына. Как опытный дипломат, он сразу определил главную задачу – любой ценой добиться отсрочки поединка. Вначале поэт оставался непоколебим, но хитрому барону Геккерну все-таки удалось смягчить его гнев, и Александр Сергеевич согласился отложить дуэль на две недели.

В улаживании конфликта активное участие принял Василий Жуковский. При очередной встрече с Геккерном поэт услышал от него новость: оказывается, Дантес намерен жениться на Екатерине Гончаровой (старшей сестре Натальи Николаевны). Хитрый дипломат говорил примерно так: теперь, после принятого вызова, Дантес не может просить руки Екатерины, так как этот шаг сочтут трусостью и попыткой избежать дуэли. Другое дело, если Пушкин отзовет свой вызов. В таком случае Дантес немедленно сделает предложение, честь обоих соперников будет спасена, а дуэль отменится сама собой. Жуковский признал доводы посланника убедительными и вновь поехал на Мойку, надеясь склонить Александра Сергеевича к примирению.

Однако Пушкин был совсем другого мнения. Он разгадал коварство и низость поведения обоих Геккернов. Поэта привело в бешенство стремление врагов убедить его в том, будто Дантес давно влюблен в Екатерину. Александр Сергеевич прекрасно понимал: этот маневр его противники изобрели лишь для того, чтобы избежать дуэли.

Между тем свадьба Дантеса с Екатериной состоялась. Однако вскоре новоиспеченный супруг вновь принялся ухаживать за женой Пушкина. Графиня Дарья Фикельмон писала по этому поводу в своем дневнике: «Вскоре Дантес, хотя и женатый, возобновил свои прежние ухаживания, свое прежнее преследование».

Сохранились свидетельства, что особо вызывающе Дантес вел себя по отношению к Наталье Николаевне 23 января 1837 года на балу у Воронцовых. Фикельмон сделала в те дни примечательную запись об этом вечере: «Он так скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намеками, что все ужаснулись, и с тех пор Пушкин принял окончательное решение».

– Что стало одним из главных доказательств в материалах дела?

– Письмо. 25 января Пушкин направил нидерландскому посланнику настолько оскорбительное письмо, что на этот раз враги уже не могли уклониться от поединка. Так, факты опровергают и ложь Дантеса относительно его якобы учтивого по отношению к поэту поведения.

Напротив, допрошенный почти одновременно с Дантесом секундант поэта Константин Данзас совсем по-другому объяснил поведение Геккернов и их роль в трагической развязке. В его официальных показаниях отмечалось: «Геккерн даже после свадьбы не переставал дерзким обращением с женой его… давать повод к усилению мнения, поносительного как для его чести, так и для чести его жены». Эта формулировка в итоге была зафиксирована в материалах следствия и легла в основу многих официальных документов дела.

12 февраля состоялся четвертый допрос Дантеса. Уже по формулировкам вопросов, которые Военно-судная комиссия задавала подсудимому, становится ясно: судьи уделили самое пристальное внимание показаниям Данзаса. По сути, комиссия подробно разбирала версию о том, что именно вызывающее поведение молодого кавалергарда спровоцировало роковой вызов со стороны Пушкина.

Прошло всего лишь 10 дней с начала работы комиссии, а следователи уже фактически приняли версию секунданта поэта. Очевидным подтверждением тому служит едва ли не дословное совпадение вопросов, которые Военно-судная комиссия задавала Дантесу, с формулировками из предыдущего допроса Данзаса. Следствие приближалось к концу: собранных материалов было вполне достаточно для вынесения приговора.

– Были ли все-таки какие-то пробелы в следственных действиях?

– Да, были. Например, аудитор Маслов категорически не согласился с поспешным закрытием дела. Он подал официальный рапорт в Военно-судную комиссию с требованием вызвать на допрос Наталью Николаевну. Однако члены комиссии, изучив документ, вынесли отказное определение: «О заслушивании в комиссии рапорта аудитора Маслова о том, что он считает неизлишним потребовать от вдовы камергерши Пушкиной некоторые объяснения. А как комиссия при слушании вчерашнего числа дела имела оные в виду и нашла дело довольно ясным, то – дабы без причин не оскорблять г-жу Пушкину требованием изложенных в рапорте аудитора Маслова объяснений – определила: приобщив помянутый рапорт к делу, привести оное к окончанию…»

– Чего именно хотел аудитор и почему?

– Свои требования он изложил в трех пунктах. Он настаивал на том, чтобы официально спросить у вдовы:

1. «Не известно ли ей, какие безымянные письма получил покойный муж, которые вынудили его написать… к нидерландскому посланнику барону Геккерну оскорбительное письмо, послужившее, как по делу видно, причиною дуэли…»

2. «Какие подсудимый Геккерн [Дантес], как он сам сознался, писал к ней письма или записки… и где все сии бумаги ныне находятся…»

3. «Из письма умершего подсудимого Пушкина видно, что посланник барон Геккерн, когда сын его… по болезни был содержан дома, говорил жене Пушкина, что сын его умирает от любви к ней и [умолял] возвратить ему его [любовь], а после уже свадьбы… они, Геккерны… давали повод к усилению поносительного для чести Пушкиных мнения».

Аудитор Маслов резюмирует свой рапорт следующим образом: «Посему я считал бы нужным о поведении господ Геккернов, в отношении обращения их с Пушкиной, взять от нее также объяснение. Если же Комиссии военного суда неблагоугодно будет истребовать от вдовы Пушкиной по вышеизложенным предметам объяснения, то я всепокорнейше прошу – дабы за упущение своей обязанности не подвергнуться мне ответственности – рапорт сей приобщить к делу для видимости высшего начальства».

Аудитор был достаточно опытным в юридических делах чиновником и профессионально указал на ряд упущений судебного следствия.

Во-первых, он был единственным, кто заметил, что в материалах отсутствует тот самый анонимный пасквиль («диплом рогоносца»), который послужил причиной всего конфликта.

Во-вторых, Маслов настойчиво обращал внимание коллег на то, что позднее Пушкин получал и другие оскорбительные анонимные письма, и пытался выяснить их происхождение.

В-третьих, аудитор, судя по всему, лично пришел к убеждению в виновности Дантеса, но был обеспокоен тем, достаточно ли улик собрано. Именно поэтому он предлагал конкретные способы сбора дополнительных доказательств, которые закрепили бы вину подсудимого, и так упорно настаивал на допросе вдовы поэта.

Кроме того, необходимо отметить стремление аудитора собрать убедительные доказательства вины старшего Геккерна, подчеркнув его сводническую и подстрекательскую роль в преддуэльных событиях. Не может не подкупить и то, что в своих выводах этот скромный судейский чиновник полностью исходил из позиции самого погибшего поэта, изложенной в его письме к нидерландскому посланнику.

Однако Военно-судная комиссия отклонила ходатайство Маслова, сославшись на две причины. Во-первых, по мнению судей, материалы дела были предельно ясны и без привлечения новых сведений. Во-вторых, члены комиссии заявили о нежелании причинять лишние моральные страдания вдове поэта.

Строго по закону аудитор, требовавший устранить пробелы в следствии, был абсолютно прав. Вопрос же о том, противоречил ли возможный допрос вдовы Пушкина нормам светской морали, – тема весьма деликатная. Забегая вперед, отметим: командующий Отдельным гвардейским корпусом генерал Бистром полностью солидаризировался с позицией скромного аудитора. А ведь Бистром входил в ближний круг самого императора и не понаслышке знал моральные принципы придворного общества.

– Каким был приговор?

– Дантеса приговорили к смертной казни через повешение. В отношении Пушкина суд постановил: «Надлежало бы назначить такое же наказание, но, как он уже умер, то суждение его за смертью прекратить».

Со смертной казнью вышла неувязка. С 1 января 1835 года вступил в силу Свод законов Российской империи 1832 года, и в соответствии с ним суд не мог в 1837 году приговорить кого-либо за дуэль к смертной казни. Это противоречило и сложившейся судебной практике.

Обычно за дуэль офицеров переводили из престижной столичной гвардии в армейские полки на периферию, например на Кавказ, либо подвергали кратковременному заключению в крепости. Достаточно вспомнить судьбу Михаила Лермонтова, которого за дуэли дважды отправляли в действующую армию на Кавказ. Убийца же самого Лермонтова, Николай Мартынов, впоследствии был приговорен всего к трем месяцам гауптвахты, а секунданты и вовсе оказались прощены. Так что смертный приговор объяснялся недостаточной профессиональной юридической компетенцией как аудитора, так и членов Военно-судной комиссии, что и было исправлено в решении ревизионной (по-современному «кассационной») инстанции по делу – определении Генерал-аудиториата (вынесен и подписан девятью генералами – членами этой судебной инстанции). Там наконец-то уточнено настоящее придворное звание поэта: камер-юнкер, а не камергер.

– Кстати, почему вообще в материалах военно-судного дела Пушкин изначально именуется камергером?

– Авторитет поэта в обществе был настолько велик, что для современников он казался фигурой гораздо более высокого ранга. Камергером его поначалу именовали не только судьи Конного полка, но и сам Дантес, и представители николаевского генералитета – включая командира корпуса и других высокопоставленных военачальников. А ведь все они были людьми, искушенными в вопросах придворного этикета и чинопроизводства.

И лишь генерал-аудитор 16 марта – то есть почти через месяц после вынесения приговора первой инстанцией – усомнился в столь высоком придворном звании поэта. В Придворную контору из Аудиторского департамента был направлен официальный запрос: «Какое имел звание умерший от полученной на дуэли раны Пушкин – камер-юнкера или камергера Двора его Императорского Величества?» В тот же день пришел ответ: «Умерший 29-го прошедшего генваря титулярный советник Александр Пушкин состоял при высочайшем дворе в звании камер-юнкера».

– И каким в итоге было решение Генерал-аудиториата?

– Лишение дворянского звания и разжалование в рядовые. На следующий день, 18 марта 1837 года, император Николай I утвердил это решение, начертав на документе следующую резолюцию: «Быть по сему, но рядового Геккерна, как не русского подданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты». Фактически монарх свел наказание для Дантеса к чисто символическому.

– Как воспринял свое осуждение Дантес?

– Суровый приговор Военно-судной комиссии стал для него полной неожиданностью. Уже после оглашения приговора, но еще до того, как материалы дела ушли на рассмотрение в Генерал-аудиториат, Дантес отправил письмо на имя председателя комиссии полковника Бреверна. В этом послании подсудимый вновь пытался переложить всю вину на смертельно раненного поэта, сославшись на его необузданную и беспричинную ревность.

Однако этот документ примечателен другим. Дантес высказал в нем глубокую обиду на петербургское светское общество в целом и в частности посетовал на предвзятость членов комиссии, вынесших столь суровый приговор.

Как уже отмечалось, в самые трудные преддуэльные дни поэт оставался в страшном одиночестве. Напротив, Дантеса до самого рокового дня радушно встречали даже в салоне Карамзиных – людей, казалось бы, наиболее близких Александру Сергеевичу. К примеру, Софья Карамзина в письме брату Андрею открыто осуждала поведение Пушкина и сочувствовала «несчастному» Жоржу.

Однако после гибели поэта многие из тех, кто прежде принимал сторону Геккернов, были вынуждены изменить свое мнение. Поистине всенародная любовь к умирающему Пушкину и всеобщая скорбь оказались настолько мощными, что заставили светское общество содрогнуться. Даже те, кто раньше был настроен скептически, наконец осознали: Пушкин являлся национальной гордостью и его нельзя было судить мелкими мерками великосветских салонов. Поэтому двери многих домов, где еще вчера Дантеса принимали с восторгом, навсегда для него закрылись.

Дантес сокрушался в письме: «Правда, все те лица, к которым я Вас отсылаю, чтобы почерпнуть сведения, от меня отвернулись с той поры, как простой народ побежал в дом моего противника…» Столь обиженный тон объяснялся тем, что суровый вердикт комиссии застал Дантеса врасплох. Подобного исхода он не допускал, ведь ответственность за участие в поединках обычно сводилась к формальным мерам. Очевидная поддержка со стороны высшего света воспринималась Дантесом как аванс будущего милосердия со стороны юстиции и гарантия того, что и в этот раз наказание окажется чисто символическим.

Дантес прекрасно помнил, что члены комиссии – это те самые люди, которые еще вчера принимали его в своих домах, восторгались его плоскими казарменными шутками и открыто принимали его сторону. Однако и Геккерны, и многие представители светского общества допустили роковую ошибку: они не смогли предвидеть широкого общественного резонанса и той искренней скорби, которую вызвала смерть Пушкина. Именно поэтому Военно-судная комиссия подошла к делу со всей строгостью.

– Как вел себя Дантес после оглашения приговора?

– О редкостной безнравственности убийцы великого поэта красноречиво говорит его поведение после дуэли. Разумеется, он понимал, что его блестящая российская карьера навсегда разрушена. Однако этот человек не унывал ни при каких обстоятельствах.

Лучше всего его душевное состояние передает письмо Андрея Карамзина, написанное близким через несколько месяцев после трагедии: «Странно мне было смотреть на Дантеса, как он с кавалергардскими ухватками предводительствовал мазуркой и котильоном, как в дни былые». Примечательно, что это происходило на балу в Бадене, устроенном русской знатью – то есть фактически тем самым высшим обществом, которое погубило Пушкина и для которого Дантес был «несчастным».

– Признал ли суд причастным к дуэли приемного отца Дантеса – Геккерна-старшего?

– И в приговоре Военно-судной комиссии, и в определении Генерал-аудиториата фигурирует важнейший для установления истины документ – «Записка о мере прикосновенности к дуэли иностранных лиц». К их числу был отнесен и нидерландский посланник барон Геккерн.

Мера его вины в этом документе определялась следующим образом: «По имеющемуся в деле письму убитого на дуэли камергера Пушкина видно, что сей Министр [дипломатический статус посланника], будучи вхож в дом Пушкина, старался склонить жену его к любовным интригам с своим сыном, поручиком Геккерном».

И далее: «По показаниям подсудимого инженера-подполковника Данзаса, основанных на словах Пушкина, [барон Геккерн] поселял в публике дурное о Пушкине и жене его мнение насчет их поведения. А из собственного его, барона Геккерна, письма, писанного к камергеру Пушкину в ответ на вышеупомянутое его письмо, выражением онаго высказывал прямую готовность к мщению, для исполнения коего избрал сына своего, подсудимого поручика барона Геккерна».

Как видим, члены комиссии не проявили никакого снисхождения к нидерландскому дипломату. Оценка, которую Пушкин и Данзас дали преддуэльным событиям (и, в частности, откровенно своднической роли Геккерна-старшего), полностью подтверждается многочисленными мемуарами и свидетельствами современников.

В письме Александра Карамзина к брату, отправленном 13 марта 1837 года, эти события описываются так: «Дантес в то время был болен грудью и худел на глазах. Старик Геккерн сказал госпоже Пушкиной, что он умирает из-за нее, заклинал ее спасти его сына, потом стал грозить местью».

По свидетельству князя Вяземского, Наталья Николаевна после получения пасквилей «раскрыла мужу все поведение молодого и старшего Геккернов по отношению к ней», причем последний активно «стремился склонить ее изменить своему долгу».

Барон Фризенгоф (впоследствии женившийся на Александре Гончаровой, старшей сестре Натальи Николаевны) в письме Александре Ланской – дочери Н. Н. Пушкиной от второго брака – также подтверждал: «Старый Геккерн написал вашей матери, чтобы убедить ее оставить своего мужа и выйти за его приемного сына».

Наконец, существует и монаршее свидетельство. Император Николай I так писал по этому поводу своему брату Михаилу: «Пушкин погиб и, слава Богу, умер христианином. Это происшествие возбудило тьму толков, наибольшей частью самых глупых, из коих одно порицание поведения Геккерна справедливо и заслуженно; он точно вел себя как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривал жену его отдаться Дантесу, который будто бы к ней умирал любовью».

Как видно, все эти свидетельства перекликаются с обвинениями самого поэта в адрес Геккерна-старшего. Именно пушкинская трактовка событий, как отмечалось ранее, легла в основу официальной судебной записки о мере причастности нидерландского дипломата к этой трагедии.

– Суд над Дантесом некоторые исследователи рассматривают как комедию – спектакль, поставленный по сценарию самого императора. Это действительно так?

– Подобное утверждение совершенно не соответствует историческим фактам. Более того, такая оценка этого процесса явно принижает то общественное положение, которое занимал Пушкин в жизни России – даже в суровых сумерках николаевского правления.

Никакой комедии не было и быть не могло. И сам ход процесса свидетельствовал об обратном. Да, суд проходил в полку, шефом которого был лично император. Да, офицеры Конного полка и генералы Генерал-аудиториата, которых судьба избрала в судьи поэта, были тесно связаны со светским обществом. Однако члены комиссии и не думали шутить: они подошли к делу со всей серьезностью и вынесли Дантесу суровый приговор.

Военный суд отверг все объяснения Дантеса и его приемного отца, пытавшихся оправдать свои действия. В своем решении комиссия исходила исключительно из пушкинской версии событий. Как ни оценивай этот процесс, вывод очевиден: посмертно поэт победил!

Для нас, живущих в другом тысячелетии, это дело, вполне обыкновенное по формальному содержанию для николаевской юстиции, навсегда останется весьма необычным.

– Если бы суд над Дантесом проходил в наши дни, каким бы было решение?

– В современных реалиях убийство на дуэли, совершенное без отягчающих обстоятельств, квалифицировалось бы по части 1 статьи 105 УК РФ. Наказание по ней предусматривает лишение свободы на срок от 6 до 15 лет. Если же усмотреть в действиях Дантеса отягчающие обстоятельства, то обвинение предъявили бы по части 2 той же статьи. В этом случае ему грозило бы лишение свободы на срок от 8 до 20 лет, пожизненное заключение или смертная казнь. Впрочем, как известно, на применение высшей меры наказания в России сейчас наложен мораторий Конституционного суда.

В сети можно найти яркий пример подобной «современной дуэли» и ее реального судебного финала. 20 августа 2017 года возле кафе в центре Хабаровска произошел конфликт между мастером спорта международного класса по силовому троеборью Д. и другим посетителем – бойцом смешанных единоборств А.

После короткой словесной перепалки нетрезвые мужчины отправились выяснять отношения на улицу. Примечательно, что Д. предлагал решить вопрос мирно: встретиться на следующий день в спортзале, чтобы провести спарринг. Однако его оппонент настоял на немедленном уличном «поединке». За начавшейся дракой наблюдали сотрудники Росгвардии и полиции, решившие не вмешиваться.

Камеры видеонаблюдения зафиксировали, как А. ударом ноги повалил Д. на асфальт. Тот попытался подняться, но сразу же пропустил следующий выпад и оказался в нокауте. После этого нападающий нанес лежащему без сознания сопернику несколько ударов руками в голову. Медики не смогли спасти пострадавшего. А. был задержан.

Следователи вначале возбудили уголовное дело по части 4 статьи 111 УК РФ как «Причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть», однако затем переквалифицировали по части 2 статьи 105 УК – «Убийство, совершенное из хулиганских побуждений», а Хабаровский краевой суд приговорил убийцу к 18 годам колонии строгого режима и штрафу.

Правда, по нашему мнению, квалификация действий виновного как убийства из хулиганских побуждений является достаточно сомнительной, и, как уже отмечалось, содеянное скорее подпадает под признаки части 1 статьи 105 УК РФ как убийство без отягчающих обстоятельств.

– Можно ли сейчас пересмотреть приговор по делу о смерти Пушкина? Не так давно депутат Законодательного собрания Ленинградской области даже направлял обращение на имя главы Следственного комитета РФ Александра Бастрыкина с предложением инициировать новое расследование причин и обстоятельств гибели поэта.

– Увы, авторов подобных инициатив придется разочаровать. Реабилитация – это признание вынесенного приговора неправосудным, то есть признание человека невиновным в совершении того деяния, за которое его судили. К нашему случаю это абсолютно неприменимо.

Никто, в том числе и Главная военная прокуратура РФ, не сможет опровергнуть очевидный исторический факт: Пушкин действительно стрелялся на дуэли с Дантесом. Согласно действовавшему в то время российскому законодательству, участие в поединке (причем не только самих дуэлянтов, но и их секундантов) безоговорочно рассматривалось как уголовное преступление.

Это соображение, если можно так выразиться, формально-юридического свойства. Но кроме него есть и нравственная сторона вопроса. В приговоре старого военного суда нет ничего, что оскорбляло бы репутацию поэта. В те времена дуэль была для дворянина законным способом защиты чести, к которому Александр Сергеевич прибегал достаточно часто.

Не надо принижать и духовный облик гвардейских офицеров и генералов, на чью долю выпала нелегкая ноша – судить участников дуэли Пушкина. Вынося суровый приговор, члены комиссии наверняка прекрасно осознавали, кем был погибший поэт для России и ее культуры.

И последнее, что хочется сказать авторам подобных «сенсационных» инициатив: сегодня просто не существует инстанции, которая имела бы законное право отменить приговор, вынесенный во второй четверти XIX века. Этим правом не наделен даже Верховный суд РФ. Нет у него для этого – и слава богу! – никаких юридических полномочий. В этом вопросе окончательную точку уже давно поставила сама история.

– Если не считать упомянутой инициативы, много ли вообще появлялось «сенсационных» открытий в трактовке событий последней дуэли Пушкина?

– Более чем достаточно. Общественное мнение, по-видимому, никогда не смирится с безвременной гибелью поэта, поэтому интерес к обстоятельствам поединка не утихает.

Медики до сих пор спорят о том, можно ли было спасти тяжелораненого Александра Сергеевича. Криминалистам же не дает покоя тот факт, что Дантес отделался лишь легким ранением. Вначале это объясняли тем, что пуля Пушкина срикошетила от пуговицы на мундире.

Однако известный писатель В. В. Вересаев высказал предположение, что в этой истории не все чисто, будто на Дантеса была надета нательная кольчуга – и именно она, а не пуговица спасла ему жизнь.

В начале 1990-х годов криминалисты выдвинули другую версию. Будто бы Данзас прямо на глазах у секунданта соперника, д'Аршиака, тайно уменьшил – возможно, наполовину – заряд пороха в пистолете Пушкина, чтобы искусственно снизить убойную силу выстрела.

Следующая «сенсация» появилась в газете «Совершенно секретно» в марте 1997 года. В объемном материале под громким названием «Пушкин был убит киллером» на полном серьезе доказывалось, что роковой выстрел совершил вовсе не Дантес. По версии авторов, Геккерн-старший вместе с секундантами нанял… профессионального снайпера!

Очередная «сенсация» была опубликована в газете «Совершенно секретно» в феврале 1999 года (№ 2). В материале под названием «Тайное хобби Пушкина» утверждалось, будто великий поэт являлся автором глубоких научных работ, посвященных артиллерийскому делу. В авторстве создатели теории не сомневались, ведь архивные документы были прямо подписаны «А. Пушкин». Да, ничего не попишешь: ошибся, оказывается, поэт в своем истинном предназначении! Если бы не его увлечение поэзией, какой бы специалист по артиллерийскому делу из него получился! Буквально зарыл Александр Сергеевич в землю свой инженерный талант.

Думается, что все подобные «открытия» не заслуживают серьезного научного опровержения.

– А что вы думаете о версии, связанной с болезнью Пушкина?

– Понимаю, о чем вы. В свое время в двух номерах газеты «Московский комсомолец» была опубликована очень серьезная и интересная статья Владимира Козаровецкого «Тайна пушкинской дуэли». В ней достаточно аргументированно исследовалась гипотеза о том, что поэт страдал болезнью Паркинсона. Якобы именно этот недуг заставил Александра Сергеевича сознательно пойти на дуэль, чтобы погибнуть.

Да, подобный взгляд в литературоведении существует. Однако эта версия категорически не соответствует установленным в суде фактам – в частности, поведению тяжелораненого поэта. В материалах дела сохранились подробные свидетельства обоих секундантов. Вот слова д'Аршиака: «Господин Пушкин был ранен, что он сам сказал, упал на шинель, которая была вместо барьера, и остался недвижим лицом к земле. Секунданты приблизились, он до половины приподнялся и сказал: "Погодите…" Г-н Пушкин, опершись левою рукою об землю, прицелил твердой рукою, выстрелил. Недвижим с тех пор, как выстрелил, барон Геккерн, раненый, также упал».

Данзас подтвердил эти показания, добавив важную деталь: «Когда Пушкин упал, то Геккерн [Дантес] сделал движение к нему; после слов же Пушкина, что хочет стрелять, он возвратился на свое место, став боком и прикрыв грудь свою правою рукой». Согласитесь, такое поведение раненого поэта совершенно опровергает версию о его сознательном стремлении погибнуть на этой дуэли.

Думается, все подобные гипотезы лишь иллюстрируют тщетные попытки историков и криминалистов реконструировать некую альтернативную «истину», так как подобные предположения обязательно должны соответствовать твердо установленным фактам преддуэльных событий и самого поединка на Черной речке.