Текст книги "Преступления, в которые трудно поверить: Резонансные дела из архивов судов и спецслужб"

Автор книги: Ева Меркачёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Я убедился, что следствие располагает достаточным количеством материалов, уличающих меня в преступной деятельности, направленной против СССР. Поэтому обязуюсь быть откровенным и рассказать всю правду.

Что произошло? Ответ может быть только один – его сильно били, мучили. Вел допрос следователь Соловьёв, и эту фамилию Быстролётов будет вспоминать долгие годы.

Еще один допрос от 17 апреля 1939 года о периоде работы Быстролётова в пражском Торгпредстве.

Он рассказывает о бывших переводчиках НКВД, которые были уволены после чистки аппарата.

В поисках работы они пришли в бюро перевода в Торговую палату. И делали для меня отдельные переводы… Они к моей контрреволюционной шпионской работе отношения не имеют. Ничего они не знали, участия в ней не принимали.

Допрос от 26 апреля 1939 года

В нем Быстролётов рассказывает о якобы созданной в Торговой палате шпионской группе. Приводит фамилию своего коллеги по палате Михаила Колениуса. Видимо, выбор пал на него потому, что тот уже был арестован. Быстролётов, возможно, решил, что ему уже не навредить.

Сын царского генерала Колениус в далеком 1919-м вместе с матерью бежал из Гатчины в Эстонию, но потом вернулся, получил советское гражданство, окончил Ленинградский институт народного хозяйства. Работал в Народном комиссариате лесной промышленности, а потом уже во Всесоюзной торговой палате. Задержали его в июне 1938 года по делу контрреволюционной группы в Наркомлесе. Под пытками он «признался», что состоял в троцкистской организации, согласился на предложение председателя «Экспортлеса» Данишевского (расстрелян в январе 1938 года) заняться вредительством, вербовать агентов и участвовать в подготовке террористических актов. В общем, Колениус на роль английского шпиона подходил как нельзя лучше.

Приведу вопросы следователя и ответы Быстролётова, касающиеся Колениуса.

– Являясь нелегальным сотрудником ГПУ НКВД, за границей вы были связаны с иностранной разведкой?

– Будучи закадровым сотрудником ГПУ НКВД, я не имел непосредственно связи с иностранной разведкой, так как это было невыгодно. Если бы я только стал агентом какой-нибудь разведки, тогда заставили бы они работать меня бесплатно. Тот материал, который был интересен Франции, я его продавал французским консулам. Получал за это большие деньги. О чем подробно сообщал в предыдущих показаниях.

– Продавая материал французскому консулу, вы же являлись сотрудником ИН ГПУ НКВД. Материал должен был поступать им?

– Да, это правильно. Но материал первоначально попадал во Францию, а не в СССР. Поэтому я называю себя двойником, двурушником, приносящим своей таковой вражеской деятельностью большой вред Советскому Союзу.

– При вашем окончательном возвращении из-за границы в 1936 году вы являлись сотрудником, осведомителем НКВД?

– С 1936 по декабрь 1937 года я числился в резерве сотрудников НКВД. В декабре 1938 года я был уволен, получив при этом трехмесячное выходное пособие. Работал в Торговой палате, занимался шпионской деятельностью под руководством Колениуса. Был уволен одним из сотрудников НКВД, что меня вначале испугало, так как я предположил о своем аресте. Впоследствии оказалось, что мне было поручено секретное дело по Торговой палате, а именно проследить и дать сведения на ряд подозрительных лиц. Поэтому я обрадовался и вскоре дал сведения про шпионскую группу. Вернее, я отводил удар от разоблачений нашей вражеской работы в Торговой палате.

– Об этом секретном поручении вы рассказали Колениусу, члену вашей шпионской группы?

– Нет, я об этом не говорил. Колениус вскоре был арестован. Лебедеву и Радзивановичу нельзя было говорить, так как они после ареста Колениуса сильно боялись и впали в панику. Да еще я известием о том, что являюсь секретным осведомителем НКВД, мог бы создать к себе недоверие с их стороны, а в дальнейшем и повлечь панические настроения.

Есть в допросе интересный момент об оплате шпионской деятельности. Быстролётов говорит, что якобы получал ежемесячно от Колениуса по 500 рублей и по столько же выдавал тем, кого через него вербовали. В числе данных, которые якобы добывал Быстролётов для врагов, были секретные сведения о строительстве промышленности в Москве и Сочи, кредитах Народного комиссариата внешней торговли.

Постановление о переквалификации

Я, следователь Следственной части НКВД, младший лейтенант государственной безопасности Шукшин, рассмотрев материал следственного дела номер 21-011 по обвинению Быстролётова, нашел, что требуется переквалификация со статьи 58 пунктов 6, 7, 8 УК РСФСР на статью 58 п. 1а УК РСФСР.

Пресловутая 58-я статья носила общее название «Контрреволюционная деятельность», но имела множество пунктов с цифрами и буквами, от которых зависело наказание. Так, пункт 1а означал «Измена Родине» – преступление, которое наказывалось вплоть до высшей меры.

Первая страница протокола об окончании следствия над Дмитрием Быстролётовым

Протокол об окончании следствия

27 апреля 1939 года следствие было завершено. Протокол об этом Быстролётов подписал. Вот те слова, что он вписал туда:

Я целиком и полностью подтверждаю все данные ранее показания… Всегда готов расширить или пояснить любой вопрос в моих показаниях. Считаю себя полностью разоблаченным и прошу снисхождения.

Письмо народному комиссару госбезопасности Берии

В этот же день, 27 апреля 1939 года, разведчик написал письмо, в котором указал обратный адрес: «Лефортовская тюрьма, камера 110».

Быстролётов понимал, что суд может вынести ему высшую меру наказания. И это письмо – попытка предотвратить расстрел.

Первая страница приговора, вынесенного судом Дмитрию Быстролётову

В письме он пишет:

По своему происхождению со старым режимом не связан, Новомбергского, если он мой отец, не видел никогда и с ним в переписке не состою, питания чувств у меня к нему нет. Мать моя – учительница начальных классов. Я не классовый, законченный, неисправимый враг Советской власти. Я – преступник, но могу исправиться и прошу сохранить мне жизнь и дать возможность работать – горячо, страстно желаю загладить свою вину… Еще раз прошу Вас, как представителя советской власти, о снисхождении и оставлении мне жизни для труда и исправления.

Приговор от 8 мая 1939 года

Этот рукописный документ занял всего три страницы. Приговор был вынесен Военной коллегией Верховного суда СССР в составе трех судей. Согласно протоколу судебного заседания, секретарь доложил, что подсудимый доставлен, ходатайств не заявлял, а свидетели по делу не вызывались. На ключевой вопрос Быстролётов ответил, что виновным себя признаёт, и подтвердил показания, данные на предварительном следствии, – за исключением того, что добровольно служил у белых.

В приговоре резюмируется вина Быстролётова:

В течение ряда лет являлся участником антисоветской, эсеровской, террористической и диверсионной враждебной организации. Работая за границей в советском учреждении, Быстролётов передавал иностранной разведке сведения, составляющие государственную тайну Советского Союза. Для антисоветской деятельности был привлечен Колениусом и проводил антисоветскую агитацию по заданию последнего. Кроме того, занимался шпионской деятельностью в пользу английской разведки. Был членом контртеррористической организации в Торговой палате… Кроме того, Быстролётов, являясь секретным сотрудником органов НКВД, дезинформировал последние.

В последнем слове подсудимый сказал, что «разоружился и разоружил других», попросил сохранить ему жизнь, обещал, что никогда больше шпионажем заниматься не будет.

Вердикт – 20 лет лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях с конфискацией имущества. «Срок исчислять с 18 декабря 1938 года. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Служебная записка

Ноябрь 1940 года, начальнику Следственной части ГУГБ НКВД капитану государственной безопасности… Поскольку Быстролётов отказывается от своих показаний и ссылается на то, что дал их исключительно ввиду грубого физического воздействия на него со стороны следователя старшего лейтенанта государственной безопасности Соловьёва, считаем, что проверку и рассмотрение его заявления по существу необходимо проводить в следственной части ГУГБ.

Заявление

Председателю Президиума Верховного Совета СССР от заключенного Быстролётова Д. А. (Норильский ИТЛ НКВД).

…Настоящим я категорически заявляю, что никогда и ничем не нарушал законы СССР. В смысле предъявленных мне обвинений могу полностью доказать свою абсолютную невиновность документами, свидетельствующими показаниями и бесспорными фактами моей биографии. Поэтому настоятельно прошу об отмене приговора и пересмотре дела, чтобы получить полную реабилитацию и восстановление в правах.

Потрясает то, каким почерком он написал заявление на тетрадных листах. Если сравнить написанные им собственноручно признания на следствии и это заявление, становится очевидно: автор один, но находился он в совершенно разных состояниях. Признания (особенно первые страницы) выведены широкими корявыми буквами, которые скачут будто бешеные. А в заявлении – ровный, спокойный почерк.

Страница с признательными показаниями Дмитрия Быстролётова и cтраница заявления о пытках

Вот что рассказывает Быстролётов. По его словам, после перевода в Бутырскую тюрьму он узнал, что показания на него дали несколько бывших белогвардейцев, знавших его по учебе в Праге. Они утверждали, будто при Совете студентов и граждан СССР в Праге существовала нелегальная сербская группа, которая вела террористическую работу против советской власти как за рубежом, так и в самом СССР и Быстролётов являлся ее членом. Быстролётов смог сразу же эти показания опровергнуть.

«Один свидетель наговорил такой чепухи о моей службе у Врангеля и Кутепова, что даже следователь Смирнов вынужден был признать показания лживыми», – вспоминал Быстролётов. В итоге Смирнов, по словам разведчика, всерьез намеревался закрыть производство: «Встал вопрос о моем освобождении и о прекращении дела».

Однако 17 декабря 1938 года следствие взял на себя старший лейтенант госбезопасности Соловьёв.

Вот как об этом рассказывает Быстролётов:

Он сразу поставил мне ультиматум: я должен подписать составленные протоколы показаний, иначе меня переведут в Лефортовскую тюрьму и там превратят в мешок с костями. Он демонстративно написал ордер на арест моей жены и матери. Я снова отказался. Он стал бить меня по лицу, оскорблять, издеваться и угрожать расстрелом. Я наотрез отказался участвовать в фальсификации дела. Тогда он перевел меня той же ночью в Лефортово. И с первого же допроса там стал зверски избивать и мучить меня. Бил кулаками, выдергивал волосы, топтал ногами. И в конце концов, видя, что я выдерживаю все это, стал пороть меня железным тросом с гайкой на конце и бить молотком. Свидетели побоев и пыток – следователи Шукшин и Манцев. Свидетели опухолей, кровоподтеков… сидевшие со мной в камере номер 110 Дьяков и Недумов, а также тюремный врач Морозин. Сердце мое находилось в очень плохом состоянии. Я боялся, что умру под ударами Соловьёва и преступления его останутся нераскрытыми. Поэтому я решил подписать «материал», твердо надеясь, что позднее советская власть накажет его. Зарвавшемуся преступнику-карьеристу удалось сфальсифицировать дело, обмануть советский суд, советскую власть и партию. Всю ответственность за свои показания возлагаю в целом на следователя, так как я писал под его диктовку. Соловьёв многократно переделывал эти материалы, старался придать им правдоподобный вид…

Соловьёв подтасовывает факты моей биографии, чтобы представить меня пролетарскому суду как классово враждебного человека, утверждая, что я родился как незаконный сын. Соловьёв подыскал мне на роль отцов: казачьего офицера, помещика и профессора. В дело включил, кажется, последнего, зато придумал историю конфискации капиталов после Октябрьской революции.

…На самом деле я сын сельской учительницы. С 16 лет живу своим трудом. 5 лет занимался физическим трудом в качестве матроса на торговых судах. В 1925 году привлечен к работе ИНО ОГПУ. За рубежом в последнее время был самостоятельным резидентом. Выполнял успешно несколько серьезных оперативных заданий. Многократно получал благодарность по приказу. В палате был старшим переводчиком с английского, французского, немецкого, чешского, голландского, сербского, испанского, итальянского, монгольского и других языков. С капитализмом я же не связан никакими интересами, поэтому я работал для советской власти изо всех сил, рисковал жизнью. Теперь хочу освободиться, чтобы еще раз доказать свою преданность Родине и горячую любовь к ее вождю Иосифу Виссарионовичу Сталину. Быстролётов. 17.09.40.

Заключение начальника следственной части ГУ НКВД

В суд заявление разведчика не попало. Рассмотрели его в НКВД и вынесли заключение: ходатайство о пересмотре дела отклонить и объявить об этом Быстролётову.

Анкета арестованного

Анкета арестованного Д. А. Быстролётова. 1948 год

Эту анкету заполнили в начале 1948 года, когда привезли Быстролётова в Москву из Сибирского исправительно-трудового лагеря.

Она небольшая, и здесь поражают строчки, от которых веет горем и безысходностью.

Мать – умерла в 1938 году. Жена – умерла в 1942 году. Отец – нет. Братья и сестры – нет. Дети – нет.

Есть тут и словесный портрет, из которого следует, что роста он высокого, глаза карие, фигура средняя, плечи опущенные, волосы черные с проседью…

Быстролётова привезли на встречу к министру государственной безопасности СССР Виктору Абакумову. Тот предложил сделку: разведчик немедленно возвращается к нелегальной работе за рубежом – и уже через несколько дней сможет пить кофе на Монмартре. В ответ Быстролётов выдвинул жесткое условие: сначала полная реабилитация и возвращение честного имени. Абакумов воспринял это как упрямство и непокорность. Рассказывали, что министр взбесился. Вместо свободы и Парижа Быстролётова ждало жестокое наказание. Его отправили в секретную Сухановскую тюрьму, где он провел три года в крохотной камере-одиночке, едва не лишившись рассудка.

Почему он, человек, горячо мечтавший вернуться к любимому делу, поступил именно так?

По словам Марии Парпаровой, Быстролётовым двигала непреклонная потребность восстановить справедливость и вернуть свое честное имя. «Меня нельзя амнистировать, я невиновен», – писал он. В этих словах звучит категорическое несогласие с Системой. Как же он преодолел все испытания и смог выстоять? Был период, когда Быстролётов почти сдался, опустил руки и смирился с неизбежностью. Он даже пытался покончить с собой. Однако невероятная стойкость, внутренний бунт и гордость побудили его продолжить борьбу. В тюрьме Быстролётов перенес инсульт и был частично обездвижен, но сумел восстановиться и вернуться к полноценной жизни.

Дмитрия Быстролётова освободили в 1954 году по болезни – на лагерном языке того времени это называлось «актировать».

После 16 лет заключения он нашел в себе силы начать жизнь с чистого листа, посвятив ее писательству.

«Дмитрий Александрович хотел восстановить справедливость, рассказать правду о себе», – говорит Парпарова. Он сам конструировал свою биографию, повторяя: «Я должен быть достоин своей судьбы». На каторге смыслом его существования стало писательство: используя любую возможность, он делал тайные записи. Разведчики, как правило, славятся тем, что из них слова не вытянешь. А здесь – многотомный труд, созданный по законам авантюрного романа. Главное отличие Быстролётова от большинства коллег в том, что он не выбирал эту профессию как призвание. Он не оканчивал спецшкол, не осваивал секретных дисциплин – его просто привлекли к работе. По своей сути он был художником. В мемуарах он признается: «…я всегда успевал делать заметки и зарисовки». Творчество было истинным порывом его души. Жажда вернуть честное имя и получить заслуженное признание двигала им долгие годы. После освобождения он создал монументальный автобиографический цикл «Пир бессмертных» и написал сценарий к фильму «Человек в штатском», основанному на вехах его невероятного жизненного пути.

В маленьком конверте, который лежит в последнем томе, хранятся портрет красивой женщины, написанный Быстролётовым в неволе, и фото его жены…

Меж тем я нахожусь в доме внука Быстролётова – Сергея Милашова. Ему посчастливилось общаться с дедом на протяжении 20 лет, а после его ухода Сергей Сергеевич долгие годы методично оцифровывал рукописи, рисунки, фотографии и архивные документы деда. Сегодня он – единственный хранитель наследия гениального разведчика.

Рассказ Сергея Сергеевича Милашова о его удивительном деде

Сергей Сергеевич достает снимки из личного архива и начинает свой рассказ о деде, иллюстрируя каждый этап:

Д. А. Быстролётов после выхода из лагеря. Справка об освобождении

– На этом фото – октябрь 1954 года. Когда дед освободился, он сразу пришел к нам домой. Я взял его за руку и отвел в комнату. Так у меня появился дед. И в тот же вечер к нам пришел участковый с требованием, чтобы дед покинул столицу: бывшим заключенным разрешалось проживать не ближе 101-го километра от Москвы, таков закон. Оказывается, соседи сообщили в милицию о прибытии бывшего зэка. Но на следующий день начальник 28-го отделения милиции собрал жильцов дома. Он показал им кулак огромного размера и строго предупредил: «Дмитрий Александрович будет жить здесь. Столько, сколько нужно. Если откроете рот – будете иметь дело со мной». Он знал и уважал деда.

Каждые субботу и воскресенье я проводил у деда. Он был изумительным воспитателем. Мы гуляли с ним по Москве. Он рассказывал случаи из своей жизни. Часто представлял мне ситуацию и спрашивал: как бы я поступил? Он прекрасно рассказывал. Мы были очень близки. Дед научил меня многому – от правил поведения за столом до умения прогнозировать поступки собеседника по его жестам и фразам. Он показывал, как относиться к людям с уважением и любовью, видеть те самые незримые нити, что держат человека крепче любых цепей. У деда было блестящее образование, которое давали детям в дворянских семьях. Его отец – граф Александр Николаевич Толстой. В те годы в России жили два полных тезки с таким именем и отчеством. Первый Александр Николаевич Толстой – это старший брат писателя Алексея Николаевича Толстого. А вот второй Александр Николаевич родился 12 августа 1858 года под Выборгом, получил юридическое образование. Именно он стал отцом Дмитрия Александровича, который своего родителя графского рода так никогда и не видел.

Есть еще фотопортреты Быстролётова в паспортах разных государств в период его нелегальной работы: граф Ладислас Перельи, лорд Роберт Гренвилл, подданный короля Греции Александр С. Галлас, гражданин Чехословакии Джозеф Пирелли, подданный королевы Нидерландов Ганс Галлени…

Фальшивый паспорт гражданина Чехословакии на имя Robert Kelly.

Изготовлен службой документирования ИНО для Д. А. Быстролётова в 1933 году на фиктивные данные. Литературный музей, выставка «100 лет службе внешней разведки РФ»

Разведка начинается с паспорта, куда вклеена фотография нелегала – гражданина или подданного иностранного государства. Внешность на фото должна соответствовать слою общества, в котором предстоит работать. Почитайте, что дед писал о своей службе:

Разведчик должен быть культурным и образованным человеком, владеть несколькими иностранными языками и хорошо знать отрасль знаний, в которой он работает.

Разведчика на границе рассматривают в упор его смертельные враги, ошибка может означать для него провал и смерть. Искусство игры у разведчика в тысячу раз более тонкое, чем у лучшего актера, и он не смеет в чем-то снизить качество игры.

Паспорт обеспечивал юридическую сторону проживания и потому открывал возможности для «запускания корней в местную почву» – легализацию, то есть обеспечение юридического основания пребывания в данной стране, возможности спокойно объяснить полиции причины своего местонахождения здесь и давать исчерпывающие данные о своем материальном обеспечении.

Разведчик должен быть всегда готов – если не к провалу, то к возникновению повышенного интереса к его персоне со стороны местных органов государственной безопасности.

Вербовщик – как птица: прилетел, клюнул и снова улетел. Если удалось сорвать плод – хорошо, если нет – удрал навсегда, если поймали – погиб, уж такая это специальность. Вербовщик слишком часто и много рискует, и при провале вербовки его не спасет самая солидная маскировка.

За годы работы во внешней разведке Советского Союза дед обеспечил правительство СССР дипломатическими кодами и шифрами Австрии, Англии, Германии, Италии и Франции, личной перепиской Гитлера и Муссолини. Он также организовал доступ к секретной информации Государственного департамента США и заграничных резидентур Германии, Италии и Франции в Швейцарии. А еще он создал агентурные сети в Европе и США – Красная капелла, Кембриджская группа и т. д.

Поводом для ареста, как вы знаете из материалов его уголовного дела, стала докладная записка капитана Сорокина на имя заместителя наркома внутренних дел Фриновского. Про Сорокина надо рассказать отдельно. У матери Дмитрия Быстролётова был дом в Анапе. Он располагался на Высоком берегу – так называют жители Анапы место, откуда можно видеть береговую линию, уходящую за горизонт. На это здание положили глаз местные чекисты.

В 1934 году начальник городского Управления ГУГБ Сорокин решил конфисковать дом. В день приезда Быстролётова в Анапу Сорокин с бригадой пришли выселять из дома Клавдию Дмитриевну, но наткнулись на ее сына. После резкой стычки с Быстролётовым дом остался за матерью. Сорокин запомнил обидчика. Он обратился к приятелю – заместителю полномочного представителя НКВД по Азово-Черноморскому краю Журавлёву-Николаеву. И началось. Арестовали бывших студентов из Чехословакии и членов их семей, из которых выбивали показания о шпионской и диверсионно-террористической организации эмигрантской молодежи, якобы созданной чешской разведкой и руководимой Быстролётовым. Жену одного из бывших студентов убили на допросах…

Понятно, что под пытками все дали нужные показания.

Фальшивые дела Журавлёв-Николаев передал Сорокину. Тот составил докладную записку, подписал ее у своего приятеля Реденса и направил Фриновскому, а Фриновский – руководителю иностранного отдела Абраму Слуцкому. Вообще, доносы на Быстролётова несколько раз присылали Слуцкому в Москву, но он запрещал местным органам арестовывать своего лучшего нелегала. При этом обращения начальник разведки не уничтожал, а складывал в сейф. Когда пришли за самим Слуцким, его сейф вскрыли, и документам на деда дали ход.

В камере следователь Соловьев указал Быстролётову на право выбора, чем писать признательные показания – чернилами или кровью.

Дед в «Пире бессмертных» рассказал о фальсификации уголовных дел сокамерников, о допросах следователя Соловьева и предсказал судьбу следователей. Цитирую его:

Будут закончены фальшивые дела последнего заключенного, тогда возьмутся за фальсификаторов и шлепнут всех до одного.

Так и случилось.

Вот дед накануне этапа.

Цитирую его:

…одним поездом из красной Москвы, столицы нашей социалистической Родины, в Сибирь было доставлено три тысячи семьсот пятьдесят честных людей, невинно осужденных, на сорок пять тысяч лет заключения. А сколько таких поездов громыхало в те годы по бескрайним просторам нашей Родины?

В лагерях он не сгинул: везде лечил заключенных. И хотя в свое время он защитил диссертацию по гинекологии, в лагерной реальности ему пришлось стать врачом широкого профиля.

Лагерный путь деда был страшен. После оглашения приговора его отвезли в расстрельную спецтюрьму Сухановку. Там он трое суток просидел в камере под лестницей в ожидании казни. В Сухановке регулярно приводили приговоры в исполнение, но в расстрельных списках его, по счастью, не оказалось. Из Сухановки деда этапировали в Красноярск, а оттуда – в Норильск. И везде он лечил. Потом попал в Мариинское отделение Сиблага. Там ему поручили заведовать так называемым пунктом подготовки покойников – бараком для безнадежных доходяг. Но дед совершал невозможное и ставил неизлечимо больных на ноги.

Первая жена Быстролётова – Мария Иоланта – приехала к нему туда 22 июня 1940 года. Охранник ее оскорбил, дед ему врезал. За это его отправили в Суслово. Там он и провел большую часть срока, все время врачевал. И там же встретился с моей мамой, которая отбывала пятилетний срок как жена «врага народа».

Из Суслова Абакумов неожиданно вызвал деда в Москву. Когда Быстролётова доставили, министр госбезопасности предложил ему восстановиться в должности и вернуться к нелегальной работе за границей.

Дед ответил жестко: согласится только после полной реабилитации, потому что считает себя абсолютно невиновным. Абакумов подозвал его к окну и, показав на людей во дворе, произнес: «Вот там, на улице, ходят подозреваемые. А здесь, у меня в кабинете, сидят виноватые». За эту строптивость деда отправили на три года в Сухановку, где он сидел в одиночной камере. Про Сухановку стоит пояснить отдельно. Эта секретная спецтюрьма располагалась в Свято-Екатерининском монастыре, построенном по указу царя Алексея Михайловича. После революции обитель превратили в политическую тюрьму Сухановку. Монашеские кельи переоборудовали в одиночные камеры для политзаключенных.

Я там был. Стоял в келье, которая, вероятно, являлась той самой одиночной камерой, где три года томился дед: сначала внизу, потом наверху. Вообще, как я выяснил, сюда привозили арестованных после оглашения приговора, везли из Москвы. Кого-то расстреливали, особо отличившихся сжигали в печи, установленной в храме. Других осужденных держали до сумасшествия в одиночных камерах-кельях. Трупы ночью тайно вывозили в ближайший лес. Так возникло массовое захоронение убитых, обнаруженное в 1990-х годах и названное Бутовским полигоном.

Сейчас у стен монастырского храма стоит деревянный крест и лежат плиты из черного мрамора. Надписи на них гласят:

Этот камень установлен в память:

О тех, кто томился в Сухановской политической тюрьме;

О всех жертвах политических репрессий;

О всех жертвах трагедий ХХ века.

ПОМОЛИСЬ о невинно страдавших.

Быстролётов Д. А., Бабель И. Э., Белищев М. А., Виленский С. С., Гнедин Е. А., Жемчужина П. С., Кузьмин Ф. К., Крупенников И. П., Ляпушкин Я. Я., Мейерхольд В. Э., Новодворский А. Г., Силин Г. Г., Самохин А. Г., Снегов А. В., Турков-Латкин В. Д., Трубецкой Н. И., Эфрон С.

Сравните эти две фотографии. Таким дед вошел в тюрьму, а вот таким вышел. Но впереди у него было еще много всего. А я благодарен судьбе за те 20 лет, что провел рядом с ним.

Автопортрет Быстролётова