Текст книги "Она забыла, кто такая (СИ)"

Автор книги: Ева Гуревич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 26. Дочь предателя

Петербург, весна 1904 года

Репетиция в театре началась пятнадцать минут назад, но Екатерина шла из гримерной не спеша. У дверей она на секунду прислушалась и тихо впорхнула в зал, пока другие артисты репетировали первый акт, в котором она не участвовала. Готлиб Карлович, балетмейстер, стоял в проходе первого ряда лицом к сцене, не заметив опоздавшую.

Екатерина бесшумно села на третий ряд, за спинами двух балерин, которые тоже ждали своего выхода. Девушки о чем-то шептались.

– …даю руку на отсечение, что свадьбы не будет, – говорила Ольга, с которой Екатерина училась в балетной академии. – Вяземским такой позор не нужен.

Екатерина поняла, что речь о ней, и подалась чуть ближе, стараясь не издавать никаких звуков.

– Я слышала, что доказательств пока нет, кроме показаний Липатова, – шепотом ответила Натали, молодая и подающая большие надежды балерина. – Возможно, он перед казнью просто решил потопить своего врага напоследок.

– А если докажут? – заговорщицки прищурилась Ольга.

– Ну, тогда надеюсь, что Алексей Михайлович успел получить то, что полагалось ему после свадьбы.

Головы девушек вжались в плечи в тихом смешке.

– А ты, я смотрю, сильно за него переживаешь, – игриво сказала Ольга и толкнула подругу в плечо.

– Конечно, столько времени потратил на дочку предателя. Обидно, если зря.

– Вот теперь – блестяще! Так бы сразу! – прогремел по залу голос Готлиба Карловича, когда артисты закончили действие. – Давайте сразу ко второму акту. Только пришла ли наша прима…

Он повернулся в зал и сразу же поймал взглядом фигуру Екатерины, которая уже поднялась с места. Готлиб Карлович, высокий, сутулый, с длинной шеей и выступающим кадыком, стоял в свете рампы, как сухая цапля, и развел руками в театральном изумлении.

– Мадемуазель Воронова. Смею ли я верить в наступление того дня, когда вы явитесь на репетицию вовремя?

Екатерина с гордой королевской улыбкой смотрела на преподавателя и скользнула взглядом вниз, на танцовщиц, которые только что ее обсуждали. Девушки растерянно смотрели друг на друга, не решаясь поднять глаз.

– Прошу прощения, – ответила Екатерина. – Больше не повторится.

Балетмейстер окинул взглядом всех артистов, которые находились в зале.

– Господа, повторяю в последний раз. Если вы не участвуете в сценах, которые запланированы на репетицию – вы все равно должны быть здесь ровно в девять. Все, – последнее слово он подчеркнул со значением. – Мне не нужны артисты, которые механически отрабатывают программу. Мне нужно, чтобы вы понимали произведение целиком. Чувствовали его, проживали от начала до конца. Только в этом случае то же самое произойдет и со зрителем. Ist das klar?[1]

На последнем вопросе он вновь посмотрел на Екатерину.

– Да, – спокойно сказала Екатерина. – Надеюсь, моё опоздание повлияет на постановку не сильнее, чем увлечённость артистов светскими сплетнями.

Она вновь бросила взгляд на девушек спереди. Обе опустили глаза. Готлиб Карлович поднял бровь, но не прокомментировал высказывание. Вероятно, и он уже знал, о каких сплетнях идет речь.

– Что ж, тогда докажите, что можете позволить себе роскошь опаздывать, – он указал рукой на сцену.

Музыка началась не сразу – сперва тонко вступили скрипки. Екатерина вышла в центр сцены без суеты, не оглядываясь. Первое движение – лёгкий наклон корпуса, рука вытянута вперёд, пальцы раскрыты, как лепестки. Когда она поднялась на пуанты, зал перестал шуршать. Даже Готлиб Карлович перестал постукивать пальцами. Быстрый поворот, но без потери равновесия. Лицо Екатерины оставалось безмятежным, словно всё это давалось ей без усилий. Вариация требовала сложной связки – быстрый assemblé с переходом в высокий arabesque. Она сделала это так, будто на секунду зависла в воздухе. Одна из балерин в зале невольно выдохнула.

Когда все стихло, Готлиб Карлович подошёл ближе к рампе и снял очки.

– Вот за это я и готов вам многое простить, Екатерина Павловна.

На выходе из театра её ждал Алексей. Он стоял чуть в стороне, в тени колонн. Вяземский поцеловал ей руку и проводил к экипажу. Они не разговаривали, лишь обменивались вежливыми улыбками.

Колёса мягко тронулись по мостовой.

– Вы уже знаете об аресте моего отца, – произнесла Екатерина, глядя в окно.

– Это вопрос или утверждение? – ответил он, тоже не глядя на нее.

– Вы скажите.

– Я думаю, Липатова быстро уличат в клевете, – сказал он спокойно. – Не вижу поводов для тревоги.

На этот раз Екатерина повернулась к нему и в ее глазах сверкнула молния.

– Но слухи уже расползаются по Петербургу.

– Петербург питается слухами, – безразлично ответил Вяземский.

– Но это слухи о чести моей семьи.

Он посмотрел на нее мягко.

– Если вы хотите знать, верю ли я этому, то мой ответ: нет. Ваш отец не способен на предательство.

– Но?

Екатерина спрашивала так, будто он сам произнес это «но». Вяземский хотел возразить, но сдержался. Они оба понимали, что ломать комедию не было смысла.

– Но положение серьёзное, – выдохнул он.

Екатерина вновь отвернулась к окну.

– Вы сомневаетесь.

– Я думаю о последствиях, – сказал он мягко. – Для вас.

– Для меня? Или для вас?

Карета качнулась на повороте. Алексей взял её руку – уверенно, но не крепко.

– Катя. Я хочу защитить вас.

– От чего? От сплетен? Или от того, что я могу стать неудобной партией?

– Вы несправедливы.

– Я горда, – поправила она. – И не люблю, когда со мной говорят полуфразами.

Он приблизился чуть ближе.

– Если ситуация обострится, я сделаю всё, чтобы вы не пострадали.

– Даже если для этого придётся отказаться от меня? – тихо спросила она.

Алексей замолчал на долю секунды. Но тут же вспомнил, что для балерины, вся жизнь которой – ритм, даже доли секунд могут быть вечностью.

– Вы знаете, что я люблю вас, – сказал он наконец.

Она выпрямилась.

– Это не ответ.

Он посмотрел на неё жёстче.

– А вы знаете, в каком положении нахожусь я? – спросил он негромко. – И я бы не меньше вашего хотел, чтобы ничего этого не происходило.

Она выдернула руку.

– Все это просто слова.

Полозов свел брови, обдумывая что-то.

– Вы злитесь на меня за решения, которые я еще не принимал.

– Еще? – ехидно спросила Екатерина.

Он оставил эту ремарку без внимания и продолжил еще строже.

– … Делаете выводы о том, чего не еще не случилось.

– А вы не очень-то спешите их опровергать.

Он помолчал и приложил ее ладонь к губам. Екатерина посмотрела на него беззащитным взглядом. Он мягко взял ее за запястье и медленно поцеловал его с внутренней стороны – там, где ритмично бился пульс.

– Я тебе не враг, Катя. И моя семья тоже.

Лицо Екатерины смягчилось, она накрыла ладонью его руку.

– Прости, я слишком резка, – сказала она после паузы. – Просто мне очень страшно.

Карета резко дёрнулась. Кучер выругался. Екатерина и Алексей оглянулись.

– Что там? – выкрикнул Вяземский в окно.

– А ну пошли вон, – кричал кучер снаружи. – Нашли, где колошматиться.

С улицы были слышны чьи-то пьяные и не очень дружелюбные объяснения. Вяземский вышел из кареты. Екатерина наблюдала за происходящим в окно.

– Николай? – удивленно воскликнул Вяземский.

Екатерина увидела, как к нему подошел высокий коренастый человек. На нем было опрятное пальто хорошего кроя, но распахнутое, с оторванными пуговицами, будто кто-то потянул его за полы. Спереди все еще доносилось пьяное бормотание второго виновника вынужденной остановки, и кучер пытался усмирить и прогнать буйного.

Вяземский обратился к Екатерине.

– Это мой лакей, – он повернулся обратно к слуге. – Николай, что тут происходит?

– Да я к портному выехал, а этот…Э…

Николай махнул рукой в сторону пьяницы и посмотрел на Екатерину, желая оправдаться перед дамой. Но при виде ее лица он осекся и замолк, словно встретил самого царя посреди базара. Девушка смотрела на него в недоумении, пытаясь понять, что этого человека так напугало.

– Анна? Это ты? – выдавил он.

Екатерина странно посмотрела на лакея, словно пыталась разглядеть его сквозь мутную пелену или стену дождя.

– Почему вы так меня назвали?

Вяземский нахмурился, глядя то на свою невесту, то на лакея. От такого грубого нарушения этикета своим верным слугой он даже не смог разозлиться, лишь опешил.

– Николай, ты головой приложился? Как ты разговариваешь? Это Екатерина Павловна. Моя невеста, первая артистка Императорского театра.

Екатерина тем временем откинулась на спину и прикрыла глаза, обмахиваясь веером.

– Катя, что с вами? – Вяземский подскочил к карете. – Вам плохо?

Николай оставался стоять, не решаясь приблизиться. Он наблюдал, как его хозяин запрыгивает в карету и приказывает кучеру трогаться. Екатерина же едва удерживала торс, покачиваясь полулежа и скользя по сторонам пустым и бесстрастным взглядом.

[1] Это понятно? (нем.)

Глава 27. Облегчение

Анна открыла глаза ранним утром и сразу же проделала привычный ритуал: прощупала ожог, скользнула языком по небу, проверяя вкус, повела носом в поисках запаха дыма. Редкая ночь не оборачивалась пожаром, и она благодарила Бога за каждую из них.

Но в этот раз Анна особенно боялась утра. Ночь с Полозовым могла обернуться как угодно – вплоть до того, что огонь мог прийти по-настоящему. Но она спала крепко, и пробуждение было мягким. В первые минуты была лишь легкая тревога от какого-то малоприятного сна, очередной сцены из жизни Екатерины, но она не стала копаться в памяти, чтобы восстановить его. По крайней мере, не сейчас, пока рука Андрея лежала у нее на плече, пока она ощущала тепло его крепкой груди под щекой. Во сне он выглядел иначе. Безмятежным, чувственным – не таким, каким она привыкла видеть его в свете холодных архивных ламп. Она неторопливо и аккуратно, чтобы не разбудить, гладила его по рельефу плеча, и вспоминала события этой ночи: каким нежным Андрей был с ней, как нависшая над ними угроза лишь распаляла страсть между ними. И теперь ей не хотелось думать ни о Екатерине, ни о своих снах, ни о письмах. Только наслаждаться этим блаженным предрассветным часом в объятьях своего возлюбленного.

Он все же почувствовал сквозь сон движение ее пальцев – чуть сильнее притянул её к себе и поцеловал в затылок. За окном пробивался тихий рассвет.

– Доброе утро, – тихо сказал он. – Как ты?

– Все прекрасно.

Он приподнял голову и посмотрел ей в глаза.

– Снов не было?

– Что-то снилось… Но без пожара.

Он удовлетворенно откинулся на подушку.

– Это хорошо.

Через пару часов им нужно было ехать в архив, но они забрали у этого солнечного утра еще немного времени, чтобы провести его в объятиях и поцелуях.

Позже, на кухне, пока Полозов поджаривал хлеб и варил кофе, Анна спросила:

– А что, если все просто обойдется?

Он повернулся к ней.

– Я тоже об этом думал. Это вполне возможно.

– Правда? – удивилась Анна. До этого момента ее предположение было лишь бесплотной и маловероятной фантазией.

Андрей положил хлеб на тарелку с ветчиной, зеленью и вялеными помидорами, налил кофе в кружку и подал завтрак на стол.

– Я прочел кое-что, – сказал он, усаживаясь напротив. – Одну статью в британском научном журнале. Я не уверен, но возможно, что с тобой происходит нечто более сложное, чем переселение души Екатерины.

– Куда уж сложнее, – усмехнулась Анна.

– Временная петля, если уж мы ее так называем – это сгусток энергии. Душа Екатерины существует вне пространства и времени. И твоя тоже. Ты проживаешь ее жизнь во снах, а она – твою здесь. Обрывками, но все же. Вы все еще не один человек, но и отдельными людьми назвать… сложно.

Анна почувствовала, что он подбирает слова, чтобы не задеть ее.

– Это страшнее всего, – сказала она. – У меня есть ощущение, что меня как будто две. В разное время я чувствую по-разному, думаю по-разному. И это сводит с ума.

Полозов кивнул с сочувствием.

– Если рассматривать это, как энергетический заряд, возникший из-за ее обиды… – последнее слово он сказал нехотя. – Значит, разрядиться он должен, когда она себя исчерпает.

– Это мы уже знаем. Екатерина должна тебя простить. Но как? Мы ведь не можем обратить время вспять и остановить пожар.

– Не можем. Но моей вины в пожаре нет, ты это знаешь, – он посмотрел на нее со значением. – Но не знает она. Значит, она застряла в том состоянии, в котором находилась в момент пожара. В страхе, в ощущении предательства. Эти эмоции создали напряжение, которое не отпускает ее до сих пор.

Анна глотнула кофе, распутывая в голове клубок мыслей.

– Возможно, сближаясь, мы снижаем это напряжение, – заключил он. – Ведь сны не приходят, когда ты здесь?

– Нет, – ответила она озадаченно. – Получается, чем меньше боюсь я – тем больше тебе доверяет она?

– Да, и возможно нам вообще не нужно ничего делать. Просто быть рядом.

Они еще какое-то время завтракали молча, каждый обдумывая что-то свое.

– Но почему она решила, что это ты ее предал? – спросила она, наконец. – Она ведь не знала, что это был поджог, когда… умирала.

Полозов медленно пережевывал последний кусок тоста, не поднимая взгляда, и лишь покончив с завтраком, ответил тихо:

– Всем было понятно, что мой отец просто так это не оставит. Он возглавлял дворцовую полицию, как тебе наверняка известно. А учитывая, что Вороновы и Вяземские без пяти минут были одной семьей – даже слабая тень на верность империи была его личным оскорблением. Екатерина это понимала. Но я… – он сделал паузу и продолжил почти шепотом. – Я обещал ее защитить, что бы ни случилось. И не сдержал слово.

Повисла тяжелая тишина, которую вскоре разрушил телефон Анны. Это был Юра.

– Доброе утро, – ответила она.

– Доброе. Ты можешь сегодня заехать в институт? – его голос звучал собранно.

– Зачем?

– Брагин просил. Переживает, что работа затянулась. Хочет узнать, как обстоят дела.

– А почему он сам не позвонил?

– Не знаю, просто я подвернулся под руку. Он спешил на пару, встретил меня в коридоре и попросил тебе позвонить.

– Хорошо, – сказала она. – Приеду.

Она отключилась. Андрей наблюдал за ней.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нет, просто Брагин ждет результатов экспертизы.

Он кивнул.

– Тогда поезжай. Архив никуда не денется.

– Работа и так подходит к концу. Я обработала все письма, осталось только доработать заключение.

Разговор о работе стал дождем после грозы, и в кухне снова стало легче дышать. Полозов придвинулся ближе и поцеловал Анну в висок.

– Брагин, наверное, расстроится, что письма не пролили свет на пожар.

Анна улыбнулась и положила ему голову на плечо.

– В некоторых письмах есть интересные детали из бытовой жизни Вороновых. На грант, конечно, не тянет, но на пару полос в историческом журнале точно хватит.

Полозов обнял ее, и Анна прижалась в ответ.

– Жаль, конечно, в заключении нельзя написать тех подробностей, которые я видела во снах. Знал бы Брагин, как много мне известно на самом деле, – сказала она с усмешкой.

Она почувствовала, как Андрея вновь сковало напряжение. Он убрал руку с ее плеча и встал, убирая тарелки.

– Ну уж нет, – сухо сказал он. – Этого нельзя допускать даже в мыслях.

Глава 28. Человек из цельного куска

– Вот надо оно тебе, – смеялась Анна, когда Юра стоял перед ней на одном колене в Севкабель Порту больше пяти лет назад. Финский залив кидался на берег, с веранды итальянского ресторана играла глухая скрипка, ветер спутывал ей волосы, а он смотрел на нее снизу вверх, щурясь и улыбаясь от августовского солнца и ее хихиканья. Они приехали из Ульяновска на выходные, но после института мечтали переехать в Питер насовсем. И вот, в последние часы перед обратным поездом, Юра решил официально заверить эти мечты, как твердое намерение.

– Это самый странный ответ на предложение руки и сердца, – ответил он, смеясь.

– Прости, я растерялась. Конечно, я согласна!

А дальше все, как обычно: он поднялся, она бросилась ему на шею, и они целовались, и прохожие поздравляли их, и он обнимал ее за талию сзади, и они вместе провожали закат над заливом.

– Ань, – сказал Юра позже, когда они пили шампанское все на той же веранде под ту же итальянскую музыку, которая сделала его предложение еще романтичнее. – Неужели ты не понимаешь, как я счастлив с тобой?

Она смущенно улыбалась, рисуя бокалом невидимый круг в воздухе.

– Понимаю, конечно, Юр. И я с тобой очень счастлива, что за вопросы?

Юра принял серьезный вид.

– Просто это твое «надо оно тебе»…

– Да я же пошутила, – она свела брови домиком и погладила его по плечу.

– Ты часто так шутишь. И со мной, и с друзьями… «Как он меня терпит», «Бедный Юра», «Скоро он поймет, куда вляпался». Почему ты думаешь, что с тобой что-то не так?

Анна тоже перестала улыбаться. Она действительно часто так отшучивалась, будто извинялась за свое существование. Перед собой, перед Юрой, перед всем миром. И главное – никогда не делала это намеренно, со скрытыми смыслами. Эти слова вылетали автоматически, будто просто были частью ее самоощущения, которое она и сама до конца не осознавала.

– Ань, ты самая чудесная девушка из всех, что я встречал, – продолжал он. – Я и не верил, что встречу такую, как ты. Я думал, такие девушки только в кино бывают.

Анна снова улыбнулась.

– Ты вгоняешь меня в краску.

– Я просто хочу, чтобы ты знала, как ты дорога мне. И я не вижу ни одной причины, почему я мог бы пожалеть о своем выборе.

Анна еще немного помолчала, подбирая слова.

– А я никогда не думала, что меня может полюбить такой, как ты, – наконец, сказала она. – Ты такой…завершенный. Ты как будто сделан целиком из одного куска, понимаешь?

– Куска чего, прости? – усмехнулся Юра озадаченно.

– Не знаю, – она нахмурилась. – Дерева, железа, камня. А я себя чувствую, как лоскутное одеяло. Из обрывков и обрезков разного цвета и размера. Я еще сама не знаю, кто я и что от себя ожидать. И мне страшно разочаровать тебя. Потому что я тоже очень тебя люблю и не хочу, чтобы ты страдал.

Она посмотрела на него, и Юра увидел, как в ее глазах стояли слезы. Он ничего не ответил, только обнял ее, прижав голову к своей груди, и нежно провел рукой по волосам.

– Я не знаю, что ты там о себе надумала. Но обещаю, что буду любить каждый твой лоскуток, даже из самой застиранной и грубой ткани, которую только можно найти в сарае у Дианы Викторовны.

Анна засмеялась и вытерла ладонью слезу со щеки.

– Смелое заявление. Учитывая, как твоя мама любит хранить даже самый бесполезный хлам.

Юра приподнял ее лицо за подбородок и поцеловал в губы.

– И пожалуйста, никогда не сравнивай себя ни с хламом, ни с одеялом, ни с другими сомнительными предметами. Кусками бы чего мы с тобой ни были, скоро мы станем одним цельным куском. И я надеюсь, его ничто не разрушит.

В тот день Юра ошибся. А вот Анна была права в одном – он действительно был «сделан из цельного куска». Со всей своей искренностью и простодушием, которые люди часто утрачивают, проходя через жестокие уроки судьбы – он ухитрялся сохранять устойчивость, силу и верность собственным убеждениям. О таких, как он, говорят «парень с крепким позвоночником». И в буквальном, физиологическом смысле это тоже было правдой. Коренастое телосложение, природная выносливость и хороший аппетит давались ему без усилий, которые обычно требуются мужчинам старше тридцати пяти. И какой бы сложный период не происходил в жизни Юры – он всегда засыпал в то же мгновение, как касался головой подушки, и просыпался без будильника ровно через семь часов. Он почти не видел снов, и его никогда не мучили ни кошмары, ни бессонница.

Потому сон, который он увидел ночью после просмотра «Примы Вороновой» с Дашей, всерьез его взволновал. И не только само появление сна, но и его почти физическая реалистичность и, особенно, – его содержание.

***

Он шёл быстро, стараясь не запачкать сапоги о размокшую мостовую. В воздухе пахло дождем и конским навозом, в щелях между камнями стояла мутная вода. Лошади тянули кареты лениво, с паром из ноздрей; где-то впереди ругался извозчик, задевая кнутом чужое колесо.

Юра был в дореволюционном Петербурге, но, как это обычно бывает во сне, его это не удивляло. Словно так и должно было быть. Юра знал, что ему нужно было выполнить какое-то поручение и найти нужную вывеску, но что именно он искал – вспомнить не мог.

Он поправил воротник и свернул с Литейного в сторону узкой улицы, где мастерские и бакалейные лавки плотно жались друг к другу. В одном из окон висел тёмно-синий отрез, и Юра понял, что ему нужно именно сюда.

– Эй, служивый!

Он сначала не обернулся. Мало ли кого окликают.

– Да ты, в пальто!

К нему приближался человек с перекошенным лицом и влажными, мутными глазами. От него пахло дешёвой водкой и табаком.

– Монеты не сыщется? – пьяница преградил дорогу. – На четвертинку не хватает.

– Пропусти, мужик, я спешу, – коротко ответил Юра и попытался обойти его.

Тот схватил его за воротник.

– Гляжу, при господах состоишь. Сукно-то добротное. Дай посмотрю.

Мужик дернул Юру за полу пальто резким рывком.

– Оставь, говорю! – крикнул Юра, пытаясь освободиться.

Пьяный толкнул его в грудь. Нога скользнула по мокрому камню, и земля ушла из-под ног. Юра упал спиной на мостовую. Воздух выбило из лёгких.

В следующую секунду над ним выросла темная лошадиная морда с влажными ноздрями. Копыто зависло так близко, что он увидел грязь, застрявшую в подкове.

– Тпру! – закричал кучер.

Карета остановилась резко, с хрипом упряжи.

– А ну пошли вон, – крикнул кучер. – Нашли, где колошматиться.

Пьяница в лице кучера нашел новую мишень для своего неприкаянного гнева. Юра же ответить не успел – едва он успел подняться на ноги, его окликнул знакомый голос.

– Николай?

Он не сомневался ни секунды, что это было его имя. Из кареты вышел высокий стройный дворянин, и Юра сразу же узнал в нем своего хозяина, Алексея Михайловича. О том, что он был когда-то историком Юрой из двадцать первого века, он не вспоминал. Отряхиваясь, он подошел к барину.

– Николай, что тут происходит? – спросил тот, оглядывая его с ног до головы.

– Да я к портному выехал, а этот… – Николай махнул рукой в сторону пьяницы, которого уже оттаскивал кучер.

Он хотел добавить что-то ещё, но посмотрел в карету и замер. Внутри сидела девушка. Он не знал, кто она и где он ее раньше видел, но был уверен, что они встречались сотни раз. Всего несколько мгновений ему понадобилось, чтобы увидеть в мягкой линии губ и васильковых глазах женщину, которую он любил. Разум вздрагивал беспорядочными вспышками, не желая понимать, как это возможно. Но язык был быстрее мысли, и он произнес, будто бы не сам:

– Анна? Это ты?

Барин резко повернулся.

– Николай, ты головой приложился? Как ты разговариваешь? Это Екатерина Павловна. Моя невеста.

Девушка смотрела на него странно. Не оскорблённо, не надменно – скорее растерянно.

– Почему вы так меня назвали?

В ее голосе сквозила тревога и что-то похожее на надежду, будто она сама не была уверена в своём имени. Вдруг она закатила глаза, как в припадке, откинулась на сидение, и тень от шторы скрыла ее лицо.

Вяземский вскочил внутрь.

– Катя, вам дурно?

Николай остался стоять на мостовой, ощущая, как под ногами снова становятся твёрдыми камни, как будто ничего необычного не произошло.

Дверца закрылась, карета поехала дальше, вскоре скрывшись за поворотом. Шум города отзывался в голове эхом и гудением, лица и фасады расплывались, и улица затягивалась туманом. Вдруг он почувствовал запах дыма, и осмотрелся вокруг в поисках источника. Огня не было видно, но по телу прошлась волна жара, будто пламя охватило его с головы до ног.

Юра проснулся. Сердце бешено колотилось, а кожа все еще горела, как при высокой температуре. Рядом спала Даша, повернувшись к стене. Юра вытер испарину со лба и облегченно выдохнул. Пошел на кухню, чтобы выпить стакан воды, и прокручивал в голове подробности странного сновидения. Настолько реального, что на груди до сих пор ощущался удар пьяницы.

И лицо Анны в карете.

«Моя невеста Екатерина», – сказал барин.

Его лица Юра не помнил, но было несложно догадаться, кто это был. Также несложно, как связать этот сон с просмотром фильма про Вяземского и Воронову на ночь. Да и со всеми событиями последних недель.

И Юра бы, возможно, так и сделал. Счел этот сон не более чем отпечатком воображения, ожидаемым следствием чрезмерного погружения в другую эпоху и чужие судьбы.

Но Юра не мог прийти к таким выводам по одной причине: он был сделан из цельного куска. Дерева, металла, камня или чего-то еще. Тревожных снов, от которых пылает кожа, а на лбу выступает испарина – он не видел с подросткового возраста. А если и видел сны, то никогда они не были проработанными настолько детально: от фактуры камня на мостовой до запаха дыма перед пробуждением.

Что уж говорить, что и запах дыма во сне точно не мог быть совпадением.