Текст книги "Она забыла, кто такая (СИ)"

Автор книги: Ева Гуревич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5. Черноплодка

За три года в Петербурге Анна так и не привыкла, что билеты в общественном транспорте надо сохранять до конца поездки. В ее родном городе автобусов не было – только междугородний маршрут в областной центр. Там все было просто: заплатила водителю, смяла билет и бросила на дно сумки. В Петербурге из-за этой привычки Анна часто раздражала контролеров, пока искала в куче мусора нужную бумажку.

– Девушка, билетик, – раздалось сверху.

Рядом выросла приземистая фигура в багровой жилетке «Горэлектротранса» с черными пружинами вместо волос. Анна автоматически погрузила руку в сумку, вглубь рыхлого археологического слоя из чеков и фантиков. Привычным извиняющимся взглядом она смотрела на контролершу, но в этот раз грозные глаза Цербера вмиг наполнились благоговением на грани восторга.

– Вы… – мечтательно то ли спросила, то ли предположила контролерша.

– Я? – переспросила Анна.

– Представляете, только вчера взяли с супругом билеты на «Эолову арфу».

В подтверждение своего изумления (хоть и неясно, по какому поводу) она положила распахнутую ладонь на грудь, и Анна заметила крупные кольца с янтарем и яшмой, изящными и очевидно недешевыми. Да и сами пальцы были белыми едва тронутые возрастом, будто женщина не работала ни дня в своей жизни.

– Я вас поздравляю, – выдавила Анна с недоумением.

По крыше что-то громыхнуло, свет в салоне погас и через секунду загорелся вновь. Трамвай остановился.

– Приехали! – послышалось из кабины водителя.

Анна посмотрела в окно – ее остановка. Удачно. Снова повернулась к контролерше, чтобы продолжить беседу, но та уже растворилась в толпе пассажиров.

– С ума все что ли посходили сегодня, – проговорила Анна и вышла из трамвая.

Возле дома грелся белый фургончик с помятой дверью – светлое пятно в сумрачной тьме двора с блеклыми фонарями. Вокруг расхаживала соседка Василиса, поколачивая по шинам грязным ботинком. Все соседи знали: если потянуть ее за шиворот серой куртки, обязательно прочитаешь какую-нибудь дорогую надпись. Анна общалась с ней почти каждый день, но до сих пор не знала, кем она работала и почему, при очевидной состоятельности, Василиса ездит на битом фургончике. Она производила впечатление человека, у которого все идет по плану. Это так притягивало и утешало, что никому не было интересно, что это за план.

– Слышишь, стучит? – Василиса наклонилась к капоту, прислушиваясь к двигателю. Она никогда не здоровалась с Анной, просто начинала разговор с середины.

– Я ничего в этом не понимаю, – ответила Анна, для приличия тоже чуть склонившись над машиной.

– Да кто тут понимает. Проще в автосервисе раскладушку поставить.

Она распрямилась и широко улыбнулась Анне.

– Ну ты чего, Анют? Смурная какая-то.

– Плохо сплю, – Анна пожала плечами.

Василиса наклонила голову и прищурилась.

– Мне тут первая свекровь зелья своего наварила, из черноплодки. Сыновья у нее поганые получаются, зато наливки варит волшебные. Стопочка на ночь – и сплю, как младенец.

Василиса улыбнулась еще шире, льдистые голубые глаза сверкнули искрами, прядь светлых волос упала на лицо из небрежного пучка на макушке. Потрясающей красоты женщина, алмаз в алюминиевой оправе.

– Спасибо, может зайду сегодня, – Анна устало улыбнулась в ответ.

Василиса присмотрелась еще пристальнее.

– Не, мать. У тебя лицо в цвет моей куртки. Надо краски нагнать. Садись.

Она открыла пассажирскую дверь. Анна удивилась, как легко подчинилась. Будто белый фургон и горечь черноплодной рябины – единственное, что способно вернуть себя в чувство.

Василиса достала из кузова полуторалитровую пластиковую бутылку с фиолетовой-черной жидкостью.

– Пей, прям из горла. Не бойся, она не крепкая.

Анна открутила крышку, вдохнула.

– Я тут с Юрой в подъезде столкнулась, – сказала Василиса.

– Мы Юрой мы просто дружим, – ответила Анна, предугадывая вопросы. – Он просто приезжал…помочь. Мне было нехорошо.

– Ну да, дружите. Что-то мне подсказывает, что он так не думает.

Обе женщины усмехнулись. Анна повела пальцем по крышке на бутылки, будто наматывая мысль на палец – то ли подбирала слова, то ли обдумывала, стоит ли вообще что-то говорить.

– Я так хотела, чтобы он меня отпустил, – наконец, заговорила она. – А теперь, когда он это сделал, мне стало страшно.

– Тебе просто надо другого мужика найти. Есть кто на примете?

Бутылка хрустнула в руках Анны.

– Ну ты еще спроси, нравится ли мне кто-нибудь в школе, – сказала она с доброй усмешкой.

Они засмеялись.

– Ой, ладно, – Василиса махнула рукой. – Клещами из тебя ничего не вытащишь. Не хочешь – не говори. Пей давай и домой отсыпаться.

Анна сделала глоток. Наливка действительно была хороша – терпкая, сладкая, чуть вяжущая. Вкус был знакомым, как бабушкино варенье летом в деревне, как воспоминание о запеканке из школьной столовой. Только вот откуда она знала именно этот вкус – вспомнить не могла. Она отхлебнула еще глоток, побольше. Наливка обожгла горло.

– Хороша, скажи?

Анна кивнула и ощутила, как кровь подступила к щекам. Воздух стал густой, как горячий сироп. Лобовое стекло дрогнуло, и Анна увидела отражение. Не свое. Высокий пучок, украшенный нитью жемчуга. Узкое лицо. Белая талькованная кожа.

В нос ударил запах гари, салон затянуло дымом. Анна машинально схватила ручку двери и тут же одернула – пластик был раскаленным, на грани плавления, как ручка сковороды в духовке.

– Аня, ты чего? —Василиса взяла ее за плечо.

Анна обернулась и дым рассеялся. Запаха не было. В лобовом стекле не было видно отражения. Только грязный снег, освещенный фарами. Василиса потянулась к пассажирской двери и потрогала ручку.

– Ты белку что ли поймала?

Анна механически кивнула.

– Давно не пила. Говорят, с таблетками мешать нельзя.

– Какими таблетками?

– Да любыми.

Василиса моргнула, Анна моргнула в ответ. Ни один мускул на их лицах не дрогнул.

– Я пойду. Спасибо, Вась. Мне правда полегчало.

– Давай, иди. Заходи, если что, – Василиса сглотнула и ничего не смогла больше сказать.

Анна вышла из фургона, холодный воздух ударил в лицо. Она пошла к дому, стараясь сохранить твердый шаг, но ноги с трудом слушались. В глазах щипало то ли от ветра, то ли от подступивших слез. Слез страха и бессилия перед безликим кошмаром, который пришел в ее жизнь.

Дверь подъезда распахнулась, на улицу вышел Юра – в расстегнутой тёмно-зелёной парке, с рюкзаком на одно плечо.

– Я у тебя в тот день наушники оставил. Звонил, а ты недоступна. Заехал на удачу, а ты… Ты что-то поздно.

Анна достала из кармана пластиковый белый кейс, который прихватила утром, но забыла отдать Юре в институте. Юра взял наушники, не сводя глаз с Анны.

– Ань… ты что, плачешь? – тихо спросил он.

– Нет, – Анна вытерла щёку ладонью – Просто… ветер.

Юра посмотрел мимо неё – на фургон Василисы, на её стоящую в дверях фигуру.

– Ты пила? – осторожно.

– Да что ты ко мне прицепился? – сказала Анна слишком резко, сама испугавшись, как это прозвучало.

Он моргнул.

Терапевтическое, спокойное Юрино выражение – то самое, из-за которого ей всегда хотелось обнять его – дрогнуло.

– Я не прицепился. Я переживаю. Это… нормально, по-моему.

– Нормально? – Анна коротко усмехнулась. – Юр, ну правда… Тебе не нужно это все делать. У тебя своя жизнь. Живи её.

– Я живу, – его голос стал жестче, что случалось с ним редко. – Просто не всегда получается. Особенно когда тебе звонят посреди ночи, захлебываясь соплями.

Слова звучали, как жгучая пощечина. Но Анна приняла ее, как заслуженную.

– Это было ошибка. Больше не повторится, извини.

Они стояли напротив – два человека, которые ещё несколько дней назад делили кухонный дым и горький кофе, – и теперь между ними была пустота и мокрый снегопад.

Юра вздохнул, переступил с ноги на ногу.

– Ладно. Пока.

Он хотел коснуться её плеча, но передумал – это было видно по лёгкому движению кисти, по микросекунде колебания. Он кивнул и пошёл к двору.

Анна стояла, пока звук его шагов не растворился. Только тогда заметила, что сдавливает в пальцах ремешок сумки так, будто собирается броситься в бой.

Она поднялась по лестнице, зашла в квартиру и, не включая свет, села на кухонный диван и откинулась на спинку. Через минуту она провалилась в глубокий и крепкий сон. Впервые за последнюю неделю.

Глава 6. Пропасть

Под бронзовым куполом сгустилась тьма. Висела над залом плотным облаком, готовым сорваться в любой момент.

Анна стояла в самом центре сцены. В пуантах и в тонкой белой сорочке. В зале сидели всего несколько человек. Они не двигались, даже не дышали. Застывшие белые лица в рытвинах, похожие на выщербленный гипс.

Где-то сбоку дрогнул свет. Анна повернулась – вокруг тянулась пустота. Раздался глухой звук натянутых до предела струн.

– Катя… – раздался шепот откуда-то сверху, и снизу, и отовсюду сразу и ниоткуда вообще.

Она не знала, кто произнес это имя. Но знала, что имя – ее.

– Не бойся. – бархатный мужской голос. – Я рядом.

Свет дрогнул снова, ярче. Проступили очертания декораций – бархатный занавес, картонная дворцовая комната за спиной. Справа – силуэт рояля с бокалом красного вина на крышке.

Луч света упал на рояль. Вино блеснуло темным аметистом. Дым поднялся внезапно, будто кто-то вытолкнул его. Запах гари стал едким, обжигал ноздри, осушил горло. Анну схватил приступ громкого болезненного кашля. Она подбежала к роялю, схватила бокал и осушила парой больших глотков. Язык связало терпкой горечью. Черноплодная рябина. Она уже ощущала этот вкус недавно. Где это было – во сне или в реальности? Где она сейчас?

Оранжевое пятнышко огня вспыхнуло на занавесе и взметнулось вверх. Анна побежала к краю сцены – но спуститься было невозможно. Ни лестниц, ни проходов. Только пустой провал в темный партер. Сцена висела над ним, как остров.

Вдруг запястье пронзила чудовищная боль – прежде во снах она не ощущала ее так остро. На коже проступил ожог, тот самый, от турки. Теперь он горел, как уголь под кожей.

– Это не сон! – закричала она. – Помогите! Кто-нибудь!

Она кричала, но звук утопал в реве разгорающегося огня. Хищное голодное пламя охватывало сцену, стены, потолок. Алебастровые лица в зале плавились, издавая нечеловеческие стоны. Анна сделала рывок к кулисам, но не смогла двинуться с места – ноги будто приросли к полу. Она упала на колени, воздух сжался вокруг нее, задушил, забрал голос и дыхание.

И тогда – из огня вышла мужская фигура. Силуэт был высокий, но безличный, как плотная тень. Он подошел и поднял ее. Легко, будто она была не тяжелее уголька в печи. Дым вокруг него колыхался, но не касался. Пламя отступало, словно боялось его шагов.

Он вынес ее к самому краю сцены, туда, где бушевало огненное море. И вдруг – его руки стали исчезать. Таять. С каждой секундой они становились прозрачнее.

– Не надо… – прошептала она. – Пожалуйста…

Но силуэт лишь склонял голову – не жестоко, не ласково – со смиренным принятием неизбежного.

Его фигура дрогнула, расплылась и вмиг рассыпалась в серый пепел. Анна полетела вниз, будто ее вытолкнули из самолета на бесконечной высоте.

Она летела навстречу пламени то ли несколько секунд, то ли целую вечность. И приземлилась на свою холодную постель. Анна не помнила, как оказалась в своей спальне. Комната была темной, только тусклый свет фонаря падал на стену. Запястье пульсировало. Ожог был на месте. Но теперь он бился под кожей, как маленькое сердце. Анна сидела в тишине и слышала – или ей казалось – тонкий треск, будто тлели угли. Он исчез так же внезапно, как возник.

До рассвета Анна сидела на кухне с чашкой чая, который не пила, только подливала кипяток, когда тот остывал. Она оказалась в тупике. С письмами Екатерины что-то не так, и отрицать это было уже невозможно. Но что с этим делать – она понять не могла. Рассказать Брагину или Полозову, попросить совета или помощи – первое, что приходило ей в голову. Но что сказать? «Слишком реалистичные сны» – звучит, как повод обратиться к психиатру, а не основание для привлечения ученых-историков.

Оставался один разумный шаг – отказаться от проекта. Анна уже открыла шкаф и достала рубашку с брюками, накрасила ресницы, нанесла поплотнее тональный крем и румяна, чтобы скрыть серый от недосыпа цвет лица, и даже обмоталась шарфом и пошла в сторону института – и все это время репетировала речь перед Брагиным. Достаточно убедительную, чтобы он ее отпустил, и в меру лживую, чтобы он не счел ее сумасшедшей. А главное, безэмоциональную – чтобы он не списал отказ на «женскую чувствительность».

Но на полпути она остановилась. Мысль вспыхнула, как спичка. Безумная, почти невозможная. Все эти дни она зудела где-то в затылке, но Анна не позволяла ей проявиться. Но если невозможное уже пришло в твою жизнь без приглашения и, не снимая пальто и ботинок, забралось в твою постель – разумно ли убеждать себя, что этого не может быть?

У нее была зацепка. Деталь, которая оставила отпечаток не только в памяти, но и в теле. Оставалось прийти в архив и найти нужное письмо, нужные слова. Она была почти уверена, что в этой треклятой коробке будет ответ. А если нет – значит, она просто сошла с ума. Откажется от проекта, возьмет отпуск, выспится, сходит к специалисту, в конце концов.

Коридор архива встретил ее сухим теплом и легкой пылью. Сегодня лампы не мигали – свет был ровным, усталым, как после долгой болезни.

Анна прошла в комнату для работы и сразу открыла ящик с письмами. Бумага слегка потеплела под пальцами – она встревоженно отдернула руку, но через секунду заставила себя взяться снова и разложила письма веером. Смотрела на них сверху, будто надеялась, что нужное само проявится.

Потом начала перебирать одно за другим. Четвертое письмо – не то. Пятое – нет. Шестое – строчка, в которой рука дрогнула.

Седьмое. Она остановилась.

Почерк был чуть резче. Чернила – плотнее. Внизу страницы – фраза:

«…и вино подали темное, густое, черноплодное. Он смеялся, говорил, что оно оставляет следы на губах…»

Воздух вышел из нее рывком.

– Нашли что-то интересное? – раздался низкий голос за спиной.

Анна дернулась. Полозов стоял у двери, облокотившись на косяк. Будто появился из воздуха, как и всегда. На нем был все тот же темный свитер, взгляд почти спокойный, но в этом спокойствии скрывалось что-то, что она не могла назвать.

– Я… – она сглотнула. – Я нашла странное совпадение.

Он подошёл ближе. Не быстро, не медленно – как человек, который привык, что пространство подстраивается под его шаг.

– Совпадений не бывает, – сказал он мягко.

Анна чуть отодвинула письмо, будто боялась, что он увидит её мысли. Или – наоборот – надеялась, что увидит.

– Мне кажется… Это звучит нелепо.

– Анна Львовна, – сказал он тихо. – Вам не нужно бояться того, что вы видите.

Она посмотрела в его глаза, – серые и холодные, как выжатая сталь.

– Поделитесь. Я видел здесь многое, мне можно довериться, – продолжил он.

Черт, будь что будет.

– У меня есть странное чувство, – заговорила она решительно, но голос ее срывался, будто пластырь сдирают дрожащей рукой, – что при всех событиях, описанных в письмах, я присутствовала лично.

Полозов вскинул брови, но удивление было сдержанным. То ли потому, что слышал подобное сотни раз от таких же впечатлительных историков и студентов. То ли потому, что в этих ощущениях нет ничего удивительного, серые будни сотрудника архива.

– Даже вкусы, запахи, – продолжала Анна. – Будто я испытывала все это сама.

Полозов мягко взял письмо из ее рук и пробежал глазами по чернильным строкам.

– Полагаю, речь о черноплодном вине?

Анна осторожно кивнула.

– Это любопытная деталь, – спокойно заговорил Полозов. – Михаил Вяземский, отец жениха Екатерины, славился страстью к виноделию. Черноплодное вино было его визитной карточкой. Известно, что в день своей смерти Воронова… Вы ведь знаете, что она погибла на пожаре в театре, в день премьеры?

– Да, я читала документы по делу.

– Так вот, Вяземский перед спектаклем передал ей букет роз и бутылку из своей коллекции. Вы наверняка читали и официальную версию гибели Вороновой: в момент пожара она была без сознания и даже не смогла выбраться из гримерки. Историки объяснили это алкогольным опьянением. Хотя есть мнение, что кто-то запер ее там умышленно, но эта версия так и не подтвердилась.

– Интересно, – задумчиво ответила Анна. – Вчера подруга угостила меня черноплодной настойкой. После этого мне приснился пожар. Хотя это письмо я прежде не читала.

Полозов молчал и смотрел на нее пристально. Как преподаватель, который уже дал подсказку, но надеется, что студент закончит мысль сам.

– Хотя, возможно, уже читала, – продолжила она. – Но ум не запомнил, а подсознание подкинуло образ. Такое ведь может быть?

– Вы даже не представляете, сколько невероятного происходит прямо у нас под носом.

Анна не успела ответить – лампа над столом вспыхнула ослепительно ярко, будто кто-то открыл дверцу старой печи. Тень Полозова на мгновение вытянулась вверх, распалась на две – и снова стала одной.

Анна резко моргнула.

– Вы это видели? – спросила она.

– Видел, – сказал он спокойно. – Здесь часто рябит.

Он говорил так, словно вспышка света – лишь приветствие чего-то знакомого ему, но ещё незнакомого ей. Анна посмотрела на него – на тёмную радужку, на неподвижную линию плеч, на лёгкую, почти незаметную улыбку, в которой было слишком много смысла, но она никак не могла его считать.

– В прошлый раз вы сказали мне: «Вы ближе, чем думаете». Что это значило? Вы что-то знаете, чего не знают в Институте? Мне бы хотелось как можно скорее закончить эту работу, и если вы чем-то можете мне помочь, я была бы…

– Об обстоятельствах гибели Екатерины Вороновой и ее связях с Вяземскими я знаю не больше, чем известно официальной науке, – сухо ответил он. – Институт подозревает, что именно Вяземские были организаторами пожара. Если бы Екатерина выжила, судьба Российской Империи могла свернуть на совершенно иной курс. Но смогут ли женские письма пролить свет на династический конфликт – я не знаю.

В глазах Анны сверкнуло подозрение. Она выпрямилась и взяла письмо из рук Полозова. К ней вернулся контроль, – как с ней случалось каждый раз, когда в ней просыпался хищный исследовательский интерес.

– Вы переводите тему, Андрей Алексеевич, – строго сказала она. – Все это мне и так известно. Но вы не ответили на мой вопрос.

Полозов широко улыбнулся, будто именно этого и добивался от Анны – жесткости, собранности, профессионализма. Впервые он заговорил с ней не со снисходительностью старшего товарища, а со сдержанным уважением равного:

– Я ни в коем случае не собирался играть с вами в шарады, Анна Львовна. Всего лишь хотел подбодрить вас. Я вижу, как тяжело вам дается эта работа. И да, я действительно понимаю, почему. Но это не имеет отношения к делу. Скорее, личный опыт, который никак не поможет вам в экспертизе.

Он едва заметно кивнул, как бы извиняясь за вынужденную недосказанность. И этого было достаточно, чтобы больше не задавать вопросов.

Анна, не подобрав нужной реакции, опустила глаза на ящик с документами:

– Мне нужно продолжать работу.

– Обращайтесь, если понадоблюсь. Я, как всегда, у себя.

Он вышел из кабинета, а Анна склонилась над столом. Она смотрела на письмо – и впервые за всё время почувствовала не только страх, но и направление. Эту работу она доведёт до конца. Она выяснит, что произошло с Екатериной Вороновой. Какую бы цену ей ни пришлось заплатить.

Глава 7. Перспективный проект

Двумя неделями ранее

Заиндевевший зеленый лыжник с номером «17» на груди смотрел на Полозова с почтовой марки. В углу глянцевого прямоугольника – четвертинка от круглой печати, а по краям – розовые надписи: XIII Зимние Олимпийские игры

1980

Почта СССР

Лейк-Плэсид

20к Полозов гладил волнистый срез марки, проверяя то ли его остроту, то ли чувствительность пальца. Голубой свет монитора преломлялся на его острых чертах, и он еще больше был похож на скульптуру – не мраморную, а ледяную. На экране список входящих писем пополнялся новыми строчками. Фамилии, приветствия, запросы. Андрей Алексеевич лишь иногда бросал взгляд на монитор и касался мыши, но нехотя, почти брезгливо. Он не любил работу за компьютером – от переписок и чтения электронных документов у него быстро уставали глаза и стучало в висках.

Но одно из писем привлекло его внимание больше остальных.

«Коллекция № 438/В. Вороновы. Предварительное согласование».

Отправитель: Брагин П.С., Институт истории и культуры

Полозов поправил манжет, щелкнул мышью.

«Уважаемый Андрей Алексеевич!

В хранилище № 3 вашего архива, секция «Приватные фонды», выявлен ящик без инвентарного листа, предположительно связанный с делом Вороновых и семьей Вяземских. Содержимое – частная переписка, ориентировочно конец XVIII – начало XIX вв.

Просим вас подтвердить принадлежность фонда и согласовать работу нашего сотрудника с указанным материалом в рамках совместного проекта. Все соответствующие документы во вложении.

С уважением,

проф. П.С. Брагин».

Полозова откинулся в кресле, потирая пальцами виски, обдумывая что-то вязкое, тяжелое, свинцовое. Лыжник на краю стола скользил по трассе, насмешливо оборачиваясь на него, завязнувшего на повороте. Андрей Алексеевич вернулся к монитору, прочел письмо еще раз и задержался на словах: «ящик без инвентарного листа».

– Никогда такого не было, и вот опять, – проговорил он, невесело усмехнувшись.

Вороновы. В каких только событиях не был замешан этот почтенный род. Сколько тайн и слухов их окутывает – не сосчитать. Папка с этой фамилией лежала у Полозова в отдельном шкафу. Ее запрашивали довольно часто: театроведы, экономические историки, сценаристы и писатели. Но мало кто находил в ней ответы – документы сохранились фрагментарно и оставляли за собой еще больше вопросов.

Он закрыл письмо, поднялся и взял ключи от хранилища.

Железные стеллажи тянулись вдоль стены, уходя в полутень. Полозов дошёл до секции «Приватные фонды» и сверился с описью. На полке под номером 438 действительно стоял серый ящик, перевязанный бечёвкой. Никаких маркировок, только выцветшая бумажная полоска с едва читаемыми буквами: «Ворон…»

Он провёл пальцем по крышке – ласково, как по коже любимой женщины. Когда он наклонился, в нос ударил слабый запах, терпкий и чуть сладковатый. Полозов вдохнул его и чуть задержал дыхание. Нечасто в архивах пахнет чем-то еще, кроме пыли и сырости. Он открыл коробку и взял первое письмо.

«Мой дорогой Владимир,

Сегодня ночь бесконечна. Я чувствую – что-то надвигается. Как будто воздух стал тяжелее, и каждая тень шепчет мое имя.

Я слышала разговор. Не хотела верить, но теперь знаю.

Я не верю. И боюсь. Что теперь будет?

Но знаю, что ты не допустишь беды. Ты клялся, что никакие беды не разлучат нас.

Если бы ты знал, как мне страшно... но я верю тебе. Верю даже тогда, когда свечи мерцают, будто от прощального ветра.

Верь и ты мне. Все, что говорят об отце – ложь. Возможно уже ничего не исправить. Но мне все равно. Мне важно лишь, чтобы ты доверял мне так, как я доверяю тебе.

И даже если судьба решит иначе – помни: я люблю тебя так, что тело мое не сможет забыть, даже когда обернется пеплом.

Твоя, навеки.

Екатерина.

Читая письмо, Полозов почти не дышал – только нервно тер ладонью заднюю поверхность шеи. Осмотрев лист с обеих сторон, он положил его обратно в коробку, оформил беглую запись в журнале и вернулся в свой кабинет.

***

К Брагину он пришел без предварительной договоренности – в Институте истории это никого не удивляло.

– Андрей Алексеевич, заходите, – голос из кабинета прозвучал, едва он постучал.

Профессор сидел за столом, как всегда окруженный хаосом, который понимал только он сам: стопки книг, картотеки, распечатки, бумажные флажки в корешках.

– Я догадывался, что мои новости вас заинтересуют, – сказал он, поднимаясь. – Присаживайтесь.

Полозов сел, положил на стол тонкую папку с копиями инвентарных записей фонда Вороновых.

– Ящик нашли ваши, или наш кто-то недоглядел? – спокойно спросил он.

– Нашли ваши, – с готовностью ответил Брагин. – При плановой проверке. Видимо, в какой-то момент фонд пополняли, а руки не дошли до полноценной описи. Такое бывает.

– Бывает, – повторил Полозов, хотя в его интонации было меньше согласия, чем в словах.

– Нам повезло. В ящике, предположительно, письма Екатерины Вороновой. А адресат некоторых из них, как вы понимаете, Вяземский, – он оживленно подался вперед и вскинул брови. – Если подтвердится, у нас на руках будет частное свидетельство изнутри… Совсем другой уровень.

Он говорил с азартом человека, который уже мысленно пишет заявку на грант.

– Институт рассчитывает на прямые доказательства? – спросил Полозов. – Или на обстоятельства?

– Вы говорите о пожаре? – уточнил Брагин.

– Насколько я понимаю, это ключевой объект вашего научного интереса, – Полозов улыбнулся уголком рта.

– Мы рассчитываем на всё, что можно достать. А если нам удастся пролить свет на самую загадочную смерть девятнадцатого века… – Брагин откинулся в кресле, в глазах сверкнуло возбуждение, улыбка стала почти хищной. – Об этом мы с вами и мечтать не смеем. Но все же попробуем, да?

Мужчины засмеялись, как смеются партнеры перед заключением крупной сделки. Впрочем, Полозов смеялся, скорее, за компанию. Брагин заметил фальшь и вновь заговорил серьезно:

– Вам это тоже выгодно, Андрей Алексеевич. Фонд заиграет новыми красками, появятся исследователи, финансирование.

– Разумеется, – улыбнулся Полозов. – Я только рад вновь вернуться к этому делу. Вы же знаете, как я люблю загадки.

Брагин кивнул и перевернул лист.

– Вот и отлично. А теперь – главное. Подобрать человека, который не утонет в этих бумагах. Вот.

Он протянул личное дело с фотографией три на четыре в верхнем правом углу.

Трофимова Анна Львовна.

– Аккуратная, внимательная, – сказал Брагин. —Думаю, она вам подойдёт.

Девушка на снимке была серьезной только ниже носа, но глаза выдавали сдержанный смех. Наверное, фотограф сказал что-то забавное, или она просто не по годам рано поняла, что вся жизнь – затянувшаяся, но все еще смешная шутка. Полозов сдавленно вздохнул.

– Не слишком ли молодая? – спросил Полозов.

– Это старый снимок, – ответил Брагин. – Сейчас она опытнее и… – он откашлялся, невербально извиняясь за озорной взгляд Анны Львовны. – Серьезнее.

– Пусть приходит, – ответил Полозов.

– Отлично. Я подготовлю бумаги.

Вечером, вернувшись в свой кабинет, Полозов снова достал лист с данными Анны. На этот раз он сделал то, что не всегда приветствовал в других: открыл браузер и вбил её имя в поисковик. Ссылок было немного – несколько упоминаний в научных сборниках, одна-две фотографий с конференций. На одной она стояла у кафедры, держа в руках листы; на другой – сидела в аудитории, опираясь подбородком на ладонь. Брагин был прав – работа в Институте прибавила ее взгляду серьезности, усталости.

Снаружи послышался глухой скрип – закрывали одну из дверей читального зала. Коридор погрузился в вечернюю, вязкую тишину.

Полозов отдалился от стола, подошёл к окну. За стеклом медленно падал снег, растворяясь в желтоватом свете фонаря. Петербург жил своей жизнью, не подозревая о том, что в одной из его точек кто-то достал с полки неучтённый ящик. И к чему это приведет на этот раз.