Текст книги "Она забыла, кто такая (СИ)"

Автор книги: Ева Гуревич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 41. Правда Полозова

План казался Полозову безупречным. Так ли это было на самом деле, покажет время – как бы нелепо это ни звучало в истории, где время больше не имеет значения.

Легенда о петле была ложью лишь наполовину. Екатерина действительно явилась к Полозову вскоре после своей смерти, стала его женой и погибла в первую брачную ночь. И Андрей действительно оказался бессмертен, и скрывался от своего прошлого по всему миру более ста лет, но Екатерина каждый раз настигала его.

Разница была лишь в том, что все это было снами. Такими же реальными, жаркими, живыми, туманящими рассудок – но все же снами. Анна была первой и единственной, в чьем теле воплотилась Екатерина. И никто не мог знать, чем это должно закончиться. Была и еще одна деталь, о которой Андрей никогда не рассказывал: в каждом сне Екатерина клялась отомстить за предательство.

Мог ли Полозов обвинить самого себя в подлости? Презирал ли себя за то, что солгал, рассказав о живых воплощениях Екатерины и их бесконечной череде их смертей? Считал ли себя виновным в том, что умолчал о предательстве, которое совершил, и о мести, которая была ему уготована?

Он уже давно не искал ответы на эти вопросы. Более ста лет он прожил в страхе и неизвестности. Он не знал, как и с какими мыслями погибла Екатерина. Будет ли у него шанс оправдаться перед ней. Явится ли она из плоти и крови, или же его ждет вечность, проведенная в кошмарах и страхе перед молотом справедливости. А если явится – будет ли она помнить его, помнить, как погибала? А когда погибала – знала ли, что в этом виноват ее возлюбленный, и что он пытался ее спасти, но не смог?

Спустя сто двадцать лет Екатерина сдержала обещание и вернулась, в теле Анны – с чужой памятью и своими страхами. Она не помнила свое прошлое, лишь обрывки, вспышки, сны – и это было лазейкой. Андрей мог рассказать ей какую угодно правду и вести по ней. Лишь бы она не вспомнила о предательстве, лишь бы не пыталась искать подтверждения его предательства. Тогда она обязательно бы их нашла. Полозов хотел лишь одного – еще одного шанса. То, что было уготовано ему, как проклятье – он взял, как вторую попытку. И все шло идеально.

Пока не появился Юра.

Полозов не лгал, когда рассказывал Анне о своих поисках разгадки феномена, что произошел с ним. Он искал его в науке и религии, университетах и скитах, на вершинах вулканов и древних предсказаниях. Однозначного ответа не было, но одно он знал точно: закрыть брешь во времени можно только восстановив нарушенное равновесие. Полозов был уверен, что Юра может стать для этого серьезным препятствием. Но после разговора с ним он был вынужден посмотреть в глаза правде, которую предпочитал не замечать: Юра – тоже часть этой истории. Какая ему отведена роль, он пока не понимал. Но и отрицать уже не мог.

Анна открыла дверь своим ключом. Андрей сидел в кабинете и не слышал замка. Она тихо подошла сзади и положила руки ему на плечи. Тогда он взял одну из ее ладоней и согрел изнутри долгим поцелуем.

– Я думала, тебя нет. Обычно, ты меня встречаешь, – сказала она мягко. – Трудный день?

Полозов не ответил. Он поднялся с кресла и встал перед Анной. Он смотрел ей в глаза, строго и серьезно. Анна улыбалась в ответ, хоть и знала, что он готовится сказать что-то неприятное. Она не боялась. Она смотрела в эти холодные глаза и видела в них нежность и любовь, которые он будто бы и сам страшился признать. Но она видела.

– Я хочу тебе кое-что рассказать, – ожидаемо сказал он.

– Говори, – все с той же улыбкой ответила Анна.

– Но сперва я хочу, чтобы ты знала, – его голос дрогнул. – Все, что я делал, делаю и буду делать – ради тебя. Это не всегда были верные поступки. Я совершал страшные ошибки, но лишь по глупости и малодушию. Но я никогда не хотел причинять тебе боль. Я хотел уберечь тебя от нее.

Улыбка сошла с лица Анны.

– Андрей… Я не понимаю.

Он на секунду закрыл глаза, будто собирался с силами не на разговор, а на удар, который сам же собирался нанести.

– Я солгал тебе, – сказал он наконец.

Анна не отшатнулась. Только медленно убрала руки с его плеч и сделала шаг назад, чтобы видеть его лицо целиком.

– В чем?

– Я причастен к смерти Екатерины, – сказал он. – Отец сам предложил мне этот план. Чтобы спасти репутацию семьи и… самой Екатерины.

Анна вскинула брови.

– Репутацию Екатерины? Убийством?

Андрей сдавленно вздохнул.

– Да, это звучит цинично, я знаю, – он не смотрел на нее. – Но это было другое время. Поверь, ее не ждало ничего хорошего. Мне тоже эта идея не нравилась, но выбора у меня не было. Отец уже все решил, мое согласие было условностью.

– И ты его дал, – холодно сказала Анна.

Он сделал шаг к ней, но остановился, не приближаясь.

– Я хотел остановить это, послал предупредить, но… Я не знаю, что произошло дальше. Я не успел тебя спасти.

Анна посмотрела на него вопросительно, ждала подробностей, но он больше ничего не сказал. В моменте к нему пришло убеждение, что сейчас это уже не имеет значения. Пустые оправдания, которые ничего не изменят.

– Почему ты не рассказал сразу?

– Я решил, что, если ты не вспомнишь… – сказал он наконец, – у нас будет шанс.

– Я хотел… прожить это иначе. Без того, что было тогда.

Он сделал паузу.

– Я был другим. Слабым и трусливым. Я не хотел, чтобы ты знала меня таким.

Анна усмехнулась.

– А сейчас ты стал храбрым, Андрей? Таким храбрым, что не решился сказать мне правду?

Он сжал челюсть.

– Анна, зачем… Я не хотел рисковать нами.

– Моей жизнью ты уже рискнул, – сказала она резко.

Он вздрогнул, но ничего не сказал.

– Легко просить прощения, когда тебе уже нечего терять, – сказала она тихо. – Но откуда я могу знать, что, окажись ты снова там же, ты не сделаешь то же самое?

– Ниоткуда, – ответил он тихо. – Ты можешь только мне верить.

Она покачала головой.

– Я только и делаю, что верю. Эта вера уже становится в тягость.

Анна прошла мимо него к двери и повернулась прежде, чем выйти.

– Мне нужно подумать, – сказала она.

Полозов кивнул. Он мог бы сказать ей еще многое, но где-то внутри него будто бы был прибор, стрелка которого достигла критической отметки. После нее не стоило говорить больше, чем уже сказано. Он уже не помнил, как давно в нем было это устройство. Но с годами он включался все чаще, и почти никогда не ошибался.

Анна вышла из квартиры Полозова и не сразу пошла к лифту. Она постояла у двери, будто ждала, что он окликнет её, скажет что-то ещё, добавит, объяснит. Но за дверью было тихо. Так было даже лучше.

Анна нажала кнопку вызова лифта и оперлась спиной о стену. Пальцы всё ещё дрожали, и она только сейчас это заметила. Она сжала их в кулак, разжала, посмотрела на ладонь, как будто пыталась убедиться, что это её рука.

Лифт приехал быстро. Она вошла, нажала кнопку первого этажа и уставилась на своё отражение в металлической панели. Двери закрылись, лифт тронулся. Анна опустила взгляд на цифры, которые медленно сменяли друг друга, и в какой-то момент поняла, что не помнит, на каком этаже она была. Седьмой. Пятый. Третий. Или выше?

Она подняла голову, но цифры на табло поплыли, как будто их размазали. Лифт дернулся. Не резко, а как будто на секунду потерял опору. Анна схватилась за поручень и вдруг почувствовала, что воздух изменился. Он стал сухим, горячим, и в нём появился тот самый запах, который она уже знала.

Она резко вдохнула и закашлялась. Глаза защипало.

– Нет, – сказала она тихо, сама не понимая, кому.

Лифт остановился, но двери не открылись.

Вместо этого перед ней оказалась комната. Анна не сразу это поняла. Сначала просто исчезли стены лифта, исчез свет, и вместо них появилось пространство, в котором было слишком много деталей. Зеркало, стол с рассыпанной пудрой. Ткань, перекинутая через спинку стула. И запах духов, смешанный с гарью.

Анна стояла посреди гримёрки и не двигалась. Где-то за стеной кричали. Шаги, голоса, суета, но здесь, внутри, было почти тихо. Она медленно повернула голову и увидела на столе бокал. Красное вино.

Она протянула руку к бокалу, но не успела коснуться. Прямо за ее спиной она услышала голоса. Женский и мужской крики и мольбы, слившиеся в единый глухой отзвук. Она повернулась и поняла, что в комнате она не одна. И эти люди были здесь задолго до ее появления. Не меньше, чем лет за сто.

Глава 42. Перед пожаром: петля сомкнулась

1904 год

Николай вышел из дома, так и не поняв до конца, что именно только что услышал.

Слова барина еще звучали в голове, но как будто не складывались в смысл.

Не дай ей выпить это вино

Скажи ей, чтобы не выходила на сцену.

Пусть бежит, прячется, я сам ее найду.

Он спустился с крыльца, машинально поправил воротник и направился к извозчикам, стоявшим вдоль улицы. В доме начинался прием, в окна уже тянуло светом и музыкой, у ворот суетились лакеи, встречая гостей. Полковник не мог отлучиться ни на минуту, да и барину уходить было не положено. Все выглядело так, будто ничего не происходит. Николай назвал адрес театра и сел в пролетку.

Лошади тронулись, колеса мягко зашуршали по мостовой. Вечер был сырой, с низким небом, и город будто притих перед дождем. Прохожие шли, подняв воротники, у фонарей собирались редкие группы, и всё это было слишком обычным для того, что он только что услышал.

Сначала Николай слышал, как отец и сын спланировали жестокое убийство Екатерины. Затем полковник хладнокровно отправил своей жертве цветы и вино. Потом сын вдруг решил спасти ее. Николай невольно становился свидетелем того, как вершилось страшное преступление. Не просто свидетелем – соучастником. Старший Вяземский хотел его руками совершить зло, а младший – остановить. И никто из них даже не удосужился покинуть поместья, пока вершится чужая судьба.

Он отвернулся к улице. Как это у них просто это делается, подумал он. Будто речь не о живом человеке, не о молодой невинной женщине, не о невесте, а о какой-то вещи.

Ему вдруг стало не по себе от того, как легко Алексей Михайлович произнес это: скажешь, чтобы ушла. Словно достаточно передать слова – и всё исправится.

А если не исправится? Если она не поверит? Или поверит – и всё равно останется? А если он не захотел бы ничего передавать?

Николай сжал губы. Он представил, как войдет к ней, скажет, что барин велел бежать, и как она посмотрит на него – сначала с недоверием, потом с ужасом, а потом… с благодарностью. Не ему, конечно. Тому, кто за этим стоит.

Спас. Как благородно. Николай отвел взгляд, будто его самого уличили в чем-то постыдном.

А дальше что?

Он ведь всё равно не женится на ней. Отец уже сказал своё слово. Даже если следствие ничего не доказало, это ничего не меняет. Имя остается именем, и его так просто не бросают. Значит, спасет – и оставит.

И она будет жить с этим. С тем, что её сначала решили убрать, а потом пожалели. С тем, что человек, которого она любит, способен на такое.

Николай почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Как будто ему снова показали, где его место. Он – тот, кто передает слова, но ничего не решает.

Пролетка остановилась у театра.

У входа стояли жандармы, людей было больше обычного, кто-то проходил по приглашениям, кого-то разворачивали. Николай спрыгнул, подошел, показал букет.

– От Вяземского.

Фамилия подействовала сразу. Его пропустили, хоть и с внимательным взглядом. Внутри было шумно и жарко. Коридоры были полны людей – костюмеры, артисты, служащие. Все двигались быстро, но без паники, как всегда перед началом.

Николай прошел дальше, назвал имя, его пропустили еще раз, потом еще. У дверей гримерки он остановился на секунду, словно собираясь с мыслями, и постучал.

– Войдите.

Она сидела перед зеркалом. Уже в костюме, с убранными волосами, лицо светлое от пудры. В отражении он увидел её раньше, чем она повернулась.

– Николай? – удивилась она и опустила глаза на цветы и бутылку. – Это от Леши?

– Екатерина Львовна, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, – вам нужно уйти.

Она нахмурилась, не сразу понимая.

– Что?

– Спектакля не будет, – продолжил он. – Здесь будет пожар.

Она посмотрела на него внимательнее.

– Николай, что за разговоры?

Он кивнул на бутылку.

– Вино отравлено.

Она не испугалась сразу. Сначала просто пыталась понять, не шутит ли он, не перепутал ли что-то.

– Откуда вы это знаете?

Николай помедлил.

– Барин организовал поджог, – сказал он. – Во время первого акта. Дверь запрут, вы не сможете выйти.

Теперь она побледнела.

– Алексей… знает?

Вопрос прозвучал тихо, но в нем было всё.

Николай почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он мог сказать сейчас, что это Алексей просил ее предупредить. Что он пытался остановить. Он смотрел на неё и видел, как она ждёт.

– Знает, – сказал он и на этом остановился.

Она медленно опустилась на стул. Сначала закрыла лицо руками, потом просто сидела, глядя в одну точку.

Николай подошел ближе, не решаясь дотронуться.

– Давайте уйдём, – сказал он наконец. – Я видел проход через костюмерную, там нет охраны. Я вас выведу.

Она покачала головой.

– В этом нет смысла.

Он не понял сразу.

– Почему?

Она посмотрела на него спокойно, без слез.

– Зачем мне жить, если человек, которому я хотела отдать всю себя, меня предал?

Николай открыл рот, но не нашел, что сказать.

– Как мне жить дальше, – продолжила она, – если то, что было между нами, оказалось… ничем?

Она повернулась к нему спиной и подошла к столу, где стояло вино.

– Вы уходите, Николай, – сказала она тихо. – Вам не нужно здесь оставаться.

Он увидел из-за спины, как она поднимает бутылку и подносит горлышко к губам. Он дернулся вперед и схватил ее за руку, но было поздно. На губах уже остался темно-фиолетовый след.

– Что вы… – он не договорил.

Она закашлялась, пошатнулась. Николай подхватил её, не дав упасть.

– Зачем… – сказал он, сам не понимая, что спрашивает.

Она пыталась вдохнуть, но не могла. Пальцы судорожно сжали его рукав.

– Уходите… – прошептала она.

Он только качал головой.

– Нет… нет…

В этот момент дверь за его спиной скрипнула, Николай повернул голову. Перед ним стоял человек. Странно одетый, чужой, но лицом похожий на него самого. Он смотрел на них так, будто не верил своим глазам.

– Почему она умирает? – сказал он.

Николай не понял ни слова. Только смотрел на незванного гостя, как на привидение.

– Ты что, не сказал ей? – закричал человек. – Не сказал, о чем просил Вяземский?

Николай дернулся. Слова доходили медленно, как через воду.

– Я… я сказал…

Екатерина открыла глаза. Взгляд её стал яснее, будто на секунду вернулась жизнь.

И кивнул.

– Алексей… – сказала она тихо. – О чем он просил?

Николай смотрел на неё, не двигаясь. Юра в два шага подскочил и упал на колени.

– Твой жених Андрей… Алексей, – он говорил сбивчиво, торопливо. – Он просил тебя вывести отсюда, он хотел бежать с тобой!

Екатерина нахмурилась, переводя непонимающий взгляд то на Юру, то на Николая. Сознание покидало ее.

– Вы…как две капли воды… – хрипло сказала она. – Скажите Леше, что я люблю его… Пусть простит меня. И я его прощаю. Мы все равно не могли быть вместе.

Ее зрачки замерли, и дыхание остановилось. Юра и Николай молча переглянулись.

– Юра? – послышался женский голос откуда-то сверху.

Оба подняли головы. Рядом с ними стояла Анна, будто была здесь все это время.

Глава 43. Последнее письмо Екатерины

Она запомнила лишь вспышку света, хоть и длилась она не меньше вечности. Но это не тяготило. Вечность становится наказанием, только если у тебя есть физическое тело, память и земля под ногами. Но у нее ничего из этого не было – только бесконечное, бесплотное сознание.

Когда вспышка закончилась, появилась комната. Бледные стены, тяжелый пыльный воздух, широкая кровать, шелковые кресла и письменный стол у окна, на нем – чернильница и стопка бумаги под пресс-папье. Пространство вокруг проявлялось быстрее, чем возвращалась память. Быстрее, чем она успевала понять, кто она.

Она подошла к зеркалу справа от стола. Отражение не удивило, не напугало. Она помнила и себя, и эту комнату вокруг. И в то же время не понимала, кем была в этой комнате. В голове толпились смутные воспоминания, как кадры в сломанном перископе: зрительный зал, оглушительные овации, мужская рука на талии и вальсирующие пары вокруг, кафедра в университетской аудитории, набережная Волги, шум катера на Неве. То и дело что-то складывалось, но тут же рассыпалось. Почему-то вспомнилось, как ее швырнуло влево во время поездки в карете, когда лошадь резко затормозила. С ней был мужчина, красивый, с серыми глазами. Как его звали? Алексей? Андрей? Она видела его в черном пальто в библиотеке, среди железных стеллажей, в тусклом свете ламп.

– Анна, – прозвучал в голове его низкий голос.

Он сказал это ей, но имя было будто чужое, хоть и ее так часто называли. Но ее настоящее имя – Екатерина. Да, однозначно Екатерина.

Она была рождена Екатериной, крещена Екатериной, помолвлена Екатериной. Екатериной и отпета.

– Я погибла Екатериной и воскресла Анной, – сказала вдруг она собственному отражению.

Это осознание пришло внезапно, и она произнесла это вслух – твердо и холодно, чтобы не потерять снова. Картины прошлого пронеслись в памяти, но уже последовательно и ясно, будто кто-то отмотал назад пленку, на которой рассыпался карточный домик. Она опустила взгляд на стопку бумаги, села за стол и взялась за перо. Она точно знала, что должна была сделать. Знала, что вся ее жизнь, обе жизни – вели ее к этому столу, к этому моменту. К письму, которое ей нужно было написать.

Она положила перед собой лист и обмакнула перо в чернила.

Мой дорогой Алексей,

Как бы мне хотелось, чтобы мне никогда не приходилось писать всех этих писем. Раньше мне казалось, что у слов есть сила. Что они могут все изменить. Исправить ошибки, залечить раны, построить разрушенное, разрушить построенное. Теперь, когда мы стали узниками слов, которые сказаны либо слишком поздно, либо не сказаны вообще – я понимаю, что смысл вовсе не в них. Истина – всегда в сердце. И она не нуждается в том, чтобы быть произнесенной.

Я считала себя преданной, а тебя – предателем. Считала, что ты причинил мне боль, за которую должен был поплатиться. И даже теперь, когда я знаю правду, когда знаю, что ты хотел меня спасти, но твои слова, будь они прокляты, не были мной услышаны вовремя – я знаю, что это все равно ничего бы не изменило.

Я больше не считаю тебя виноватым. Но и себя – тоже. У той Екатерины, что по собственной воле выпила яд, не было другого пути. Та женщина, которой я была тогда – не видела смысла без любви. Оставшись в живых, я была бы обречена на вечные страдания, как преданная женщина, отвергнутая не только обществом, но и тобой. Я сама нарекла тебя и своим спасителем, и своим палачом. Екатерина, что погибла в тот роковой вечер в гримерке горящего театра, всего лишь выполнила свое предназначение.

Однако признать и принять его ей не хватило духа. Я осталась жить здесь, в этой комнате, с чернилами, которые никогда не высыхали, и словами, которые не дают уйти. И писала письма больше века, не желая признавать, что я сама выбрала быть жертвой. Сама выбрала быть преданной, заслуживающей отмщения. Желание отомстить тебе, наказать – не давало моей душе успокоиться, отпустить и себя, и тебя.

Но теперь я другая. И я пишу это не для того, чтобы обвинить во всем только себя. Ты совершил подлость. Но твое самолюбие не давало тебе признаться в этом, как мне мое – не позволило посмотреть в глаза собственной слабости. Все трое – ты, я и Николай – прокляты за то, что каждый из нас солгал самому себе. Каждый из нас считал себя жертвой, но на самом деле был палачом.

Я не держу зла. Я знаю, что ты не мог поступить по-другому. Знаю, что тогда это казалось лучшим выходом для нас обоих.

Я прощаю тебя. Но это не значит, что я продолжаю любить. Я думала, что люблю даже в ненависти и злобе. Думала, что любовь выше обиды и предательства, что любить можно с болью, что боль и любовь могут жить рядом в одном сердце.

Но это не так. Любовь – это выбирать человека, даже когда это кажется невозможным. Ты не выбрал. А значит, я не могу верить в то, что окажись ты снова перед этим выбором, ты не поступишь так же. Я не могу верить в твою любовь. И тебе обманываться не стоит. Все, что было между нами – в той жизни, и в этой – было прекрасно. Но это не было любовью. Теперь я это точно знаю.

И это не наказание и не прощение. Это просто конец. Я тебя отпускаю. И ты меня отпусти.

Надеюсь, это мое последнее письмо. Нет, я уверена, что последнее. Потому что в моем сердце больше нет слов.

Я хочу покоя. И тебе его желаю. Твоя Анна. Твоя Екатерина.

Она аккуратно отложила перо и провела ладонью по бумаге. В этот момент она почувствовала, как пространство вокруг начинает меняться. Не резко, без толчка, без страха – как будто комната перестала удерживать ее, потому что в этом больше не было необходимости. Она закрыла глаза. И сознание ее снова растворилось в вечности.