Текст книги "Она забыла, кто такая (СИ)"

Автор книги: Ева Гуревич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17. День рядом с ним

Утром не было ни дыма, ни огня, ни пепла в горле. Только мягкое тепло одеяла, аромат кофе и тостов с маслом и клубникой. Анна знала этот запах, хотя была уверена, что никогда раньше его не чувствовала. Впрочем, такие парадоксы больше не пугали. Они стали частью нового, странного порядка.

Спальня Полозова была светлой, с высоким потолком и тяжёлыми шторами, раздвинутыми ровно настолько, чтобы утренний свет ложился на пол широкими полосами. Воздух был тёплым и тихим. Анна несколько секунд просто смотрела в потолок, прислушиваясь к дому – к его дыханию, к редким скрипам, к далёким, уверенным шагам. Такие шаги бывают только у людей, которые умеют беречь чужой сон.

Андрей вошёл без стука и сразу понял, что она проснулась. В руках у него был поднос, на котором стояли чашки, тарелка с тостами и маленькая баночка с конфитюром.

– Доброе утро, – сказал он негромко. – Я надеюсь, ты завтракаешь.

Андрей поставил его на тумбочку рядом с кроватью и сел на край.

Анна приподнялась на локтях и прищурилась.

– А я думала, ты все обо мне знаешь.

Он коснулся ее запястья – легко, почти невзначай. Анна поймала себя на том, что не отдёргивает руку, не напрягается. Тело принимало это как должное.

– К счастью или к сожалению, но не все, – ответил Полозов. – Ты – продолжение Екатерины, но все еще остаешься Анной. Мне еще предстоит тебя узнать. Это и прекрасно, и…

– Страшно? – Анна вскинула брови.

– Волнительно, – поправил он мягко. – Странное чувство, когда уже любишь, но впереди еще столько загадок.

– Прекрасно понимаю, – улыбнулась Анна. – И хочу понемногу начать их разгадывать. Расскажи мне что-нибудь о…ней.

Андрей кивнул. За окном было серое, тихое утро – низкое небо, влажные крыши, редкие прохожие, которые шли, не поднимая глаз. Анна намазывала розово-алый конфитюр на хрустящий хлеб и слушала о себе самой. Полозов говорил тихо и протяжно, будто рассказывал не биографию, а волшебную сказку о прекрасной принцессе. О ее красоте, которая пленяла всех вокруг. О живом взгляде, звонком смехе, бархатном голосе, которые заполняли все пространство, где бы она ни находилось. И о том, как ее энергия сделала ее самой знаменитой балериной Петербурга.

– Ты не просто танцевала, – Полозов постоянно перескакивал с «ты» на «она», так и не определившись, как говорить о Екатерине в присутствии Анны, – ты входила в музыку. И люди это чувствовали. Тебя обожали. И ненавидели тоже. Примадонн всегда ненавидят. Но ты никогда не пыталась нравиться всем. Ты просто выходила и танцевала, как никто не мог.

Анна замерла.

– Не могу поверить, что все это живет во мне, – прошептала она.

Полозов нежно взял ее за руку и прикоснулся губами к тыльной стороне ладони, закрыв глаза.

– Ты даже не представляешь, как много ее в тебе, – прошептал он. – Но с каждым днем – все больше.

Она закрыла глаза на секунду – и внутри будто что-то отозвалось, тёплое и тревожное, как забытая мышечная память.

Они провели день дома. Андрей показывал ей то немногое, что сохранилось с того времени: пожелтевшие программы и афиши, вырезки из газет, фотографии, которые никогда не попадали в архивы.

Анне казалось, что она смотрит не на чужую жизнь, а на свои сны, разложенные по полкам. Всё было знакомым и одновременно недоступным, будто ей пересказывали события, пережитые в бреду или при высокой температуре. Она ловила себя на том, что знает, как должно быть дальше, но не может вспомнить – только чувствует.

День пролетел, как одно мгновение. Когда над город опустились сумерки, они сидели на вельветовом диване, обнявшись, наблюдали за пламенем свечей, зажженных на полках орехового книжного шкафа. Анна лежала у Полозова на груди, и он гладил ее по волосам. Они избегали главного. Делали вид, что это может длиться бесконечно. Каждый раз, когда молчание длилось слишком долго, Анна задавала новый вопрос, чтобы еще немного оттянуть разговор о надвигающейся катастрофе.

– А как… мы познакомились? – спросила она.

Андрей улыбнулся – иначе, чем прежде. В этой улыбке было что-то очень далёкое, почти юношеское.

– Это было не случайно, – сказал он. – Нас познакомили.

– Поняла, – ее голос звучал чуть расстроенно. – Наша помолвка была сделкой?

– Нет, мы хотели этого сами, – Полозов обнял ее крепче. – Но думаю, родители рассчитывали на такой исход. Мы познакомились на балу в вашем поместье. Как сейчас помню то темно-синее платье. Как оно подчеркивало осанку, и цвет глаз… Я…

Анна повернулась к нему, почувствовав смятение в голосе – и заметила румянец на его щеках.

– Я пригласил тебя на танец, – продолжил он. —Ты была дружелюбна, спокойна и при этом в тебе чувствовалось… напряжение. Будто ты всё время держишь что-то внутри, не даёшь этому выйти наружу.

Он посмотрел на неё.

– Я ушёл тогда с мыслью, что хотел бы увидеть тебя снова.

– И что дальше?

– Я приходил в ваш дом. Иногда с отцом, иногда один. Мы сидели в гостиной, пили чай, ты играла на фортепиано. Иногда мы гуляли в саду, разговаривали. Твои выступления я, разумеется, тоже никогда не пропускал.

Он усмехнулся.

– Я понял, что пропал, когда заметил, что живу от встречи до встречи. Тогда я пришёл к твоим родителям с предложением. Они были рады. Наш брак считался удачным со всех сторон.

Анна улыбнулась, но тут же напряглась.

– До определенных событий, – сказала она сдавленно.

Полозов сделал вид, что не услышал этого – видно потому, что не смог подобрать подходящих слов.

– Я был уверен, что хочу прожить с тобой жизнь. И ты хотела того же, – он положил ей пальцы на подбородок и чуть приподнял его, чтобы видеть ее взгляд. – Ты помнишь что-нибудь? Хоть отголосок?

Анна смотрела внимательно, будто надеялась найти ответ в его глазах.

– Я не помню событий, – сказала она наконец. – Но… помню чувства. С первой минуты, когда ты вошел в архив, мне казалось, что знаю тебя целую вечность, – она отвела взгляд, задумавшись. – Тогда я не придала этому значения, потому что думала, что это возможно. Но теперь…

Она снова посмотрела на Полозова. В его серых глазах, которые прежде сверкали металлическим блеском, появилось что-то новое, чего она прежде никогда не видела. Он обнял ее еще крепче и поцеловал. Анна растворилась в этом поцелуе, ее тело стало продолжением его сильных рук.

Когда он отстранился, она все же решилась нарушить молчаливое соглашение не говорить о том, что висело над ними дамокловым мечом.

– Я очень боюсь, Андрей, – сказала она тихо, не поднимая головы. – Я не хочу погибать.

– Ты не погибнешь.

Он сказал это с такой стальной уверенностью, что Анна разозлилась. Будто бы не было вчерашнего разговора, будто еще вчера он не ошарашил Анну историей о ее родовой участи. Она отстранилась.

– Не утешай меня ложными надеждами, Андрей, – сказала она сурово. – Ты ведь даже не представляешь, в каком я ужасе от всего, что на меня свалилось за эти дни. Я ведь теперь даже не знаю, кто я такая. Еще неделю назад я была Анной, а теперь узнала, что я Екатерина, и что я должна погибнуть в пожаре, потому что ты… – она осеклась. – Твой отец…

С каждым словом она говорила все быстрее, все громче, на глазах засверкали слезы. Андрей накрыл ее руки ладонями.

– Анна, прошу, успокойся. Я не играю с тобой. Я абсолютно серьезен. Просто выслушай меня.

Анна закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Хорошо. Я готова. Только прошу, не лги мне. Говори все, как есть.

– Я никогда бы не стал лгать тебе. Просто доверься.

Глава 18. Зов крови

Она настороженно смотрела на Полозова, и он не решался заговорить под тяжестью этого взгляда. Слово «доверься» для Анны всю жизнь было сигналом угрозы, предвестником беды. Никому, кто прежде говорил это, не удавалось оправдать подаренное ей доверие. А если кто и оправдывал – заранее его не обещал.

«Почему в этот раз должно быть по-другому?», – думала она.

Но вопрос, почему-то, не требовал ответа. Точнее, Анна не требовала его от себя. Как и на все вопросы о Полозове, которые она себе задавала последние сутки. Каждый раз, когда ее разум сопротивлялся, она напоминала себе: теперь все должно быть иначе. Теперь, когда она знает, что Андрей предначертан ей родом, что он дольше века ждет ее, и ожидание его пронизано болью и раскаянием – ей больше не нужно сомневаться. Все сомнения – это страхи Анны, плоды ее болезненного опыта, который был лишь отсрочкой перед тем, когда она станет собой. Станет Екатериной. А Екатерине не стоит бояться.

Анна выдохнула, и настороженность в ее взгляде сменилась спокойствием.

– Ты сказал, что в этот раз всё может получиться, – наконец произнесла она. – Почему ты так уверен?

Он медленно вдохнул, будто собирался нырнуть.

– Потому что с твоего появления всё пошло иначе, – сказал он негромко.

Анна подняла голову.

– Что именно?

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Несколько секунд смотрел на реку, на медленное течение серой воды.

– Я понял это почти сразу. Не из-за внешнего сходства. Вернее, не только из-за него. Ты почувствовала петлю. Я это сразу заметил. Твои сны и то, как ты… – он замялся, смущаясь. – Как ты смотрела на меня. Будто ты сразу меня узнала, но еще сама не понимала, что происходит.

Анна задумалась, вспоминая свои ощущения.

– Да, все это было, как бесконечное де жа вю. Все новое, пугающее, и одновременно знакомое, – она посмотрела на него вопросительно. – Но разве такого не было каждый раз?

– Никогда, – решительно ответил Полозов. – Как я уже говорил, в каждом цикле я принимал разные решения. Иногда я пытался оградить Екатерину от петли, иногда – специально подталкивал, чтобы пробудить ее. Память просыпалась постепенно, далекими отголосками, и только с моей помощью…

– Но все же просыпалась? – недоверчиво сказала Анна. – Мои ощущения и сны тоже сложно назвать памятью, я ведь до сих пор толком ничего не помню.

– И письма, – продолжил Полозов. – Они поддались сразу. Ожили в твоих руках с первого дня. Такого тоже не было прежде. Это значит, что Катя сама впустила тебя в петлю.

Анна зажмурила глаза и потерла пальцами виски.

– Боже, как сложно… Ну хорошо, что это значит для нас?

Он обернулся.

– В тот день в архиве, когда ты сказала, что письма дописывают прямо сейчас – я понял, что ты не просто очередное воплощение. И я... – он сделал паузу. – Я позволил себе воспользоваться служебным положением.

Анна нахмурилась.

– Что?

– Я поднял все доступные записи о тебе и твоих предках. Метрики, переселения, фамильные ветви. Это заняло время. И… – он усмехнулся уголком губ, – потребовало некоторых одолжений. Но я нашёл.

Он подошёл ближе.

– Род Екатерины не оборвался полностью. Была младшая сестра её бабушки. Она уехала в Поволжье. Сменила фамилию. Дальше след терялся – войны, революции, эвакуации. Но линия жила. И в какой-то момент в ней появилась ты.

Анна сжала пальцы.

– Хочешь сказать…

– Ты первая, – сказал он твёрдо, – кто не просто носит память, а принадлежит роду. Я предполагаю, все предыдущие циклы душа Екатерины пыталась найти пристанище, но безуспешно. И лишь сейчас переродилась по-настоящему, когда появилась ты. Ее кровная наследница.

Он опустился перед ней на корточки, взял её ладони.

– Все остальные были отражениями. Отголосками. Слишком слабыми, чтобы выдержать всю боль. Они чувствовали страх, тоску, влечение – но не источник. А ты его чувствуешь.

– И это… хорошо? – голос Анны дрогнул.

Он не ответил сразу.

– Это опасно, – сказал он честно. – Но это дает надежду, что через тебя я смогу достучаться до нее, успокоить ее душу и отпустить.

Анна встала, прошлась по комнате.

– Ты говоришь о прощении так, будто это кнопка. Будто если я вспомню ее страдания, то смогу… выключить это.

– Я не думаю, что это просто, – возразил он. – Я думаю, что это единственный путь.

Он говорил уже быстрее, горячее – как человек, который долго держал внутри сформулированную мысль и наконец получил шанс её произнести.

– Каждый раз, когда Екатерина погибала, петля не ослабевала – она углублялась. Вина накапливалась. Моя – тоже. Поэтому письма не прекращаются. Поэтому они дописываются. В точке петли нет времени. Нет «было» и «будет». Она пишет их всегда.

Анна покачала головой.

– Каждый новый виток, – продолжил он, – она чувствует, как новое предательство. И пытается предупредить. Себя же. В будущем.

– Искупления не происходило, – сказал он тише. – Потому что не было слияния, прочной связи. Она умирала, не прожив боли Екатерины. А значит – не могла простить.

Он подошёл к ней вплотную.

– Ты можешь.

– Что именно я должна сделать? – спросила она почти шёпотом.

– Соединиться с ней, – сказал он. – Полностью. Принять её память. Её боль. И донести до неё то, чего она никогда не знала: что я не желал её смерти. Что я был слабым, трусливым, слепым – но не палачом.

Анна покачала головой.

– А если она не поверит? Если не захочет тебя простить?

Он коснулся её щеки.

– Тогда петля не разомкнётся.

Тишина после этих слов была тяжёлой.

– Ты хочешь, чтобы я стала ею, – сказала Анна. – И при этом осталась собой.

– Да, – ответил он без колебаний. – Только так выбор будет настоящим.

Она отступила на шаг.

– А если я не смогу?

Он смотрел на неё долго, пристально.

– Тогда я потеряю тебя. В очередной раз.

В этот момент телефон Анны завибрировал.

Она вздрогнула, словно вынырнула.

– Юра, – сказала она, глядя на экран.

Полозов нахмурился.

– Ответь, – сказал он спокойно.

Анна взяла трубку.

– Ты где? – голос Юры был напряжённым. – Я весь день тебе звоню. Куда ты пропала вчера, ты была у него?

– Всё в порядке, – быстро сказала она. – Я...занята сейчас.

– Ань, – он помолчал. – Нам нужно встретиться.

– Зачем?

– Объясню при встрече, – сказал он. – Это касается твоей Екатерины и всей этой чертовщины. Только не говори Полозову, что мы разговаривали.

Анна подняла глаза на Андрея – он смотрел на нее вопросительным взглядом. По ее спине пробежал холод, но она не подала виду и махнула рукой в знак того, что беспокоиться не о чем.

– Это терпит до завтра?

– Хорошо. Утром я буду у тебя.

Она положила трубку и несколько секунд просто смотрела в экран.

– Проблемы в институте, – сказала она наконец, не поднимая глаз. – Ничего серьёзного.

Полозов смотрел на неё внимательно, с непониманием.

– Ты уверена?

Она кивнула.

– Я сегодня поеду домой. Мне нужно всё переварить.

Он не стал спорить.

– Я отвезу.

В машине было тихо. Город плыл за окнами. У её дома он наклонился к ней и взял за руку. Его ладонь была горячей, а в глазах таилось тепло.

– Я знаю, как тебе страшно, – сказал он. – И я бы все отдал, чтобы избавить тебя от этого. Но Господь решил послать нам это испытание, и мы должны пройти его вместе. Ты не одна. И ты сильнее, чем думаешь.

Он нежно прикоснулся губами к ее запястью, и Анна вновь растворилась от его поцелуя.

– До завтра, – сказала она.

– До завтра, – повторил он.

Анна вышла из машины и поднялась в квартиру. Стоило ей переступить порог, как ей стало невыносимо тоскливо. Будто бы она провела с Полозовым не день, а несколько месяцев или даже лет – и теперь оказалась в непривычном одиночестве. От осознания этой тоски ей стало еще страшнее.

Глава 19. Два голоса

Сны стали домом. Иначе не назовешь. Дом ведь тоже не всегда бывает дружелюбным. Иногда он душит. Порой ноги сами не хотят туда идти, а когда приходишь – хочется поскорее его покинуть или закрыться в своей комнате, чтобы никого не видеть и не слышать. Иногда сам воздух в нем тяжелый, заряженный, как перед грозой, и от этого напряжения сводит живот и давит в висках.

Но это все еще дом. И каким бы он ни был – нас успокаивает сама мысль, что он у нас есть. А когда мы долго и далеко от него, душу стягивает тоска.

Анна думала об этом, засыпая в своей постели. Она была в доме Полозова вечность, не меньше. Ибо только вечности хватит, чтобы вместить все то, что она пережила за эти двадцать четыре часа. А домой она вернулась уже не собой. Кто она теперь – еще предстоит понять, но об этом она подумает утром. А сейчас она больше всего хочет оказаться там, где найдется место и для Анны, и для Екатерины, и в этом не будет никакого противоречия. Так уж вышло, что единственным пространством для этого был сон.

К счастью, он явился снова. Таким, каким она мечтала его увидеть. Бал, танец, его крепкая ладонь на талии, его взгляд – холодный и вместе с тем обжигающий, как прыжок в прорубь.

– Все смотрят только на тебя, видишь? – говорил он, наклоняясь к ее уху. – Я всегда говорил – ты слишком хороша даже для Петербурга.

Она улыбалась, чувствуя, как тепло разливается под кожей.

– Ты льстец и искуситель, – игриво ответила она.

Он притянул ее чуть ближе – едва заметно со стороны, но ощутимо кожей.

– Ты ведь даже сама не понимаешь, насколько ты отличаешься от них всех, – он окинул глазами зал. – Но я это понял сразу, как только увидел. И то, как я был несчастлив до встречи с тобой.

Зал был полон света и движения. Лица расплывались, превращаясь в пятна, силуэты. Всё существовало ради них двоих. Анна чувствовала, как её тело подстраивается под его шаг, как дыхание совпадает с его дыханием, как исчезает граница между «я» и «мы».

И вдруг кто-то резко схватил её за руку и отдернул от него. Анна вскрикнула и обернулась. Перед ней стояла женщина в том же платье, что и у нее – изящное, на тонких бретелях, из струящегося красного шелка. Ее лицо было одновременно и отражением Анны, и совершенно чужим, пугающим. Глаза лихорадочно блестели, рот искривлен в гримасе ужаса.

– Беги, – сказала она хрипло. – Ты должна бежать. Не верь ему. Он уже сделал свой выбор.

Анна взяла ее за запястье, попытавшись вырваться из ее хватки, но не вышло.

– Прошу, успокойся. Он не причинит зла.

– Уходи! Уходи! Уходи! – голос дрожал и хрипел, но слова звучали монотонно, ритмично, словно заклинание.

Пол под ногами дрогнул. Где-то треснуло стекло. Запах дыма прорезал сладкий воздух зала. Огонь поднимался быстро, не из углов – из самого пространства, как будто сам воздух вспыхнул.

Анна рванулась, но Вяземский держал её крепко.

– Не слушай, – сказал он спокойно. – Это просто страх. Он всегда приходит, когда мы счастливы. Не бойся, ничего не бойся.

Огонь был уже совсем близко. Женщина тянула её к себе, отчаянно, до боли.

– Очнись! – закричала она. – Ты ещё можешь!

Анна проснулась с криком. Комната была наполнена утренним светом. Шторы колыхались от сквозняка, хотя окно было закрыто. Воздух пах чем-то сладковатым и тревожным – не дымом, но и не обычным утром. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках.

Она пошла на кухню, босиком, стараясь не смотреть в зеркало в коридоре – ей не хотелось видеть ни сходств, ни различий с кем бы то ни было. На столе стоял холодный кофе. Анна не помнила, чтобы варила его.

Она стояла у окна, обхватив чашку ладонями, когда в дверь позвонили. Юра.

Он выглядел усталым, но собранным. Они не сказали друг другу ни слова. Анна лишь жестом предложила проходить и снова ушла на кухню. Он прошел за ней.

– Не хочешь рассказать про бал? Ты поехала к нему? – спросил он без предисловий.

Анна пожала плечами.

– Я же тебя не спрашиваю, к кому вы поехали с Дашей после бала.

Юра выдохнул, провёл рукой по лицу.

– Ты прекрасно понимаешь, что это не одно и то же. Если бы ты поехала к обычному мужчине, я бы не задавал этот вопрос.

Анна поставила чашку на стол резче, чем хотела. Набрала воздух в грудь, чтобы ответить что-то язвительное или даже грубое. Но когда она увидела растрепанные светлые волосы, мятую фланелевую рубашку и эти беззлобные честные глаза – тут же смягчилась.

– Юр, по поводу Полозова можешь не беспокоиться. Правда. Забудь. Он здесь ни при чём. И вообще тему с письмами Екатерины мы закрыли. Дальше я разберусь сама.

Юра недоверчиво смотрел на нее и нервно стучал пальцами по спинке стула.

– А я вот как раз хотел эту тему продолжить.

Он снял с плеча рюкзак и достал из него прозрачную папку. В ней была охапка отсканированных документов и фотографий: портреты, гравюры, страницы из музейных каталогов.

– Я позволил себе допустить безумную версию, – сказал он медленно. – Просто как мыслительный эксперимент. И чем больше я в неё смотрел, тем меньше она казалась безумной. Я посвятил вчера этому весь день.

Анна почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

– Посмотри, – Юра указал на скан портрета. – Это Екатерина Воронова. Никого не напоминает?

Ее губы искривились в ухмылке.

– Ты думаешь, что я за все это время не удосужилась изучить ее портреты? Это ничего не значит. Ты видел портреты Гоголя и его единственную фотографию?

Юра оставил вопрос без ответа и достал другое изображение.

– А это Вяземский, – продолжил он. – И он поразительно похож на твоего Полозова. Я не верю в такие совпадения.

– Чудеса, да и только, – ответила Анна равнодушно, не поднимая глаз.

Юра склонился, чтобы поймать ее взгляд и мягко взял за плечи.

– Аня, – протянул он, будто пытаясь разбудить. – Ты что-то знаешь? Он рассказал тебе, что все это значит?

– Юра, – ответила Анна тихо. —Тебе не стоит в это лезть.

– Чувствую, если я не влезу, будет еще хуже.

Анна издала усталый стон и достала из нагрудного кармана Юры пачку сигарет. Он привык к этому жесту и никогда не возражал. В браке у них даже была шутка, что он специально носит сигареты только там, чтобы Анне не приходилось каждый раз просить, потому что сама она их никогда не покупала.

Она подошла к окну и открыла форточку. Кухня тут же наполнилась утренней мартовской свежестью. Юра тоже достал сигарету и встал рядом.

– Все очень непросто, – сказала она, щелкая зажигалкой. – Если честно, я сама до конца не все понимаю. Но я не могу тебе рассказать. Это небезопасно.

– Этот твой Полозов небезопасен, – небрежно бросил Юра, прикуривая из ее рук.

– Иногда мне кажется, что ты берешь на себя слишком много.

– Ты сама меня в это втянула.

– Я не про письма. Я про Полозова. Ты как заботливый папочка, который отгоняет от меня парней, которые ему не нравятся.

Каждый из них смотрел в окно, ни разу не повернувшись к другому. Голоса их были спокойными и отрешенными, будто говорили они сами с собой, репетируя разговор, который никогда не должен был состояться. Тактика, проверенная годами. Если хоть кто-то из них попытается посмотреть в глаза другому во время ссоры – она тут же перерастет в скандал.

Но в этот раз Юра повернулся. И она невольно повернулась в ответ.

– Я не папочка, Ань. Просто я тебя люблю.

Анна замерла, в горле пересохло.

– И я не хочу, чтобы ты пострадала, – продолжил он. – Я понятия не имею, что у вас там происходит, и что это все за чертовщина. Но я ему не верю. Он не просто что-то знает. Он скрывает что-то, что может тебя сгубить.

– Откуда ты можешь знать? – хрипло спросила Анна.

– Я прочел это в его глазах, – ответил он уверенно. – Если человек ни в чем не виноват и не задумал ничего дурного, он не напускает вокруг себя туман.

В глазах Анны сверкнула злость.

– Как ты можешь говорить о том, чего не знаешь? Да это для твоего же блага, дурак! – она повысила тон. – Ты хоть знаешь, что может быть, если мы тебя в это втянем?

– Что? – с вызовом спросил Юра. – Ну давай, расскажи.

Анна смотрела на него злобно и растерянно, как раненая волчица. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания, на скулах заходили желваки.

– Он манипулирует тобой, – сказал Юра уже тише. – Знаешь, кто говорит, что нельзя никого втягивать? Тот, кто боится потерять контроль над своей ложью. И ты это знаешь, только признавать не хочешь. Неужели ты так сильно в него втрескалась, Ань?

– Хватит, – сказала Анна резко. – Ты переходишь границы.

Юра поднял руки, сдаваясь.

– Хорошо. Я сказал, что хотел. Я всё равно не остановлюсь. Даже если ты попросишь. Я сам выясню, что происходит.

Он потушил сигарету, схватил рюкзак и вышел из кухни, оставив на столе все документы, которые принес с собой. Когда входная дверь за ним захлопнулась, Анна медленно опустилась на стул и закрыла глаза. Внутри всё ещё звучала музыка. И голос, который говорил, что ей нечего бояться. И другой – женский, хриплый и отчаянный, требующий бежать.

Анна пока не знала, какому из них верить.