Текст книги "Она забыла, кто такая (СИ)"

Автор книги: Ева Гуревич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20. Первый визит

1904 г., поместье Вороновых Вороновы принимали гостей по четвергам. Это был негласный, но неукоснительный порядок, заведённый ещё бабушкой Екатерины: день без официальных визитов, без суеты и светского шума, когда можно было пригласить лишь тех, чьё общество действительно доставляло удовольствие. Дом в такие вечера дышал иначе – тише, свободнее. В гостиной горели не все лампы, лишь несколько, с матовыми абажурами, да камин, от которого по комнате расходилось мягкое, живое тепло.

Екатерина спустилась позже остальных. На ней было простое платье из тёмно-синего муслина, без излишеств, с узкой талией и открытой шеей. Волосы убраны не слишком тщательно – лёгкая небрежность, которую отец не одобрял, но которая делала Екатерину особенно притягательной. В этом доме она привыкла быть одновременно гордостью и предметом спора.

Когда она вошла, Алексей Вяземский стоял у камина, слегка повернувшись к ее родителям, Льву Степановичу и Анастасии Павловне. Высокий, статный, с безупречной осанкой, Алексей был одет сдержанно, без лишнего блеска. Его голос был негромким, но отчётливым; он умел говорить так, что всем в комнате хотелось его слушать.

– Рад снова видеть вас, Екатерина Львовна, – сказал он, слегка склонив голову. – Мы как раз обсуждали вашу последнюю постановку. Признаться, никогда прежде не испытывал такой бури эмоций от балета.

– Благодарю, – сдержанно кивнула Екатерина, и ее щеки залились румянцем.

За ужином больше всех говорил отец – он любил беседы, где можно было проявить осведомлённость и вес. Мать внимательно слушала, иногда вставляя короткие реплики.

Екатерина молчала. Её присутствие в комнате воспринималось как естественное, но ненавязчивое – так, как и полагалось молодой женщине в приличном доме.

– Балет нынче стал слишком заметен, – заметил Лев Степанович, когда кто-то вновь вспомнил последнюю премьеру. – Раньше это было украшением вечеров, теперь – почти самостоятельной силой.

– Времена меняются, – спокойно ответил Вяземский. – Искусство всегда отражает движение эпохи.

– Иногда слишком бурно, – усмехнулся отец. – Сегодня в империи не самые простые времена. Люди должны думать о будущем, а не о развлечениях.

Екатерина подняла глаза и впервые встретилась взглядом с Вяземским. Он смотрел на неё не оценивающе и не снисходительно, а с живым интересом.

– А вы как считаете, Екатерина Львовна? – спросил он её вдруг.

В комнате на мгновение стало тише.

– Я считаю, – ответила она после короткой паузы, – что истинное искусство рождается не из страха, а из свободы. Политика не должна мешать творцам, как и творцам не следует оглядываться на политику.

– Смелая мысль, – сказал Вяземский. – И честная.

Отец семейства откашлялся в смятую в руке салфетку. Супруга погладила его по плечу, неловко улыбаясь.

– Лев Степанович просто беспокоится, что Катенька слишком увлечена балетом, – говорила она. – Право, когда мы отдавали ее в балетную школу, мы и подумать не могли, что…

Она на секунду замялась, и Екатерина тут же воспользовалась паузой:

– Что у меня талант? – с горделивой дерзостью спросила она, прямо смотря в глаза матери.

– Что это будет занимать так много твоего времени, – ответила Анастасия Павловна, прикрывая раздражение мягкостью тона настолько, насколько смогла.

– Я с самого начала говорил, что это плохая идея, – сказал отец, – Когда юная девушка чрезмерно увлечена чем бы то ни было – это может помешать ее семейной жизни в будущем.

Анастасия Павловна едва заметно толкнула мужа плечом.

– Благо, на то она и юная, – спешно перебила она с улыбкой. – Всему свое время. Когда девушка обретает мужа и семью, кровь остывает и максимализм сменяется другими, истинными ценностями.

Екатерина напряглась, но, прежде чем она успела ответить, Вяземский мягко вмешался:

– Простите, но разве брак обязательно должен означать отказ от себя?

В комнате повисла пауза. Мать Екатерины бросила на него быстрый, оценивающий взгляд.

– Не каждая женщина может позволить себе такую роскошь, – сказала она сдержанно, но с вызовом во взгляде.

– Согласен, – кивнул Вяземский. – Но некоторые женщины не созданы для компромиссов. Их попытка вписать в рамки приводит лишь к утрате того, за что их ценят.

Он говорил спокойно, без нажима, словно рассуждал вслух. Вызов в глазах Анастасии Павловны вдруг сменился какой-то задумчивой грустью, будто она вдруг вспомнила что-то, что случилось очень давно, но предпочла об этом забыть. Она отхлебнула чай, и поверх фарфорового края чашки смотрела на мужа – словно ждала, что и он вспомнит о том же, о чем и она. Лев Степанович молча пережевывал шарлотку, не поднимая глаз с тарелки. Фарфор тихо звякал, серебряные ложечки отражали огонь камина. Больше к этой теме не возвращались.

Через некоторое время Вяземский поднялся.

– Благодарю за тёплый приём, – сказал он, пожимая руку отцу и кланяясь матери. – Было приятно провести вечер в вашем доме.

У дверей он задержался на мгновение и обернулся к Екатерине.

– Надеюсь, мы ещё увидимся, – сказал он просто.

Она кивнула, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Когда дверь за гостем закрылась, Анастасия Павловна посмотрела на дочь пристально – с той особой внимательностью, которую невозможно обмануть. Вдруг Екатерина вышла из гостиной, словно внезапно вспомнила о чем-то очень важном. Мать и отец переглянулись вопросительными взглядами, но вскоре опустили их обратно к десерту и чаю.

Екатерина догнала Вяземского у лестницы.

– Вы сказали… – начала она и остановилась. – Про искусство. И про женщин.

Он обернулся.

– Да?

– Вы правда так думаете? Или это была вежливость?

Он посмотрел на неё внимательно, будто взвешивая, сколько можно сказать.

– Я думаю, – произнёс он наконец, – что талант – это не украшение жизни. Это её смысл. И если человека пытаются заставить жить тише, чем он может, его ломают.

Екатерина задержала дыхание.

– Даже если речь о молодой девушке, жене, матери? – спросила она.

– Я видел вас на сцене, Екатерина Львовна, – ответил он. – Мужчина, который будет рядом с вами, должен понимать: вы не приложение к его фамилии. Вы – отдельная величина.

Екатерина вздрогнула.

– Вы не знаете моей семьи.

– Не знаю, – согласился он. – Но я вижу вас.

Она вдумчиво посмотрела на него – и позволила себе сказать правду.

– Иногда мне кажется, что меня здесь не слышат, – призналась Екатерина.

Он кивнул, будто подтверждая собственную мысль.

– Вы не из тех, кто создан для тихой семейной жизни, – сказал он. – И вы заслуживаете человека, который будет уважать ваши мечты и гордиться вами.

Эти слова легли на сердце так точно, что Екатерина вздрогнула.

– Вы слишком много позволяете себе, – сказала она, почти улыбаясь.

– Возможно, – ответил он. – Но только потому, что вы позволяете.

Он поцеловал ей руку, поклонился и ушёл, оставив после себя странное чувство. Сзади подошла Анастасия Павловна и положила руку на плечо дочери.

– Он произвёл впечатление, – сказала она как бы между прочим. – Правда ведь?

– Он учтив, – ответила Екатерина ровно.

– Только учтив?

Она подняла глаза.

– Умен. И наблюдателен.

Мать улыбнулась – удовлетворённо.

– Ты покраснела, Катя.

– От жара, – сказала Екатерина, отвернувшись.

Но румянец не сходил с её щёк ещё долго.

Глава 21. Химическая реакция

– Я закончу с экспертизой через пару дней, – сказала Анна, вскрывая очередной конверт. – Что мне написать в итоговом заключении об измененных письмах? Я ведь не могу рассказать правду Брагину. Но если кто-то заметит их на следующих этапах?

Полозов кивнул, не поднимая глаз от инвентарных листов, над которыми работал за соседним столом.

– Не нужно ничего говорить, – спокойно ответил он. – Вы же сами видите, что по всем характеристикам текст соответствует тысяча девятьсот четвертому году. А то, что несколько строк появились уже после начала вашей работы – знаете только вы.

С самого утра Анна и Андрей держали в архиве профессиональную дистанцию, не выдавая то, что изменилось между ними за выходные. Даже пустота здесь имела уши: журналы выдачи, шаги за дверью, женщина без возраста в квадратных очках, которая смотрела на посетителей так, словно только и ждала, когда кто-нибудь ошибётся. Анна все равно ощущала Полозова физически, даже когда он молчал.

– Не понимаю, – заговорила она тише. – Не понимаю, как все это… работает.

Она запустила пальцы в волосы и уперлась локтями в стол. Полозов поднялся, подошел к ней сзади и положил руки на плечи. Под его ботинками скрипнула половица. Над головой Анна слышала его тяжелое, но спокойное дыхание. Анна попыталась закутаться в эти звуки и ощущения, как в кокон.

– Вам не стоит беспокоиться, – сказал он утешительно. – У меня все под контролем.

От этого «вам» Анне стало почти смешно: накануне он целовал её так, что у неё дрожали колени, а сегодня говорит с ней штампами.

– Судя по тому, что происходило с предыдущими перерождениями Екатерины – поводы беспокоиться все же есть, – с невеселой иронией ответила она.

Полозов наклонился к ее шее, согрев горячим дыханием участок кожи, но не коснулся губами. Анна закрыла глаза, растворившись в ожидании поцелуя, которого не случилось.

– Я же говорил, что в этот раз все будет по-другому, – прошептал он. – Мы со всем справимся.

Анна встала и повернулась лицом к Полозову. В ее взгляде бушевали противоречивые чувства: крик о помощи, страх и надежда.

– Сегодня, когда я увидела вас утром, – начала она. – У меня промелькнуло что-то вроде воспоминания.

Он кивнул, словно врач, услышавший знакомый симптом.

– День, когда мы встретились дома у родителей, – продолжила она. – Мы говорили о балете. Я помню, как вы сказали, что я…

– Не созданы для компромиссов, – ровно ответил он. – Отдельная величина.

Анна сцепила пальцы.

– Это так странно. Будто мне в голову загрузили чужие воспоминания. Я не проживала их, но помню.

Полозов посмотрел себе под ноги, будто в поисках подходящего объяснения.

– Временная петля – это не то, что показывают в фильмах. Это не дыра во времени. Это как… химическая реакция.

Анна вопросительно посмотрела на него.

– Когда нам нужно получить вещество, – продолжил он, – мы должны создать условия. Элементы, температура, освещение. С петлей примерно то же самое. Ты, письма, бал, сны, мы с с тобой… Все это создает что-то вроде поля, в которое возвращается Екатерина. Оно практически не осязаемо для тех, кто не застрял в этой же петле.

На этих словах он посмотрел на нее со значением.

– Если, конечно, не пытаться их искусственно затянуть в нее, – закончил он холодно.

– Опять ты про Юру, – ответила она раздраженно – Ты же ничего мне не объяснял тогда. Что мне было делать? Ожог, который пульсирует, письма, которые меняются, запахи… Я что, должна была вести себя так, будто это нормально?

Полозов легким жестом ладони напомнил ей, что стоит говорить тише.

– Ты должна была прийти ко мне, – сказал он мягко, но с назиданием. – Сначала ко мне.

– И что бы ты сделал? – спросила Анна, и голос дрогнул.

Он поднял с её стола одно письмо, будто случайно, и осторожно положил на место, выравнивая уголок.

– Это уже не имеет значения, – ответил он.

Анна отвела взгляд, перебирая кружево на рукаве.

– Юра о чём-то догадывается, – сказала она тихо. – Он считает, что ты не договариваешь. И он нашёл портреты Екатерины и Вяземского. Он увидел сходство.

Полозов не изменился в лице. Только в глазах на секунду вспыхнуло что-то холодное, почти раздражённое.

– Юра любит тебя, – сказал он ровно. – Но любовь не всегда делает человека умным. Иногда она делает его смелым. А смелость без понимания – самый опасный инструмент.

Анна подняла глаза.

– Не называй его так.

– Послушай, – сказал он уже тише. – Ты сейчас в таком месте, где любой чужой взгляд может стать лишним рычагом. Юра – хороший человек, но он не часть этого узла. Если он начнёт дергать – узел затянется на тебе.

Анна почувствовала, как подступает знакомая волна из страха и злости.

– Ты говоришь так, будто всё решено без меня, – сказала она.

Полозов задержал взгляд на её лице.

– Я говорю так, потому что времени мало, – сказал он. – И потому что ты единственная, кто может это выдержать.

– Ну конечно, – устало сказала она. – Эта избранность, как обруч на шее: красивый и блестящий, но очень тугой.

Полозов терпеливо вздохнул.

– Мы должны дотянуть до момента, когда память станет полной, – сказал он. – Не обрывками, не снами, не ощущениями. А так, чтобы ты смогла… разговаривать с ней.

Анна напряглась.

– С Екатериной?

– Да. Не как с призраком, и не как с образом, – он говорил осторожно. – А как с собой, которая всё ещё там. В той комнате. За тем столом.

Анна поёжилась.

– И сколько ждать?

Полозов впервые за весь разговор задержался, прежде чем ответить.

– Я не знаю наверняка, – сказал он, наконец. —Судя по тому, что ты уже видишь воспоминания, – недолго.

Анна прикусила губу. Полозов заметил ее смятение.

– Если ты ждёшь от меня уверенности, я могу её сыграть, – продолжил он. – Но я не хочу играть.

– Когда я с ней встречусь… я должна сказать ей, что ты не виноват?

– Меня не нужно оправдывать, – произнёс он почти безразлично. – Екатерина пытается предупредить тебя об опасности, которую сама же и создает. Ее нужно успокоить. Она должна понять, что я не желаю ей вреда. Что я люблю ее и больше никогда не причиню боли.

Анна смотрела на пачку писем, как на живое существо.

– А пока, нам нужно тянуть время, – продолжил он. – Тебе нужно больше времени с письмами. Они помогают вспомнить.

Анна хотела спросить: «А если не получится?». Хотела – и не спросила. Потому что увидела, как у него дрогнула жилка на виске, и поняла: он бы и сам был рад быть уверенным, но не может. И это пугает его не меньше, чем ее.

– А Юра? Что мне ему сказать?

Он посмотрел на неё долго.

– Его тоже нужно успокоить, – сказал он, наконец. – Тяни время. Ничего не рассказывай. И главное – не подпускай к письмам.

За дверью читального зала послышались шаги. Полозов мгновенно отстранился и вернулся к своему столу, забрал папку и направился к выходу.

– Я буду позже, – сказал он напоследок. – И, Анна Львовна, держите меня в курсе… всего.

Она кивнула. Дверь закрылась. Тишина читального зала стала плотнее. Анна опустила взгляд на письма и надела перчатки. Каждый новый лист она сначала осматривала на просвет, затем – под увеличением. И только после экспертной оценки почерка, – нажим, форма, чернила, – она читала содержимое. И каждый раз надеялась не увидеть ничего нового.

Она уже собиралась вложить очередное письмо обратно в конверт, когда заметила: внизу, под подписью, где оставалось почти пустое поле, появилась тонкая, едва заметная строка – будто её писали самым сухим пером, почти без чернил.

Анна наклонилась ближе. Почерк был тот же, но буквы дрожали, словно рука писала в темноте.

«Если он скажет, что невиновен – не верь. Он всегда находит слова. Беги»

У Анны похолодели пальцы. Она медленно отложила письмо на стол и обернулась на дверь, из которой только что вышел Полозов. В голове снова звучали два голоса. И на этот раз она не верила ни одному из них.

Глава 22. Экранизация

Юра склонился над плитой, педантично отмеряя дозировку молотого чеснока и базилика. В сковороде аппетитно шипели морепродукты с овощами. Он готовил редко, но всегда – с упрямым сосредоточением.

Даша стояла рядом, опираясь локтями на столешницу, и наблюдала за ним с мягкой усмешкой.

– Я даже не знала, что у тебя есть кулинарные таланты, – сказала она.

– Я не верю в таланты, – ответил он. – Только в усердие и опыт.

Она подошла ближе, провела пальцами по его предплечью.

– Ты сегодня как будто не здесь.

Юра коротко улыбнулся, выключил плиту.

– Просто устал.

Он поставил на стол тарелки, разлил вино. Даша рассказывала что-то о работе, о пробках, о планах переехать в район поспокойнее. Он слушал, кивал, смеялся в нужных местах, но внутри всё время что-то шевелилось, как заноза под кожей.

После ужина они перебрались в гостиную. Даша устроилась на диване, подогнув под себя ноги.

– Только давай не боевик, хорошо? – сказала она, пока Юра щелкал пультом. —Хочется посмотреть что-то красивое.

Юра помедлил.

– Может, «Приму Воронову»? – спросил он осторожно.

Даша оживилась.

– Это же по мотивам той истории, над которой вы работали с Аней?

– Да, – еще более неуверенно ответил Юра.

Он рисковал, что в Даше проснется ревность. Но, кажется, эта история была интересна ей не меньше, чем ему. Она согласилась.

Это была классическая российская картина про царскую Россию. Позолоченные залы с большими люстрами, дорогие костюмы, роскошные поместья. Екатерину играла малоизвестная актриса, совершенно не похожая на Екатерину с портретов. Роль Вяземского отдали более медийному актеру. Конечно же с расчетом, что зрительницы будут млеть и мечтательно вздыхать на сценах пылких признаний и страстных поцелуев.

В некоторых моментах Даша спрашивала у Юры, было ли такое в жизни. Где-то он уверенно кивал, где-то пожимал плечами. Но когда началась линия с политической изменой Воронова – Юра поставил фильм на паузу, чтобы рассказать Даше подробности.

– Официально не подтверждена ни измена Воронова, ни то, что поджог был заказным, ни уж тем более участие Вяземских в заговоре, – рассказывал он. – В те времена это было на уровне слухов, но в наше время, почему-то, прижилась именно эта версия.

– Ну еще бы, – ответила Даша. – Потому что она самая драматичная. Лодка любви разбилась о политику и династический конфликт. Почти «Ромео и Джульетта».

– Именно, – кивнул Юра.

На экране Вяземский-старший отдавал распоряжение – сдержанно, почти холодно. Сын тем временем писал романтическое письмо своей возлюбленной и ничего не подозревал.

– Но лично я считаю, что версия с поджогом – правда, – сказал Юра будто бы сам себе.

– Почему? – Даша оживилась. – Вы что-то нашли в архиве?

Юра замешкался, вспоминая леденящие кровь предупреждения Екатерины в письмах, и холодные глаза Полозова, и слезы Анны утром в Выборе. Но вспоминал только для себя. Даше, конечно же, все это знать было не обязательно.

– Слишком много совпадений, – сказал он. – Например то, что пожар был за кулисами. Тем не менее, во время эвакуации из зала несколько зрителей все же погибли. Среди них – родители Екатерины. Но никто так и не стал разбираться, как это произошло.

– Ужасно, – покачала головой Даша. – Алексея жалко. Он ее так любил.

– Я думаю, что он и сам знал о поджоге, – холодно ответил Юра и сам удивился своим словам. Прежде эта мысль не приходила ему в голову.

– Ты думаешь? – протянула Даша удивленно, затем сразу отмахнулась. – Да не может такого быть.

Юра не ответил. На экране Екатерина готовилась к выходу на сцену в день роковой премьеры. В гримерку постучались. Молодой и смущенный посыльный передал ей бутылку вина, сообщив, что это комплимент от будущего тестя. Вино, действительно, было. В официальной версии пожара эту бутылку используют против Екатерины – обвинив ее в том, что она напилась в запертой гримерке перед выходом на сцену и не смогла выбраться из огня.

Юра, конечно же, знал об этом. Но в момент, когда посыльный передавал вино в руки балерины – в его висках ритмично и громко застучал пульс.

– Вино отравлено, – тихо сказал он.

Даша повернулась к нему.

– Что?

Он не моргнул.

– Оно отравлено.

– Это правда было? Или ты уже смотрел?

Юра нахмурился и потер пальцами лоб, будто только что пришел в себя.

– Нет… – он провёл ладонью по лицу. – Просто сцена показалась знакомой. Наверное, перепутал с другим фильмом.

Екатерина делала глоток. Где-то в складках тяжелого занавеса паренек с блеклым взглядом и редкой бородой чиркнул спичкой. Музыка становилась тревожнее. Даша придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. А Вяземский-младший уже мчался в горящее здание театра после того, как узнал о планах отца. Но слишком поздно.

Даша сжала руку Юры.

– Давай, скорее! – шептала она.

Юра смотрел внимательно, но без эмоций. Будто пытался собрать мозаику, и искал недостающий пазл в лицах актеров, которые просто воспроизводят режиссерскую фантазию.

Алексей выносил Екатерину из огня. Камера дрожала, вокруг рушились балки, дым застилал лицо. Он кричал её имя. Поздно.

Даша вытерла слезу и посмотрела на Юру. Он оставался равнодушен.

– Какой ты сухарь, – сказала она с шутливым возмущением.

– Это же просто кино, – улыбнулся он и поцеловал ее в лоб.

– Ты просто сам себе впечатление испортил своей теорией заговора. Даже если театр поджог отец, я не верю, что Алексей об этом знал.

Юра задумался.

– Он хотел сохранить своё положение не меньше отца, – сказал Юра. – Возможно, даже больше. Для него этот брак тоже был рискованным.

Даша посмотрела на него странно.

– Ты говоришь так, будто знал его лично.

Юра не ответил. Фильм закончился медленным кадром обугленного театра.

В комнате стало тихо. Даша повернулась к нему, провела пальцами по его щеке и поцеловала.

– Ты слишком напряжён, – прошептала она.

На секунду в его глазах мелькнула болезненная тревога, но Юра тут же заставил себя улыбнуться. Он наклонился и нежно поцеловал Дашу, крепко прижимая к себе. Свет от телевизора ещё мерцал на стене, отражая последние титры.