Текст книги "Она забыла, кто такая (СИ)"

Автор книги: Ева Гуревич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 23. Забвение – это милость

1904 год

Днём прошёл короткий дождь, и теперь дорожки в саду Вороновых блестели, словно их покрыли тонким стеклом. Пахло влажной землей и жасмином. Слуги вынесли вглубь аллеи лёгкие плетёные кресла, но Екатерина не сидела – она шла медленно, позволяя Вяземскому сопровождать её по гравийной тропе, вдоль кустов сирени, которые только начинали наливаться цветом.

Он бывал в их доме все чаще. Хоть их семьи были дружны давно, все понимали, что внезапный интерес Вяземского-младшего к дому Вороновых возник по иной причине.

– Вы снова сердитесь на меня? – спросил он негромко.

– Я? – Екатерина подняла подбородок. – С чего бы?

– Вы избегаете смотреть мне в глаза.

Она остановилась. Вечерний свет ложился на его лицо мягко, подчеркивая резкие линии скул.

– Потому что вы слишком уверены в себе, – сказала она. – И в том, что всё знаете наперёд.

Он улыбнулся.

– О вас – нет.

– Разве?

– Разве можно знать женщину, которая каждый раз оказывается иной?

Он сделал шаг ближе.

– Вчера вы были дерзкой. Сегодня – задумчивой. А позавчера, когда спорили с вашим отцом, – вы были прекрасны в гневе.

У неё перехватило дыхание.

– Ваша наблюдательность пугает.

– Я не могу иначе. Когда вы входите в комнату, всё остальное теряет значение.

Он сказал это непринужденно.

– Вы льстите.

– Я не выношу лести.

Он взял её руку – на этот раз смелее. Его пальцы были тёплыми, уверенными. Он медленно поднёс её ладонь к губам, задержавшись чуть дольше, чем позволял этикет.

– Вы боитесь? – он посмотрел из-под густых черных бровей, не отводя лица от ее руки.

Екатерина вспыхнула.

– Я никого не боюсь, – гордо сказала она.

– Не меня, – сказал он мягче. – Того, что с вами происходит, когда вы рядом со мной.

Сердце её ударилось о рёбра.

– Вы производите впечатление человека, с которым нужно быть настороже, – призналась она с кокетливой усмешкой.

Он рассмеялся тихо.

– Это маска. Но рядом с вами она дает трещины, – он замолчал, будто подбирая слова. – С вами я забываю, кем должен быть.

Она вскинула взгляд.

– Значит, это вам должно быть страшно.

– Забвение – это милость, – произнёс он медленно. – Иногда единственная, что нам дарована.

Он коснулся её щеки – едва, кончиками пальцев. В этом прикосновении не было властности. Только осторожность.

– Я счастлив, что могу быть с вами тем, кто я есть.

Эти слова ударили сильнее любых клятв.

– А кто я есть, вы знаете? – спросила она осторожно.

– Нет. И это кружит мне голову.

Екатерина ощутила, как мир сузился до запаха его кожи, до шёпота листьев, до собственного бешеного пульса.

***

В своей комнате Екатерина закрыла дверь на задвижку и зажгла лампу. Пламя дрогнуло.

Писать – значит удержать чувство, не дать ему расплескаться. Она часто писала Софье, подруге детства. И часто – не отправляла письма. Складывала их в шкатулку. Слова были единственным местом, где она могла быть честной.

Перо коснулось бумаги.

«Софья, если бы ты видела его сегодня…»

Чернила ложились легко.

«Он смотрел на меня так, будто в мире больше нет никого. И я ненавижу себя за то, что верю этому взгляду».

Она остановилась. Сердце билось быстро.

«Он пугает меня. В нём есть что-то, что заставляет меня насторожиться. И всё же, когда он рядом, я забываю собственные страхи. Он сказал, что забвение – это милость. Но с ним я будто забываю, кто я такая. Если это милость, пусть Господь возьмёт её обратно».

Рука дрогнула. Комната вдруг показалась тесной. Воздух – густым. Пламя лампы зашипело и вытянулось тонкой струёй.

Екатерина вдохнула. Запах, сначала едва заметный. Не жасмин, не воск. Дым.

Она резко подняла голову. В комнате было пусто. Тяжёлые портьеры неподвижны. Окно закрыто.

«Показалось», – сказала она себе.

Сердце колотилось сильнее. Перо снова коснулось бумаги.

«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…»

Пламя лампы затрепетало. Запах усилился. Её виски сдавило. Мир будто чуть качнулся. Стены отдалились и одновременно придвинулись.

И тогда мысль – чужая, ледяная – прошла сквозь неё.

«Это не сон. Это вечность. Главное – не дать ему приблизиться. Он принесет беду».

Рука начала писать быстрее, чем она успевала осознавать. Сердце сорвалось в горло.

«Я снова чувствую дым».

Чернила расползались, как кровь.

Екатерина пыталась остановить руку – но пальцы будто жили собственной волей. Буквы ложились неровно, рвано.

В ушах зашумело.

– Нет… – прошептала она.

Запах дыма стал явным. Настоящим. Она вскочила, опрокинув стул.

Пламя лампы взметнулось выше.

Ей показалось – всего на миг – что за её спиной кто-то стоит. Тихо. Неподвижно.

Она резко обернулась. Никого. Только её отражение в зеркале – бледное, с расширенными зрачками. Перо выпало из пальцев. Екатерина уставилась на лист.

Последние строки смотрели на неё чужим почерком – её же рукой, но с иной силой нажима.

«Мне нужно записывать все, что я вижу и слышу. Я знаю, что это спасет мне жизнь».

– Я не писала этого… – прошептала она.

Но чернила были свежими.

Дым исчез так же внезапно, как появился.

Комната снова стала обычной. Только сердце всё ещё билось так, будто за дверью уже разгоралось пламя.

Глава 24. Разговор на кухне

– Василиса? – сонно пробормотала Анна.

Соседка стояла на ее пороге в домашней серой футболке, пижамных штанах и пушистых розовых тапочках. В одной руке она держала бутылку белого вина, в другой – пакет с виноградом и пачку сыра «Тильзитер».

– Спала что ли? – удивленно спросила она и приподняла бутылку. – Я к тебе с соседским визитом.

Анна потерла глаза и сделала шаг в сторону, пропуская соседку в квартиру.

– Ты бы хоть позвонила.

– Позвонила, написала, – ворчала Василиса, по-хозяйски шагая по коридору. – Где те времена, когда соседи приходили друг к другу без звонка.

– До изобретения телефона. Тогда телеграммы присылали.

Они прошли на кухню. Анна спешно убрала со стола грязную кружку и обертки от конфет.

– Ну тебе виднее, ты же историк, – Василиса поставила гостинцы на стол и вальяжно села на диван возле окна. – Не сердись, просто хреново на душе. Вот захотелось развеяться.

Анна удивленно посмотрела на нее и вскрыла пачку сыра.

– У тебя? Не думала, что у тебя… – Анна замялась.

– Что? Есть душа? – усмехнулась Василиса.

– Есть проблемы.

Василиса звонко расхохоталась. Анна улыбнулась в ответ, поняв, какую сказала глупость. Конечно же, у всех есть проблемы. Просто, когда твоя собственная жизнь кажется хрупкой и временной, легко забыть, что у других тоже бывают беды.

– Хорошо, что сегодня ты с вином, а не с этой твоей настойкой, – сказала Анна, выкладывая закуски на менажницу.

– Да я уж поняла, что черноплодка тебе не по вкусу.

Василиса не искала свободные уши. Компания ей нужна была, чтобы не встречаться со смертельным одиночеством, которое, подобно монстру из-под кровати, показывало свои когтистые лапы и хватало за босые ноги, когда детей забирала бабушка, а на нервной работе наступал временный штиль. Анна догадывалась, что за видимым жизнелюбием скрывалась чудовищная боль, но Василиса никогда не говорила о ней. Лишь изредка появлялась на пороге ее квартиры, или ловила в дверях подъезда, чтобы поговорить о чем-то отвлеченном, будничном, не требующем излишней откровенности.

Но спустя три часа кухонной болтовни, двух бутылок вина (за второй им пришлось бежать в магазин в последние минуты разрешенного законом времени) и трех стопок коньяка из полупустой бутылки, которую Василиса заставила принести из дома своего, как она сама назвала, «кавалера», который все это время сидел с ее детьми («Ну вы долго тут еще? Они спать не ложатся» – «Не гунди, Серень, дай девочкам напитаться женской энергией. Все, иди, буду поздно») – обе женщины обсудили все хронические язвы в мироустройстве, нелегкой женской доле и судьбах друг друга. Под действием хмеля у Анны, все это время носившей в себе нестерпимый страх, голодную страсть и большую тайну, развязался язык, хоть и ключевых подробностей она так и не раскрыла. Только в общих чертах рассказала о мужчине, который так притягивает и пугает одновременно.

– С мужиками я убедилась в одном, – сказала Василиса, выдыхая дым в приоткрытую форточку. – Если кажется – тебе не кажется.

– Я уже сама не знаю, что думать, – Анна крутила рюмку с коньяком на столе. – Я хочу ему верить. Но все говорят…

– Кто все?

– Ну… эта… Екатерина.

– Бывшая какая-то?

– Ну… да, вроде того.

– Так ещё бы, – фыркнула Василиса. – На то она и бывшая. Обижена на него, вот и паскудничает.

Последнее слово она выговорила с трудом.

– Если обижена, значит есть за что, – ответила Анна, и язык ее тоже слушался слабо.

– Может она вообще с приветом, – пожала плечами Василиса. – Ты её знаешь?

Анна опрокинула голову, влив в себя еще одну порцию коньяка и тут же приглушила горечь куском приправленного паприкой сала.

– Ну так, шапочно, – ответила она, морщась. – По ней… в принципе понятно, что с головой не всё спокойно.

– Вот и я о том.

Анна посмотрела задумчиво куда-то сквозь Василису.

– А Юра? Он тоже говорит, что Андрей что-то скрывает.

– Нашла кого слушать! Бывшего мужа! – фыркнула Василиса и спрыгнула с подоконника. – Он тебя ревнует и всегда будет ревновать. Даже если у него там три Даши уже.

– Не в этом дело, – Анна покачала головой. – Юра не такой.

– Они все не такие. Пока ты с ними не разойдёшься.

Василиса хрустнула грибом.

– Ты мне лучше скажи, – она села напротив и посмотрела на Анну пристально, – сама-то что чувствуешь?

Анна молчала. В кухне было тепло, пахло чесноком и табаком. Снаружи кто-то хлопнул дверью подъезда.

– Я знаю, что он не святой, – наконец сказала она. – Но мне хочется верить, что он изменился.

– Все мы надеемся, – философски заметила Василиса. – Но мужики не меняются. Ну или им на это нужно лет сто.

Анна подняла глаза и спросила неожиданно серьезно.

– А за сто – меняются, думаешь?

– Может, за сто до них что-то и дойдет, – засмеялась Василиса. – Жаль, они столько не живут.

Анна вздохнула и откинулась на стуле.

– Со мной просто первый раз такое, – мечтательно сказала она куда-то в потолок. – Я чувствую рядом с ним себя… желанной. Особенной. Никто на меня так не смотрел.

– Это как? – спросила Василиса, разливая остатки коньяка по стопкам.

– Как будто кроме меня никого нет. Будто я единственная, кто его понимает.

– О-о-о, – протянула Василиса, – знакомая пластинка. А в нем тебе что нравится?

Вопрос завис в воздухе. Анна не отвечала.

– Ну чего ты, – поторапливала Василиса. – Простой вопрос. Ты говоришь о том, как он смотрит на тебя, как обожает. А сам-то он…Ну… Его-то есть, за что любить?

Вопрос был действительно простым. Но Анна никогда себе на него не отвечала. Почему рядом с ним кипит кровь, почему она дрожит от его прикосновений и тает в его объятиях? Почему, когда он рядом, она будто покидает тело, границы разума, ролей и ярлыков, и ощущает настоящий момент так ярко и остро, как никогда прежде? Почему каждое его слово – врезается в память навечно, каждая минута с ним ощущается, как судьбоносная неизбежность?

– Не знаю, – ответила она, наконец. – Он вроде бы не лучше и не хуже других. Просто есть Он, а есть все остальные. Понимаешь?

Василиса посмотрела на неё долгим, почти трезвым взглядом.

– Это очень плохо.

Обе женщины внезапно разразились смехом – пьяным, гулким, чуть нервным.

– Брось, – сказала Анна, отсмеявшись. – Разве это не настоящая любовь? Когда любишь не за что-то, а просто так.

– Это чушь для первокурсниц, – язык все меньше слушался Василису. – Любишь всегда за что-то. А все остальное – это…

Она морщилась, собирая куском хлеба маринад из пластиковой банки, а вместе с ним – хаотичную россыпь мыслей в связную речь. В итоге лишь махнула рукой, подчеркивая незначительность того, что Анна называла «любовью» – и жест этот был красноречивее любого термина.

– Может, это и правда плохо кончится, – Анна смотрела в окно, где тёмное стекло отражало её лицо. – Но я не хочу бояться. Я хочу верить ему. Я думаю, что мы встретились не просто так.

– Знаешь, что я тебе скажу, – Василиса поднялась со стула и всунула ноги в тапочки. – Не каждая встреча с мужиком должна закончиться совместной старостью. Это я тебе как дважды разведенная женщина говорю. Иногда они приходят, чтобы мы вспомнили, что и без них жилось неплохо.

Анна тяжело кивнула и взялась за пустую стопку.

– Звучит, как тост.

– Ага, только пить нечего. Ладно, мать, я домой.

Василиса уходила так же внезапно, как появлялась. Но всегда оставляла после себя что-то утешающее, как послевкусие от доброго жизнеутверждающего фильма. Анна подумала, что всегда завидовала этому и хотела обладать таким же даром – занимать собой все пространство, при этом не говоря ни слова. И даже покинув его, продлевать свое присутствие. И тут же ей пришла мысль, что именно так ее видел Полозов. Такой, какой она всегда хотела быть.

«Вы из тех женщин, на которых все смотрят, когда они заходят в комнату. И замолкают, когда говорите вы», – эти слова он сказал ей в первые дни знакомства. Возможно, говорил и раньше, в прошлой жизни. А может и в нескольких.

Продлить свое присутствие, к слову, Анне тоже удалось. А вот благодаря Полозову, или вопреки – это еще предстояло выяснить.

Глава 25. Ночь

Такси высадило её у набережной, где фонари отражались в воде длинными, ломаными дорожками. Вечер был холодный, и воздух пах талым снегом, и люди слонялись вдоль канала в пустых надеждах, что раз наступила весна, что-то хорошее обязательно должно с ними произойти.

Первые надежды разбились у совсем юных молодоженов, стоявших у парапета. Наверное, они хотели свадьбу не как у всех, или у них просто не было на нее денег. Или их родители, умудренные своим горьким опытом, уже поняли, что брак этот обречен, потому и участвовать в этом празднике не захотели. И в знак протеста костлявая девочка с жидкими светлыми волосами и невысокий парень с волчьими глазами стояли в простеньких свадебных нарядах, прикрытых куртками, совсем одни, в холодной ветреной ночи. Она была пьяна и плакала, прильнув к его груди. На белой рубашке новоиспеченного мужа – следы от туши и пятно от красного вина или, что более вероятно, ядовитого коктейля из жестяной банки. Взгляд его не выражал ничего, кроме растерянности и стылой пустоты. И сложно было сказать – вызвано ли это слезами жены, или он был таким всегда.

Анна прошла дальше, и метров через двести увидела картину чуть менее удручающую. Женщина лет сорока благородного вида и утонченной фигуры, стояла в черном драповом пальто, на котором россыпью фианитов сверкала влага. В одной руке тлела сигарета, в другой она держала телефон перед лицом, не прикладывая к уху – вероятно, чтобы не помять безупречную прическу, которую не терзали ни ветер, ни мелкая морось. Она говорила твердо и уверенно, а в ответ лишь изредка издавалось глухое мужское мычание.

– Мне даже сына уже поздно перевоспитывать, хотя это моя работа, – говорила женщина. – Что уж говорить о чужом взрослом мужике. Оставайся самим собой, я не могу тебе запретить. Но таким, какой ты есть, ты мне не нужен.

Она не дождалась ответа и сбросила вызов. Анна замерла за спиной, озадаченно рассматривая женщину. Алкоголь в крови не сразу позволил ей осознать свою бестактность, но, к счастью, незнакомка ее не заметила. Вскоре Анна очнулась, как после гипноза, и двинулась дальше.

Полозов открыл дверь не сразу. Судя по свежему виду, он еще не спал, но явно не ждал гостей. Визит Анны в двенадцатом часу ночи его удивил. Она прошла мимо в квартиру, не снимая пальто.

– Ты пилa? – спросил он негромко.

– Немного.

Он закрыл дверь и прошел за ней в комнату.

– Что случилось? – спросил он.

– Если бы ты оказался снова в том дне, – сказала она вдруг, – что бы ты изменил?

Тишина растянулась. Анна смотрела на него, чуть пошатываясь. Полозов медленно подошёл ближе.

– Ты приехала, чтобы задать этот вопрос?

– Это нормальный вопрос. Тебе ведь нужно прощение, так ведь?

Он осторожно снял с неё пальто, повесил на спинку стула.

– Я никогда не требовал от тебя прощения. Я еще никак тебе не навредил, чтобы ты меня прощала.

– Но через меня тебе нужно прощение Екатерины.

Она говорила с вызовом, но Полозов отвечал ей спокойно.

– Что ты хочешь услышать? Хотел ли я этого пожара? Нет, не хотел. Я лишь хочу, чтобы Екатерина это знала и перестала мучать тебя.

Глаза Анны сверкнули и в них появилось что-то новое, острое. Она ощутила, как ее охватила необъяснимая ярость. Что-то внутри закипало, но Анна сама не могла понять, почему. Будто в нее посадили какие-то новые чувства без корней. Горечь обиды, жажда мести и тлеющее разочарование.

– Легко ждать прощения, когда тебе уже нечего терять, – сказала она. – Но откуда я могу знать, что окажись ты снова там же, в том же дне, ты не поступил бы так же?

– Как? – он поднял бровь.

– Остановил бы отца, вмешался бы, спас её… Меня.

Полозов терпеливо вздохнул.

– Если бы я мог вернуться в тот день, я бы сжёг всё, кроме нее, – говорил он ровно. – Я бы встал между ней и огнём. Но я не могу этого доказать. Ты либо доверяешь мне, либо нет.

Анна опустилась на стул и почувствовала, как ее одолевает смертельная усталость. Он опустился рядом с ней на колени и взял ладонь.

– Ты уже начинаешь помнить, – сказал он тихо. – Ты уже становишься ею. Поэтому тебе страшно. Ты злишься. Это нормально. Но ты должна верить мне.

– А если я не смогу?

В одно мгновение его взгляд похолодел, хоть и в лице не дрогнул ни единый мускул.

– Если ты не готова, – сказал он, – ты можешь уйти. Я тебя не держу.

От его ледяной сдержанности гнев Анны сменился страхом. Он не пытался ее убедить, не давал клятв – а значит, полностью отдал ей ответственность за ее выбор. Оказалось, что к этой свободе она была не готова. К глазам подступили слезы.

Она положила вторую ладонь ему на руку и внимательно посмотрела на него. При знакомстве его лицо казалось совершенным, но при близком рассмотрении становились заметны изъяны. Над левой бровью был маленький белесый шрам. Сколько ему лет? Десять, сорок, сто? Казалось, что она когда-то она видела его свежим. И морщинки в уголках глаз, которые были видны только когда он улыбался или пытался распознать мелкий почерк во время работы. Их тоже раньше не было, она это точно помнила.

Зато его руки не менялись. Сильные, уверенные, но всегда – нежные, когда он касался ее, даже если они ссорились. Как она любила все это.

Любила.

Любила еще до того, как встретила, когда узнала. Ее душа, душа Екатерины, любит его даже сейчас, спустя столько лет. Иначе можно ли столько лет носить в себе боль, если не любишь? Можно ли ждать прощения от того, кто был просто случайным гостем? Нет, боль может причинить только тот, кого любишь. Для остальных мы неуязвимы. А любовь нужно беречь и бороться за нее. Это Анна уяснила совершенно точно.

Она припала к его груди, и он крепко обнял ее.

– Как же ты мне дорога, – прошептал он ей на ухо.

Анна задрожала, сердце выпрыгивало из груди. Она прижималась к нему все сильнее, но этого все равно было мало. Ей хотелось раствориться в нем полностью, будто только это освободит ее от страданий.

Она вдруг подняла глаза.

– Между нами… – спросила она шепотом, – тогда. В той жизни. Между нами что-то было?

Полозов покачал головой.

– Нет. Мы ждали свадьбы.

Она поджала губы в легкой улыбке.

– Не верится, да? – усмехнулся он едва заметно в ответ. – Сейчас я сам не понимаю, как мне хватило воли. Я был так молод, и мы оба так хотели этого. Но в те времена целомудрие не было подвигом. Все так жили. Ну или старались жить.

– А потом? – спросила Анна. – В других… воплощениях?

Полозов отвернулся, будто увидел что-то за её плечом.

– Только в первый раз – он сделал паузу. – Я ещё не понимал, что происходит. Я решил, что Господь дал мне шанс. Послал её ко мне снова – чтобы я исправил то, что не сумел тогда.

Анна слушала, не двигаясь.

– Она была точной копией Екатерины. Я сразу ее узнал. Это было уже после революции, письма чудом уцелели и оказались в ее доме. Между нами сразу вспыхнули чувства, в этот раз я не тянул. Мы поженились. Пожар начался в брачную ночь. Прямо в спальне. Я пытался вывести ее, но она вцепилась в кровать….

Он говорил туго, тяжело дышал. Глаза смотрели куда-то в пустоту, будто в них восставали картины прошлого, которые он надеялся рассеять.

– Она кричала мое имя, проклинала. И этот взгляд… Безумный, одержимый взгляд. Я понял, что это Катя, настоящая. Я не пытался бежать, принимая кару. Тогда я узнал, что бессмертен. А она – нет…

Анна слушала, задержав дыхание.

– С тех пор я боялся сближаться. Я не знал, что именно повторит пожар. Да и сейчас не знаю наверняка.

Анна спустилась с кресла на колени, поравнявшись с ним взглядом. Он вопросительно посмотрел на нее, и она положила провела ладонью по его щеке.

– Ты говорил, что в этот раз всё должно быть иначе.

– Да.

– И что я не должна бояться, – она говорила уверенно, но голос ее дрожал.

– Анна…

Впервые она видела в глазах Полозова столько смятения, и это распалило ее еще сильнее. Она склонилась к нему первой и поцеловала. Он ответил ей сразу же, – жгучей, нетерпеливой взаимностью, – которую слишком долго сдерживали в узде.

Анна положила пальцы ему на грудь, взявшись пальцами за верхнюю пуговицу рубашки. Андрей мягко взял ее за запястья и отстранился, но не очень далеко.

– Ты уверена?

– Нет, – честно ответила она. – Но я не хочу больше жить в ожидании.

Анна не знала прежде, что так бывает. Но оба знали: когда это случится с ними, будет именно так. А возможно ли по-другому, когда между вами – больше века крика и тишины, боли и страсти? Может ли это быть наслаждением, понятным любым другим влюбленным? Да и можно ли назвать это таким избитым словом «наслаждение» , когда в каждом объятии, в каждом поцелуе вложена пестрая гамма противоречевых чувств за сто двадцать лет – чистейшая любовь, порочное желание, авторитетное владение и безропотное подчинение?

Позже, когда Андрей уснул, Анна лежала рядом и смотрела в темноту. Она ждала запаха дыма, треска, хоть какого-нибудь знака приближающейся беды. Но в комнате было тихо. И от этого ей было еще страшнее.