Текст книги "Житейские воззрения Кота Мурра"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

Бенцон тоже не знала, что нужно предпринять относительно принца. Но и эта помеха была улажена. Прежде чем советница успела что-нибудь посоветовать, вошел кастелян Руперт и подал князю маленькую записку, заявляя с лукавым видом, что это от одной высокой особы, которую он, Руперт, неподалеку отсюда держит под замком.

– Так ты, значит, знал, – проговорил князь, весьма милостиво обращаясь к старику, – ты, значит, Руперт, знал, что… Да, я тебя всегда считал за честного, верного слугу, ты лишний раз доказал это, повинуясь приказаниям моего будущего зятя. Я подумаю о том, как тебя достойно наградить.

Руперт поблагодарил во всеподданнейших выражениях и удалился из комнаты.

Бывает в жизни, что иного считают особенно честным и добродетельным как раз тогда, когда он выкидывает какую-нибудь непозволительную штуку. Именно об этом подумала теперь Бенцон, которая была лучше князя осведомлена о низких замыслах принца и справедливо думала, что старый лицемер Руперт был также посвящен в эти планы.

Князь развернул записку и прочел следующее:

 «Сравню ли с чем из всех блаженств земных

Удел любви и сладкий, и прекрасный?

О, как хорош среди страстей людских

Ее порыв, стремительный и страстный!

Но горе нам! Властитель духов злых

Готов прервать блаженства гимн согласный,

В восторг любви он ревность льет, как яд,

И светлый рай нам превращает в ад.

В этих стихах, принадлежащих одному великому поэту, вы, любезный князь, можете найти причину моего загадочного поведения. Я думал, что меня не любит та, которой я молюсь, в которой вижу счастье, жизнь, надежду, к которой жадно рвется грудь моя, объятая огнем горячей страсти. Но благодарность судьбе! Я убедился, что это не так, несколько часов тому назад я узнал, что я любим. Я выхожу из своей засады. Да будет лозунгом моим любовь и счастье! Через несколько мгновений я буду, князь, приветствовать вас с сыновней почтительностью.

Гектор».

Князь прочел записку дважды и трижды, прочел с глубоким вниманием, и каждый раз все мрачнее становилось его лицо, все сильнее хмурилось его сиятельное чело.

– Бенцон, – проговорил он наконец, – Бенцон! Что такое с принцем? Вместо трезвого, вразумительного объяснения, он пишет итальянские стихи, стихи к владетельному князю, стихи к коронованному тестю? Что это значит? Тут нет ни малейшего смысла. Принц, по-видимому, находится в каком-то неподобающем возбуждении. Сколько могу понять, в стихах говорится о любви и муках ревности. Кого, к кому здесь ревновать? Скажите мне, добрейшая Бенцон, находите ли вы в этой записке хоть искру здравого человеческого рассудка?

Бенцон ужаснулась скрытому смыслу, который заключался в строках, написанных принцем, и который был ей очень понятен после всего, что произошло вчера. Вместе с тем она не могла не подивиться тому, с какой ловкостью принц сумел выйти из своей засады без всяких нарушений условий приличия. Нимало не желая хотя что-нибудь сказать об этом князю, Бенцон решила извлечь из данного положения вещей наибольшее количество выгод. Надеясь осуществить свои планы, она больше всего боялась помехи со стороны Крейслера и мейстера Абрагама: против них-то она и решила обратить оружие, которое предлагал ей случай. Она напомнила князю, что еще раньше ей приходилось говорить о страсти, вспыхнувшей в сердце принцессы.

– От наблюдательности принца, – продолжала Бенцон свою мысль, – вероятно, не ускользнуло настроение принцессы, а нелепое, странное поведение Крейслера могло дать достаточное основание для того, чтобы заподозрить какие-нибудь отношения между Гедвигой и капельмейстером. Вот почему принц так преследовал Крейслера, устранился, когда увидел скорбь принцессы при ложном известии, что Крейслер убит, и вернулся для наблюдений назад, когда узнал, что он жив. Таким образом, не кто иной, как Крейслер повинен в той ревности, о которой говорится в стихах принца – значит, Крейслера никоим образом не нужно опять пускать в Зигхартсгоф, тем более что он вместе с мейстером Абрагамом затевает, по-видимому, заговор против всего порядка придворной жизни.

– Бенцон, – проговорил с необычайной серьезностью князь, – Бенцон, я размышлял о том, что вы говорили по поводу недостойной склонности принцессы к капельмейстеру, и не верю теперь ни слову из сказанного вами. В жилах принцессы течет княжеская кровь.

– Что же, – проговорила с запальчивостью Бенцон, вспыхнув, – вы полагаете, ваше сиятельство, что женщина княжеской крови может повелевать законами природы?

– Вы, советница, сегодня в очень странном состоянии, – с досадой проговорил князь. – Я повторяю, что, если в сердце принцессы Гедвиги вспыхнула какая-нибудь непозволительная страсть, это не более, как болезненный припадок, так сказать, судорога, ведь она страдает спазмами. Но это все мимолетно. Что касается Крейслера, он вполне занимательная личность, жаль только, что ему недостает истинного образования. Я не могу допустить, чтобы в нем возникло дерзкое желание сблизиться с принцессой. Правда, он дерзок, но совсем иначе. Поверьте мне, Бенцон, Крейслер, столь исполненный разными причудами, полагает, что для него не было бы никакого счастья, если бы – предположим невозможное – такая высокая особа снизошла до него. Знаете, Бенцон, – entre nous soit dit^[155], он не особенно хорошего мнения о нас, высоких особах, руководителях общества; это, знаете ли, конечно, глупость, но глупость достаточно неприличная, чтобы сделать пребывание его при дворе немыслимым. Посему, пусть будет он от нас далек, но если ему вздумается возвратиться, милости просим! Ибо, не говоря уже о том, что, как сообщил мне мейстер Абрагам… Да, что касается мейстера Абрагама, я, Бенцон, покорнейше вас прошу оставить его в покое: все интриги, которые он когда либо затевал, шли на благо княжеского дома. Однако я что-то начал… Да! Не говоря уже о том, что, как сообщил мне мейстер Абрагам, Крейслер должен был бежать столь неподобающим образом, вопреки моему гостеприимству, не говоря об этом, он был и есть умнейший человек, весьма занимавший меня, несмотря на свои причуды. Et cela suffit!^[156]

Советница остолбенела от внутреннего бешенства: она никак не ожидала, что ее так грубо отклонят: оказалось, что она в своем, по-видимому, счастливом плавании наткнулась на подводный камень.

На дворе замка поднялся страшный шум. Подъехал целый ряд карет, сопровождаемый взводом гусаров великого герцога. Из карет вышли обер-гофмаршал, президент, советники князя и многие из знатнейших обитателей Зигхартсвейлера: туда дошла весть, что в Зигхартсгофе вспыхнула революция, направленная против князя. Немедленно все верноподданные направились на защиту княжеской особы, захватив с собой защитников отечества.

Князь онемел, услышав все верноподданнические уверения собравшейся толпы, которая приготовилась пролить за него свою кровь. Только что хотел он говорить, как вошел офицер, командовавший взводом, и спросил князя о порядке наступательного плана.

Сообразно со свойствами человеческой натуры, нам бывает всегда очень неприятно, если опасность, внушавшая нам большой страх, окажется сущим пустяком; тогда как, наоборот, сознание серьезной минувшей опасности наполняет нас радостным ощущением. Таким образом, князь еле мог скрыть свое крайнее неудовольствие по поводу ненужной тревоги.

Неужели же, на самом деле, вся эта суматоха поднялась из-за того, что какой-то камердинер вздумал влюбиться, а романтически настроенный принц вздумал ревновать? Князь думал и думал, на что ему решиться, между тем в зале воцарилась мертвая тишина, прерывавшаяся только ржанием гусарских коней, предвещавших победу.

Наконец, князь откашлялся и начал патетическим тоном:

– Господа! Непостижимому Промыслу угодно было… Что вам нужно, mon ami^[157]?

С таким вопросом, прекратившим с самого начала речь, князь обратился к гофмаршалу. Этот последний уже неоднократно поклонился и взглядами пытался показать, что имеет сообщить нечто важное. Оказалось, что принц Гектор приказал доложить о себе.

Лицо князя прояснилось, он увидел, что мнимая опасность, угрожавшая его трону, совершенно исчезла и что достопочтенное собрание, готовившееся его защищать, превратилось, как бы по мановению волшебного жезла, в веселую толпу, явившуюся для поздравлений.

Не прошло и нескольких минут, как появился в парадном мундире принц Гектор, прекрасный, мощный, гордый, как и полагается всякому принцу. Князь сделал два шага вперед, но тотчас же отпрянул назад, как бы пораженный ударом молнии. Прямо вслед за принцем Гектором в залу вбежал принц Игнаций. Княжеский наследник, к сожалению, с каждым днем делался все глупее и глупее. Гусары, находившиеся на дворе замка, необычайно понравились ему: он выпросил у одного из них саблю и кивер, и украсил себя военными доспехами. Делая разные курбеты и как бы представляя из себя всадника, он вбежал в залу с обнаженной саблей в руке, причем металлические ножны ее гремели по полу, а сам принц с милостивой снисходительностью хохотал.

– Partez, decampez! Allez-vous en tout de suite!^[158] – воскликнул громким голосом князь, сверкая глазами. Испуганный Игнац моментально скрылся. Каждый из присутствующих был настолько тактичен, что не заметил ни принца Игнаца, ни происшедшей сцены.

Князь, увенчанный невозмутимым сиянием кротости и дружественности, сказал несколько слов с принцем Гектором, и потом оба они обошли всех присутствующих, говоря каждому что-нибудь приятное. Прием был кончен, все глубокомысленные, остроумные фразы, какие говорятся в подобных случаях, были расточены, и князь направился теперь вместе с принцем в покои княгини, а потом по настоянию принца желавшего устроить сюрприз возлюбленной невесте, в покои принцессы. Там же была и Юлия.

Гедвига встретила принца с веселой непринужденностью, которая, впрочем, была мало ей свойственна! К нежным ласкам принца она отнеслась именно так, как обыкновенно делает невеста, не слишком увлекающаяся преждевременно: она не преминула немножко посмеяться над укрывательством принца и уверить его, что она не знает ни одной более забавной метаморфозы, как превращение чепчика в голову принца. Чепчиком казалась ей раньше голова, выглядывавшая из окна павильона. Это обстоятельство подало повод к разным шуткам, развеселившим самого князя. Взирая на счастливую чету, он впервые вполне убедился, как нелепа ужасная ошибка г-жи Бенцон относительно Гедвиги и Крейслера. Гедвига, очевидно, любила принца, прекраснейшего из мужчин, и вся сияла красотой и свежестью – качества, столь свойственные счастливой невесте. Юлия, напротив, выглядела очень плохо. Едва только в комнату вошел принц, она задрожала от глубокого ужаса, охватившего ее: смертельно бледная, она стояла с опущенными глазами, не будучи в силах пошевелиться.

Спустя несколько времени, принц обратился к Юлии со словами:

– Фрейлейн Бенцон, если не ошибаюсь?

– Подруга принцессы с раннего детства, как бы ее сестра!

Пока князь говорил эти слова, принц взял Юлию за руку и прошептал:

– Тебя люблю, тебя одну!

Юлия пошатнулась, слезы самой искренней скорби заблистали у нее на глазах. Она непременно упала бы, если б принцесса не поспешила пододвинуть ей кресло.

– Юлия, – проговорила тихонько Гедвига, наклоняясь к бедной девушке, – Юлия, опомнись же! Неужели ты не понимаешь, что и я сама переживаю ужасную борьбу?

Князь открыл дверь и крикнул, чтобы подали Eau de Luce^[159].

– У меня нет с собой этой жидкости, – сказал мейстер Абрагам, подходя к двери, – но зато есть прекрасный эфир. А что, разве с кем-нибудь дурно? Эфир отлично помогает.

– Так ступайте же, помогите фрейлейн Юлии, – проговорил князь.

Но едва только мейстер Абрагам вошел в комнату, как произошло нечто неожиданное. Принц, увидев мейстера, побледнел как полотно, холодный пот выступил у него на лбу, и волосы, казалось, готовы были встать дыбом. Отставив ногу вперед, откинув голову назад, протянув к мейстеру обе руки, он походил на Макбета, внезапно увидевшего за столом ужасную окровавленную тень Банко. Мейстер спокойно вынул флакон и хотел дать его Юлии, как вдруг принц, по-видимому, немного оправившись, воскликнул тоном, изобличавшим глубочайший ужас:

– Северино, вы ли это?

– Конечно, – спокойно ответил мейстер, не дрогнув ни одним мускулом. – Конечно, кто же, как не я. Мне очень приятно, что ваша милость изволит помнить обо мне. Несколько лет тому назад, находясь в Неаполе, я имел честь оказать вам маленькую услугу.

Мейстер сделал шаг вперед. Принц схватил его за руку, силою увлек в сторону, и затем последовал разговор, из которого никто в комнате ничего не понял, ибо он происходил на неаполитанском наречии, причем каждая фраза произносилась с необыкновенной быстротой.

– Северино! Как попал к нему портрет?

– Я дал его, как орудие защиты против вас.

– Он знает?

– Нет!

– Вы будете молчать?

– До некоторого времени – да!

– Северино! Все силы ада против меня! Что вы разумеете под «некоторым временем»?

– До тех пор пока вы будете благоразумны и будете оставлять в покое Крейслера и кое-кого другого!

Принц отошел к окну.

Юлия между тем совершенно оправилась. Посмотревши на мейстера Абрагама с неизъяснимым выражением бесконечной скорби, она скорее прошептала, чем проговорила:

– О, милый, добрый мейстер! Вы можете меня спасти! Не правда ли, ведь ваша власть так велика?

Мейстер усмотрел в словах Юлии тайный смысл, вполне согласовавшийся с вышеизложенным диалогом. Точно она проникла в скрытое значение их разговора, пока находилась в состоянии полусна.

– О, Юлия, – тихонько сказал мейстер, – ты ангел небесный, чего ж тебе бояться мрачных адских сил! Положись во всем на меня. Ничего не страшись и ободрись. Вспомни о нашем Иоганне.

– Ах, – воскликнула горестно Юлия, – Иоганн, Иоганн! Ведь он вернется, мейстер? Ведь я увижу его опять?

– Конечно, – отвечал мейстер и приложил ко рту палец.

Юлия поняла, что это значит.

Принц употребил все усилия казаться спокойным. Он рассказал, что человек, которого здесь, как он слышит, называют мейстером Абрагамом, несколько лет тому назад был в Неаполе свидетелем некоторого несчастного происшествия. Это очень грустная история, и он, принц, к сожалению, был в ней одним из действующих лиц. Со временем он непременно ее расскажет, теперь же это было бы совсем некстати.

Внутренняя борьба была, однако, слишком сильна, чтобы не выразиться внешним образом: пока принц принуждал себя говорить самым хладнокровным тоном, от его взволнованного лица отхлынула вся кровь. Принцессе лучше удалось справиться с натянутым положением. С иронией самой тонкой и самой язвительной Гедвига насмехалась над принцем, завлекая его в лабиринт собственных своих тайных мыслей. Она радовалась в душе, что он, такой ловкий светский человек, более того, такой искусный во всякой лжи, не мог противостоять этому странному существу – мейстеру. Чем оживленнее говорила Гедвига, чем острее становилось жало ее молниеносной насмешки, тем смущеннее делался принц; наконец, он был не в силах более выносить такое напряжение и поспешно удалился.

Князь, как всегда в подобных случаях, решительно не знал, что подумать. Он ограничился несколькими отрывистыми французскими фразами, которые были обращены к принцу и на которые этот последний дал подходящие случаю ответы.

Принц уже выходил из двери, как вдруг Гедвига, переменившись в лице, устремила на пол неподвижный взгляд и громко воскликнула каким-то странным, разрывающим сердце голосом:

– Я вижу кровавый след убийцы!

Потом, как бы пробуждаясь ото сна, она со страстным порывом прижала к своей груди Юлию и прошептала:

– Бедный, бедный ребенок, не поддавайся ослеплению!

– Какие-то тайны, – с досадой проговорил князь, – какие-то фантазии, бредни, романтические приключения! Ma foi^[160], я более не узнаю свой двор! Мейстер Абрагам! Вы приводите в порядок мои часы, когда они начинают неправильно идти, посмотрите, прошу вас, и здесь, что это приключилось с механизмом, в котором раньше никогда не замечалось никаких недостатков. Но что это такое за Северино?

– Под этим именем, – отвечал мейстер, – я показывал в Неаполе мои оптические и механические фокусы.

– Та-ак, – протянул князь, пристально посмотрел на мейстера, как будто на языке у него вертелся вопрос, и потом безмолвно и поспешно удалился из комнаты.

Бенцон, которую князь ожидал найти в покоях княгини, давно уже ушла к себе домой.

Юлии очень хотелось отправиться на чистый воздух. Мейстер пошел вместе с ней в парк, и, блуждая среди аллей, наполовину опустелых, они говорили о Крейслере и его жизни в аббатстве. Дойдя до рыбачьего домика, Юлия вошла туда, чтобы немножко отдохнуть. На столе лежало письмо Крейслера. Мейстер подумал, что в нем нет ничего, что нужно было бы скрыть от Юлии.

Пока Юлия читала письмо, ее щеки зарумянились, ее глаза заблистали, все лицо прояснилось.

– Вот видишь, – дружески проговорил мейстер, – видишь, дитя мое, как добрый гений моего отсутствующего Иоганна говорит тебе издалека утешительные вещи! Нужно ли тебе опасаться злых ков, если мужество и любовь будут охранять тебя от преследования злых людей!

– Боже милосердный, – воскликнула Юлия, поднимая свой взор к небу, – охрани меня от меня самой!

Она вздрогнула, как в испуге, услышав слова, невольно у нее вырвавшиеся. Бессильно откинувшись в кресле, она закрыла обеими руками свое пылающее лицо.

– Я тебя не понимаю, Юлия, – сказал мейстер. – Быть может, и ты сама не понимаешь себя, и потому тебе нужно глубже заглянуть в свою душу, ни о чем не умалчивая, ничего не скрывая.

Юлия погрузилась в глубокое раздумье, а мейстер Абрагам, скрестив руки, устремил внимательный взгляд на таинственный стеклянный шар. Какое-то волшебное предчувствие овладело им.

– Тебя, – проговорил он, – тебя спрашиваю я, с тобой должен советоваться, о, чудная, прекрасная тайна моей жизни! Не безмолвствуй, дай услышать твой голос! Ведь ты знаешь, что я не простой, заурядный человек, хотя многие были обо мне такого мнения. Во мне всегда горела любовь, которая есть не что иное, как искра самого мирового духа, она пылает во мне, превращается в радостное пламя, чувствуя твое дыхание. Не думай, Кьяра, что мое сердце, состарившись, охладело, нет, оно бьется так же сильно, как и в то время, когда я вырвал тебя из рук безжалостного Северино; не думай, что теперь я менее достоин тебя, чем в то время, когда ты искала меня сама! Дай мне услышать твой голос, и ты увидишь, что я побегу за ним, буду идти до тех пор, пока не найду тебя, и мы снова будем жить вместе, и будем заниматься высшим чародейством, которое считают необходимым даже все низкие люди, незаметно для самих себя. И если ты более уже не живешь на земле, если твой голос донесется ко мне из мира духов, я буду и этим счастлив, я сделаюсь лучшим, чем был когда-либо прежде. Но нет, нет! Ведь ты же мне сама сказала эти утешительные слова:

Смерть над теми не властна,

Кто в душе любовь лелеет;

Если сумрачна весна,

Луч осенний нас согреет!

– Мейстер! – воскликнула Юлия, она поднялась с кресла и в крайнем изумлении смотрела на мейстера Абрагама. – Мейстер! С кем вы говорите? Что вы хотите делать? Вы упоминаете имя Северино. Господи Боже! Да разве принц не называл вас этим же именем? Какая ужасная тайна скрывается здесь?

При этих словах Юлии старик моментально стряхнул с себя свое приподнятое настроение. На лице его появилось выражение какой-то комической, почти карикатурной веселости, очень мало гармонировавшей со всем его существом.

– Прекраснейшая фрейлейн! – заговорил он резким тоном, каким обыкновенно странствующие шарлатаны расхваливают свои чудесные фокусы. – Прекраснейшая фрейлейн, капельку терпения, и я буду иметь честь показать вам в этом рыбачьем домике удивительнейшие вещи. Вот танцующие карлики, вот маленький турок, который знает, сколько лет каждому из присутствующих, вот автоматы, вот возрождающиеся существа, вот оптические зеркала – все это магические, чудесные вещи; но о главном я еще не упоминал. Вон там находится моя «невидимая девица»! Заметьте, она сидит там наверху в стеклянном шаре, но еще не говорит, потому что утомилась дальним путешествием: только что прибыла из Индии. Через несколько дней, прекраснейшая фрейлейн, моя невидимая девица сообщит разные тайны прошедшего и будущего, о принце Гекторе, о Северино и о всякой всячине. А теперь пока последует маленький дивертисмент.

С этими словами мейстер быстро и ловко привел в порядок разные машины и расставил оптические зеркала. Во всех углах комнаты все предметы пришли в движение: автоматы шагали взад и вперед, покачивая головами, искусственный петух, хлопая крыльями, запел ку-ку-ре-ку, и к пению петуха присоединились пронзительные крики попугаев. Юлия, хотя и привыкла к подобным шуткам мейстера, однако ею овладело чувство невольного страха.

– Мейстер, мейстер, что с вами? – спросила она испуганно.

– Дитя мое, – серьезным тоном заговорил мейстер, – со мной случилось нечто прекрасное, волшебное, тебе только не нужно об этом знать. А впрочем… Пусть себе эти заживо мертвые штуки проделывают свои фокусы, я же пока сообщу тебе некую тайну, насколько это необходимо и полезно для тебя. Милая Юлия, твоя родная мать закрыла пред тобою свое сердце, но я хочу заглянуть в него, чтобы ты узнала о грозящей тебе опасности и могла ее избежать. Узнай же прежде всего, что мать твоя твердо решила…

(М. прод.)…считаю за лучшее – воздержаться. Юноша-кот, будь благоразумен и не пичкай всюду своих стихов, когда честная проза может достаточно хорошо выразить твои мысли. Стихи нужно так же умело рассыпать там и сям в книге, написанной прозой, как в колбасах там и сям втиснуты кусочки сала: это придает смеси в ее целом наиболее заманчивый вид жирной сытости, наиболее соблазнительный вкус. Мои поэтические коллеги, несомненно, найдут такое сравнение вполне благородным и художественным, ибо оно напоминает нам о любимом нашем кушанье, и каждый, конечно, согласится, что нередко хорошее стихотворение так же украшает посредственный роман, как жирный кусок сала делает съедобной тощую колбасу. Говорю это смело, как кот, искушенный опытом и прошедший стадию эстетического образования.

Хотя мне, проникнутому известными философическими и моральными принципами, поведение Понто относительно барона казалось недостойным и жалким, однако я был совершенно пленен его внешней благопристойностью и изящной обходительностью. И напрасно убеждал я себя, что Понто, чуть-чуть понюхавший науки, стоит во всех отношениях ниже меня, напрасно твердил я себе, что у меня есть перед ним преимущество богатой эрудиции, тайный голос упорно говорил мне, что Понто во всем оставит меня в тени. Я был вынужден сознаться, что пудель Понто принадлежит к некоему высшему рангу.

Гениальная голова, как, например, моя, всегда и при каждом случае создает собственные оригинальные идеи. Таким-то образом, обдумав хорошенько мои отношения с Понто, я пришел к остроумным соображениям, которые заслуживают более подробного упоминания. Задумчиво приложив лапу ко лбу, я спрашивал себя: каким это образом случается, что великие поэты, великие философы, как бы гениальны они ни были, оказываются совершенно беспомощными, когда случай сталкивает их с так называемым аристократическим миром?

Везде они некстати: говорят, когда нужно молчать, молчат, когда нужно говорить, становятся в антагонизм со всеми и оскорбляют себя и других; словом, гений похож на того, кто, будучи одним из многих, отправляющихся на гулянье, прежде всех теснится через дверь и, забывая о всей толпе, нарушает стройный порядок. Я знаю, этот недостаток приписывается отсутствию светского образования, которого трудно достигнуть, когда сидишь все время за письменным столом; мне кажется, что такой недостаток легко устраним и что тут кроется еще нечто другое. Великий поэт, великий философ не были бы великими, если бы не сознавали своего духовного превосходства; но они видят, что это превосходство не может быть признано в светских кругах, ибо в них главной тенденцией является желание сохранить полное равновесие. Каждый новый голос должен гармонировать с общим хором. Между тем поэт всегда становится в резкий антагонизм и служит всегда ярким примером дурного тона. Хороший же тон, как и хороший вкус, заключается в воздержании от всего неприличного. Далее я полагаю, что недовольство, проистекающее из чувства контраста между духовным превосходством и внешним положением, мешает поэту или философу, неопытному в правилах социальной жизни, понять условия, соответственные данному случаю, и высоко воспарить над пошлой толпой. Необходимо, чтобы художник-мыслитель не слишком ценил свое духовное превосходство и в то же время чтобы он не слишком высоко ценил светскую культуру, единственное стремление которой – сглаживать все резкости и шероховатости, подгонять все физиономии под один шаблон, лишая их индивидуальности. Тогда, поняв сущность этой жалкой культуры, он легко и свободно войдет в нее полноправным гражданином. В особом положении находятся художники-живописцы, которых иногда знатные пускают в свой круг, так же как и стихотворцев, для того чтобы иметь вид меценатов. Но, к сожалению, ремесло всегда дает себя чувствовать и такие художники или смиренны до ласкательства, или дерзки до необузданности.

Примеч. издат. Мне крайне жаль, Мурр, что ты так часто наряжаешься в чужое платье. Таким приемом ты очень уронишь себя во мнении благосклонного читателя; я глубоко убежден в этом. Все эти соображения ты, без сомнения, слышал от капельмейстера Иоганна Крейслера, и вообще, не может быть, чтобы тебе самому удалось набраться такой житейской мудрости и столь глубоко понять гений художника.

Почему, думал я далее, остроумному коту, будь то поэт, писатель или художник, не удается воспарить до ясного сознания всей важности такой культуры и практиковать сию последнюю непринужденно и грациозно. Ужели природа дала в этом отношении преимущество песьей породе? Если мы и отличаемся от гордого рода собак шерстью и кровью, духом и телом, тем не менее и они должны одинаково с нами заботиться о сохранении своей жизни. И собаки должны есть, пить, спать, и им больно, когда их бьют…

Что много говорить! Я решил предоставить себя, в смысле образования, на полное усмотрение друга моего пуделя Понто. Отправившись в комнату мейстера, я мельком посмотрелся в зеркало и тотчас же убедился, что одно решение усовершенствоваться в высшей культуре уже очень выгодно отразилось на моей наружности. С большим удовольствием смотрел я на себя. А как отрадно, как сладко, когда вполне доволен собой! Невольное мурлыканье вырвалось из моих уст.

На другой день я не только вышел за дверь, но и спустился вниз по улице. Вдруг вдали показался господин барон Альцибиад фон Випп, а за ним весельчак Понто. Это было как раз кстати; приняв наиболее достойный и изящный вид, я подошел к своему приятелю. Вдруг… о, ужас… что произошло!.. Едва только барон меня заметил, он остановился и, внимательно посмотрев сквозь лорнет, крикнул:

– Allons! Понто! Ссс! Кот! Кот! Ссс!

Понто, мой фальшивый друг, с бешеной яростью кинулся на меня. Объятый ужасом, совершенно потерявшись, благодаря низкой измене, я был не в силах защищаться и только согнулся, дабы по возможности избежать острых зубов Понто, которые он показывал с ревом. Он несколько раз прыгнул через меня, не трогая, однако, зубами. Я услышал его шепот:

– Мурр, не будь же глупцом, не бойся ничего! Неужели ты не видишь, что я делаю все это в шутку, чтобы позабавить своего господина!

Понто несколько раз повторил свои прыжки и сделал даже вид, что схватил меня за уши, между тем как в действительности он не причинил мне ни малейшей боли.

– Теперь беги поскорей в погребную дыру! – проворчал Понто.

Не дожидаясь, чтобы мне сказали это дважды, я прыснул изо всех сил. Хотя Понто и обещал не делать мне никакого вреда, тем не менее я не мог победить в себе чувство ужаса: никогда нельзя поручиться, что возьмет верх в подобных случаях – дружба или прирожденные наклонности.

Когда я прошмыгнул в погреб, Понто продолжал разыгрывать комедию, послужившую развлечением для его господина. Он рычал и лаял перед погребным окном, просовывал морду через решетку, делал вид, как будто бы он совершенно вне себя оттого, что я ускользнул и он не может больше продолжать свое преследование.

– Вот видишь, – в то же время говорил мне Понто, – видишь, каковы последствия высшей культурности? В одно и то же время я и хозяину угодил, и не повредил ни в чем тебе, добрейший Мурр. Так всегда делает истинный знаток светской жизни, которому судьба предназначила быть орудием в руках сильнейшего. Он кидается со всего размаху на того, кто будет указан, но кусает лишь тогда, когда этого требует собственная его выгода.

Поспешно, в немногих словах я открыл моему юному другу, что я хочу через него понабраться этой высшей культурности, и спросил его, каким бы образом все это устроить. Подумав несколько мгновений, Понто сказал, что лучше всего не откладывать дело в долгий ящик, а начать сегодня же: мы отправимся вместе вечерком к хорошенькой Бадине, где он всегда бывает во время театральных представлений; там я тотчас же увижу наглядную картину из жизни знати. Бадина – борзая собака, находящаяся в услужении у княжеской обер-гофмейстерины.

Принарядившись самым тщательным образом, я перечел кое-что из книги, пробежал на всякий случай две-три новых комедии Пикара (чтобы не выказать себя профаном во французской литературе) и отправился на крыльцо. Понто не заставил себя долго ждать. Спустившись по улице на довольно далекое расстояние, мы скоро пришли в квартиру Бадины. В хорошо освещенной комнате я увидел пестрое сборище: тут находились пудели, шпицы, мопсы, болонки, борзые. Одни сидели посредине комнаты, образуя тесный кружок, другие расположились по углам, группами.

Сердце мое сильно забилось, когда я вступил в это сборище вражеских существ. Некоторые из пуделей глянули на меня с каким-то презрительным удивлением, как бы вопрошая: «Зачем появился вульгарный кот среди нашего изысканного общества?» Кое-кто из элегантных шпицев оскалил зубы, и я отлично мог заметить, что этим господам очень бы хотелось вцепиться мне в физиономию, но их удерживало чувство приличия и комильфотности.

Понто вывел своего друга из затруднения, представив меня хозяйке дома, борзой красавице, которая немедленно с изящной снисходительностью удостоверила, что ей чрезвычайно отрадно видеть у себя кота с такой хорошей репутацией, с таким громким именем. Как только Бадина сказала мне несколько приветственных слов, многие из присутствовавших псов, с истинно собачьим благодушием, выказали по отношению ко мне просвещенное внимание, наделили похвалами мои писательские идеалы (столь почтенные), мои литературные произведения (столь остроумные). Это польстило моему самолюбию, и я даже не заметил, что мне предлагали вопросы, не дожидаясь ответа, что мой талант хвалили, не зная его, что моими произведениями восторгались, не понимая их. Природный инстинкт подсказал мне, как я должен отвечать на вопросы, с которыми ко мне обращались собаки: я старался говорить в самых общих выражениях – таким образом, разговор не сходил с гладкой, ровной поверхности. Понто мимоходом сообщил мне, что один старый шпиц находит меня довольно забавным для кота и видит во мне несомненные способности к комильфотной беседе. Такой отзыв тронул бы самого сурового, предубежденного кота!