Текст книги "Житейские воззрения Кота Мурра"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

Наступили иды марта, и на крышу пали кроткие лучи солнца, вешнего и ясного, и в душе моей зажегся лучезарный, нежный пламень. Два уж дня я весь томился непонятною печалью, неописанного мукой, болью сладкой души! В третий день я стал спокойней, но затем лишь, чтоб потом впасть в больное состояние неизведанной тоски.

Вблизи от меня из слухового окна тихонько, не торопясь, вышло милое создание – о, если бы я только мог описать прекрасную! Она была одета в белое платье и только ее прелестный лоб был украшен маленькой шапочкой из черного бархата; равным образом на ее ножках были надеты черные чулочки. В чудных обворожительных глазах изумрудного цвета сверкал приветный огонек. Нежные движения тонких остроконечных ушей заставляли догадываться, что в этой красоте живет добродетель и разум, а в волнообразном трепете хвоста сказывалась благородная грация и привлекательная женственность.

Милое дитя, по-видимому, не заметило меня, оно взглянуло на солнце, зажмурилось и чихнуло. О, этот звук мгновенно наполнил меня сладостным трепетом, мой пульс забился сильнее, кровь закипела в моих жилах, сердце мое расширилось и готово было разорваться, неизъяснимая блаженная мука, почти лишавшая меня самообладания, вылилась, наконец, в долгом, протяжном «мяу». Малютка быстро обратила ко мне свой взор, выражавший страх, детский наивный испуг. Чьи-то невидимые лапы с неудержимой силой повлекли меня к ней, но едва только я прыгнул к очаровательной девушке, желая обнять ее, как она с быстротой молнии скрылась за дымовой трубой. В отчаянии и исступлении я носился вдоль и поперек по крыше, испуская самые жалостные вопли, – тщетно, она не приходила! О, какое состояние! Кусок не шел в мое горло, науки были мне противны, я не мог больше ни читать, ни писать.

– О, Небо! – воскликнул я на другой день. – Я искал свою возлюбленную везде: на крыше, на чердаке, в подвале, во всех коридорах дома – и после бесплодных поисков, безутешный, вернулся домой, и в мыслях все видел перед собой обворожительную малютку, и, когда мейстер подставил мне под нос блюдо с жареной рыбой, эта последняя глянула на меня милыми глазами, и в безумном восторге воскликнув: «Это ты, желанная?», я одним глотком пожрал рыбу.

«О, Небо, Небо! – воскликнул я потом. – Это ли есть любовь?» Я несколько успокоился и как юноша, обладающий известной эрудицией, решил тотчас подвергнуть свои чувства трезвому анализу. Я начал, правда, не без напряжения, основательно штудировать De arte amandi Овидия, равно и «Искусство любить» Мансо, но ни один из признаков любви, отмеченных в обоих этих произведениях, не подходил ко мне вполне. Наконец, пришло мне на ум, что, как я читал в какой-то комедии, самыми верными признаками состояния влюбленности являются рассеянный вид и запущенная борода. Я посмотрелся в зеркало. Боже, борода моя была запущена! Боже, вид мой был рассеян!

Когда я теперь узнал нечто определенное относительно своей влюбленности, на сердце у меня стало несколько легче. Я решил надлежащим образом подкрепиться пищей и питьем и потом найти очаровательную красотку, которой было всецело занято мое сердце. Какое-то сладкое предчувствие подсказало мне, что она сидит перед дверью дома. Я спустился с лестницы и действительно обрел ее! О, как я был рад опять ее лицезреть! Как волновалось в груди моей чувство восторга, несказанное блаженство любви! Мисмис (так называлась малютка, я узнал это потом от нее самой) в изящной позе сидела на задних лапках и приглаживала себе щеки и прическу за ушами. С какой неописуемой грацией она исполняла перед моими глазами то, что требуется опрятностью и элегантностью! Ей не нужно было никаких презренных тайных принадлежностей туалета для увеличения прелести, дарованной ей природой. С большей почтительностью и скромностью, нежели в первый раз, я приблизился к ней и сел рядом. Она не обратилась в бегство, но взглянула на меня испытующим взором и тотчас же опустила глаза.

– Прелестнейшая, – начал я тихим голосом, – будь моей!

– Отважный кот, – возразила она смущенно, – кто ты? Знаешь ли ты меня? Если ты так же чистосердечен, как я, и так же правдив, скажи мне прямо и поклянись, любишь ли ты меня действительно!

– О, клянусь всеми ужасами Оркуса, – воскликнул я вдохновенно, – клянусь священной луной и всеми звездами и планетами, которые засветятся в ближайшую ночь, если только небо будет ясное, клянусь, что я люблю тебя!

– И я также, – пролепетала малютка и в стыдливом упоении склонила ко мне головку.

Объятый любовным пламенем, я простер к ней лапы и хотел заключить возлюбленную в свои объятия, как вдруг откуда-то выскочили два гигантские кота, с дьявольским ворчанием устремились на меня, схватили зубами, вонзили в меня когти и в довершение бедственного моего положения сбросили в сточный желоб, где надо мной сомкнули свои волны грязные помои. Еле-еле я спасся от смертоубийственных когтей злодейских бестий, презревших мой сан, и с криком, выражавшим смертельную тоску, вбежал вверх по лестнице. Мейстер, увидев меня, с громким смехом воскликнул:

– Мурр, Мурр, что за вид у тебя? Ха-ха! Я понимаю: ты, подобно некоему рыцарю, блуждал в обманчивых садах любви, ты хотел наделать проказ, а в действительности досталось тебе самому!

И с этими словами мейстер, к крайней моей досаде, опять разразился оглушительным хохотом. Потом он налил в какой-то сосуд теплой воды, без всяких рассуждений погрузил меня туда неоднократно, так что я от чиханья и кашля лишился на время и слуха, и зрения, завернул меня в мягкую фланель и положил в корзинку. От бешенства и скорби я был почти бездыханен: я был не в силах шевельнуть ни одним членом. Наконец, ощущение теплоты оказало на меня благотворное действие, мысли мои стали приходить в порядок. С прискорбием я подумал: «Вот еще новый обман жизни, новое горькое разочарование! Это-то любовь, которую я уже давно воспел так чудно, любовь, долженствующая быть высшим благом, наполнять нас неописанным блаженством, уносить нас в небесные пределы! Увы, меня она низвергла в сточный желоб! Я отрекаюсь от чувства, не принесшего мне ничего, кроме укусов, унизительного купанья и презренного закутыванья в подлую фланель!»

Но как только я опять выздоровел и мог вполне располагать собой, снова перед глазами моими стал беспрерывно мелькать образ Мисмис, и я, еще памятуя пережитый мною позор, к ужасу своему заметил, что все продолжаю любить. Я овладел собой и, как разумный кот, стал опять читать Овидия, так как я вспомнил, что в его «Ars amandi»^[63] есть рецепты против любви.

Я прочел стихи:

Любит Венера досуг.

Если больше не хочешь влюбляться,

Страсть прогоняют дела.

Действуй – и будешь здоров!

Сообразуясь с этим предписанием, я вознамерился с пламенным жаром углубиться в науки… но на каждой странице книги я видел Мисмис! Я думал – и в уме моем звучало: «Мисмис!» Писал – и из-под моего пера выливалось слово «Мисмис». Мне пришло в голову: автор разумел, вероятно, другое дело и так как от некоторых котов я слыхал, что ловля мышей – развлечение чрезвычайно приятное и забавное, мне пришло на ум, что, быть может, под rebus^[64] разумелась также и ловля мышей. Как только стемнело, я отправился в подвал и бродил по всем его мрачным закоулкам, распевая: «Сквозь лес иду, и тих, и дик, взведен курок ружья».

Но что же это? Вместо дичи, за которой я думал охотиться, всюду предо мной выплывает милый, обольстительный образ! И скорбь томительной любви вдруг вспыхнула опять в моей крови! И я сказал: «О, девственный рассвет, склони ко мне приветливые взоры, и в ласковых твоих лучах жених с невестой – Мурр и Мисмис – вернутся радостно домой!» Так говорил я, кот влюбленный, в надежде сладостных наград! Бедняк, стремись скорей на крышу, закрыв глаза, беги любви! Она лишь муку поселяет в твоей бунтующей крови!

Таким-то образом, я, несчастный, все больше и больше запутывался в сетях любви, которую, по-видимому, зажгла в моей груди враждебная звезда. Исступленный, гневно возмущаясь против рока, я снова схватил Овидия и прочел там стихи:

Если подруга твоя безголоса – потребуй, чтоб спела,

Струн не касалась – проси, чтоб сыграла тебе.

– Ха, – воскликнул я, – к ней, к ней, на крышу! Я найду ее, я обрету волшебную чаровницу там, где видел ее впервые, но она должна петь предо мной, да, петь, и, если только голос ее издаст хоть одну фальшивую ноту, конечно, я исцелен, я спасен!

Надо мною раскинулось ясное небо и заискрился месяц, сиянием которого я клялся в любви перед милой, прелестною Мисмис; на крыше сидел я и ждал. Долго, долго я тщетно томился, не видя ее, и вздохи мои превращались в любовные жалобы.

Наконец я запел унылую песенку в таком элегическом тоне:

К вам я взываю, красоты природы,

Шепчущий лес и шумящие воды,

Плачьте, внемлите,

Скажите, скажите,

Где моя Мисмис, моя чаровница?

Мир мне – пустыня, мир мне – темница!

Юноша любит, свидания ждет;

Где же она, о, скажите, скажите,

Грусти внемлите!

Плачет, рыдает тоскующий кот!

Месяц прекрасный,

Светлый и ясный,

Ты мне скажи, куда милая скрылась?

В бездне забвенья

Нет мне спасенья,

Радость навек от меня удалилась!

Тяжко любви безнадежной мученье,

Скорбь все сильнее растет и растет!

Сжалься, утешь меня в муке ужасной,

Месяц прекрасный!

Плачет, рыдает тоскующий кот!

Вот видите, любезные читатели, истинный поэт может даже находится и не в шепчущем лесу, и не у шумящих вод, а тем не менее он сумеет их воспевать; где бы он ни находился, к нему всюду донесутся эти шумливые волны и он почувствует своей артистической душой все что угодно. Если кто-нибудь придет в крайнее изумление по поводу вышеупомянутых стихов, замечательных по своему совершенству, я со свойственной мне скромностью обращу его внимание на то, что я находился в состоянии экстаза, вдохновения влюбленности, а ведь всякому известно, что если кто влюблен, так он непременно сочиняет стихи, хотя, быть может, вообще говоря, он еле способен даже подбирать такие рифмы, как «нежный» – «мятежный» или «слезы» – «грезы»; быть может, он даже неспособен без особого напряжения придумать и эти далеко не экстраординарные рифмы, все равно, стоит ему влюбиться, – и он так же неизбежно будет обуян духом поэзии, как человек, страдающий насморком, неизбежно должен чихать. Мы обязаны уже многими произведениями этим экстазам прозаических натур, и весьма отрадно, что таким путем получают на некоторое время громкую репутацию даже разные Мисмисы человеческой породы, обладающие далеко не выдающейся beaute^[65]. Если такая вещь происходит с помертвелым сухим деревом, что же должно быть со свежей зеленеющей ветвью? Другими словами говоря, если, благодаря чувству любви, даже прозаические собачьи натуры превращаются в поэтов, что же должно быть с истинными поэтами в эту стадию их жизни! Итак, я и не думал сидеть в лесу, исполненном шепота, или у шумящих вод, я просто-напросто сидел на высокой, холодной крыше, месяц едва светил, – и, однако же, я искренне умолял о помощи, видя пред собой вдохновенным взором и ясный месяц, и плещущие воды и все вообще красоты природы. Довольно трудно было подобрать надлежащую рифму к названию моей породы – кот. Ведь не мог же я, например, рифмовать это название со словом «скот». Однако я нашел добропорядочные рифмы и тем самым еще раз убедился, что моя порода имеет несомненные преимущества перед человеческой, потому что к слову «человек» немыслимо придумать какую-либо рифму, кроме пошлой, избитой рифмы – «век». Говорят, что какой-то остряк сказал по этому поводу:

Ничтожный жалкий человек

Сидит без рифмы целый век.

Я мог бы добавить:

Питомец муз, ученый кот

Сплетает рифмы круглый год.

Не тщетно расточал я звуки сердечной пламенной тоски, не тщетно умолял и лес, и воды вернуть ко мне царицу дум моих: за дымовой трубой красавица гуляла, чуть слышались ее воздушные шаги.

– Это ты, мой милый Мурр, сейчас так сладко пел? – спросила Мисмис.

– Как, – воскликнул я с радостным изумлением, – ты знаешь мое имя, очаровательное создание?!

– О, конечно! – воскликнула она. – Ты полюбился мне с первого взгляда, и больно стало сердцу моему, когда два моих кузена так неделикатно столкнули тебя в сточный желоб…

– Не будем говорить о сточном желобе, – прервал я ее, – лучше скажи мне, прелестное дитя, любишь ли ты меня?

– Я навела о тебе справки, – продолжала Мисмис, – и узнала, что ты называешься Мурром и живешь в полном довольстве у очень доброго господина, пользуясь у него всеми усладами жизни, которые ты мог бы даже разделить с нежной супругой. О, я люблю тебя, милый Мурр!

– Возможно ли? – воскликнул я в неземном блаженстве. – Сон это или действительность? Что с тобой, мой рассудок? Ха! Где я? На земле, на крыше или в облаках? Кто я? Все тот же кот Мурр или кто-нибудь другой? Приди на грудь мою, желанная! Но скажи мне прежде свое имя, прекраснейшая!

– Я называюсь Мисмис, – отвечала малютка, пролепетав свое имя в нежной застенчивости и садясь доверчиво рядом со мной.

О, как она была прекрасна! Серебром отливал под луной ее белый пушистый мех, в ее зеленых глазках искрился пламень страсти и нежности. Ты…

(Мак. л.)…должен был, любезный читатель, знать все это и раньше; но впредь я, наверно, не буду так перескакивать с одного предмета на другой. Итак, с отцом принца Гектора случилось то же самое, что и с князем Иренеем: он выронил из кармана свои владеньица, – каким образом, он и сам не знал. Принц Гектор был расположен только к тихой, мирной жизни, тем не менее княжеский стул ускользнул из-под него и тогда он, не имея более возможности управлять, пожелал, по крайней мере, командовать: поступил на службу во французские войска, отличился храбростью, но, когда в один прекрасный день некая цитристка пропела ему: «Ты знаешь ли край, где рдеют лимоны», он отправился немедленно в тот край, где лимоны действительно рдеют, то есть в Неаполь, и вместо французского мундира надел на себя неаполитанский. Он был расторопным генералом, насколько вообще принц может быть расторопным.

Когда отец Гектора умер, князь Иреней открыл большую книгу, куда он собственноручно занес имена всех владетельных князей Европы, и отметил кончину своего сиятельного друга и спутника в несчастии. После этого он долго всматривался в имя принца Гектора, громко вскрикнул: «Принц Гектор!» – и захлопнул фолиант с таким шумом, что гофмаршал, ужаснувшись, отпрянул на три шага назад. Потом князь встал, начал ходить взад и вперед по комнате и употребил на понюшки столько испанского табаку, сколько нужно, чтобы привести в порядок неизмеримую бездну мыслей. Гофмаршал много говорил о покойнике, который наряду с богатствами обладал мягким сердцем, говорил о молодом принце Гекторе, которого в Неаполе уважают и монарх, и народ. Князь Иреней, по-видимому, не обращал на его слова ни малейшего внимания, но вдруг стал перед самым лицом гофмаршала, бросил на него ужасный взгляд Фридриха, резко проговорил: «Может быть» – и исчез в смежной комнате.

«Боже мой, – подумал гофмаршал, – князя, вероятно, занимают какие-нибудь важные мысли, быть может, даже планы».

Так и было в действительности. Князь Иреней думал о богатстве принца, о его родственных связях с правящими фамилиями, он принял во внимание, что принц Гектор может со временем переменить свою шпагу на скипетр, и подумал, что брак принца с принцессой Гедвигой может иметь самые благотворные последствия. Немедленно был послан камергер с поручением засвидетельствовать перед принцем Гектором прискорбие князя по поводу кончины родителя принца; в то же время у камергера в кармане был спрятан миниатюрный портрет принцессы, замечательно удачный. Нужно добавить, что принцесса Гедвига на самом деле была красоты удивительной и могла бы считаться совершенством, если бы ее кожа была несколько более желта. Поэтому для нее был чрезвычайно выгоден свет восковых свечей.

Камергер чрезвычайно искусно выполнил поручение князя, бывшее совершенной тайной для всех, даже для княгини. Когда принц увидел портрет, он пришел почти в такой же экстаз, как его коллега в «Волшебной флейте». Если он и не спел, то все же воскликнул, как Тамино: «Очаровательнейший образ!» И потом: «Я полон думою одной, любовь, любовь владеет мной!» И действительно, только одна любовь владела принцем Гектором, когда он сел за свой письменный стол и написал князю Иренею, прося руки и сердца принцессы Гедвиги. Князь Иреней ответил, что он с удовольствием согласится на этот брак, которого он желает от всего сердца, уже благодаря одной памяти об умершем друге своем, отце Гектора. Но так как форма должна быть соблюдена, принцу предлагается послать в Зигхартсвейлер какого-нибудь благовоспитанного человека приличного положения, снабженного полномочием совершить обряд обручения. Принц написал, что он приедет сам.

Князю это было несколько неприятно: обручение, совершенное уполномоченным, казалось ему более возвышенным, прекрасным, истинно-княжеским. Он уже заранее предвкушал радость такого торжества и успокоился только на том, что назначил перед бракосочетанием большое празднество орденов. Именно он был намерен торжественнейшим образом украсить принца большим крестом фамильного ордена, который был учрежден его отцом и не украшал больше уже ни одного рыцаря. Итак, принц Гектор появился в Зигхартсвейлере с двоякой целью: увезти с собой принцессу Гедвигу и получить большой крест ордена, прекратившего свое существование. Ему, видимо, было желательно, чтоб его намерение сохранялось в тайне, в особенности он просил ни слова не говорить Гедвиге, так как он хотел сперва вполне убедиться в любви Гедвиги и потом уже предложить ей свою руку.

Князь не совсем ясно понял, что разумел под этим принц, и подумал, что, сколько он может припомнить, в княжеских домах никогда не бывает такой формы бракосочетания, никогда не бывает, чтобы сперва спрашивали о любви, а потом соединялись брачными узами. Если же принц имеет в виду явление известного attachement^[66], так этого не может быть, пока принц и принцесса будут только жених и невеста. Легкомысленная юность постоянно желает нарушать требования этикета. Желаемое проявление attachement'a может иметь место минуты за три перед тем, как будет происходить обмен колец. Конечно, было бы прекрасно и возвышенно, если бы княжеская молодая чета выказала в это мгновение обоюдную боязнь, но, к сожалению, такие правила высшей порядочности кажутся в настоящее время пустыми снами.

Когда принц увидел Гедвигу, он обратился к адъютанту и прошептал на непонятном для других неаполитанском диалекте: «Клянусь всеми святыми, она прекрасна, но родилась близ Везувия, и его огонь сияет в ее глазах!»

Принц Игнац уже осведомился, весьма кстати, есть ли в Неаполе красивые чашки и сколько их у принца Гектора. Все приветствия были сказаны принцу, и он уже хотел опять обратиться с каким-то вопросом к Гедвиге, как вдруг открылись двери и князь пригласил принца посмотреть на великолепную сцену: он призвал в парадную залу решительно всех, кто только имел хоть что-нибудь, соответствующее придворной пышности. Он был на этот раз менее строг в выборе, чем прежде, так как Зигхартсгоф мог собственно считаться загородным княжеским двором. Бенцон вместе с Юлией также была в числе присутствовавших.

Принцесса Гедвига была сдержанна, задумчива, безучастна и, по-видимому, обращала на прекрасного гостя из южных стран не больше и не меньше внимания, чем вообще на всякое новое лицо, показавшееся при дворе; когда же ее фрейлина, краснощекая Наннэт, не преминула шепнуть ей на ухо, что чужестранный принц удивительно хорош собой и носит мундир, прекраснее которого она в жизни своей не видела, Гедвига довольно сурово спросила ее, не сошла ли она с ума.

Принц Гектор, подобно павлину, распускающему свой пышный хвост, развернул перед принцессой всю свою хвастливую галантерейность. Гедвига, почти оскорбленная неистовством его слащавой восхищенности, спросила об Италии, о Неаполе. Принц нарисовал ей райский сад, в котором она должна была бы играть роль владычицы-богини. Он выказал себя знатоком в деле искусства, говорил со своей дамой таким образом, что все слагалось в гимн, восхваляющий ее красоту, ее очарование! Но как раз на самом интересном месте этого гимна принцесса отвернулась от принца Гектора и подскочила к Юлии, заметив ее вблизи. Прижав ее к своей груди, она надавала ей тысячу ласковых имен и, обратившись к принцу, который только что опять к ней подошел, несколько шокированный ее бегством, воскликнула:

– Это моя милая, славная Юлия, моя возлюбленная, дорогая сестра!

Принц устремил на Юлию пристальный, странный взгляд, заставивший ее покраснеть до ушей и обернуться к матери, стоявшей сзади. Но принцесса опять обняла ее и воскликнула «Милая, милая Юлия!», и при этом у нее выступили слезы на глазах.

– Принцесса, – проговорила тихонько Бенцон, – к чему такое эксцентричное поведение?

Гедвига, не обращая внимания на слова Бенцон, обратилась к принцу, на уста которого легла печать молчания, и, если раньше она была сдержанна, серьезна и недовольна, зато теперь предалась тем большей веселости. Наконец, туго натянутые струны ослабли, и ее настроение сделалось более мягким, кротким, женственным. Она была любезнее, чем когда-либо, и принц казался совершенно увлеченным. Потом начались танцы. Принц, после того как были исполнены самые разнообразные танцы, вызвался дирижировать национальным неаполитанским танцем, и ему легко удалось дать всем присутствующим ясное о нем представление, так что все пошло хорошо и даже страстный, нежный характер этого танца был удачно выполнен.

Но никто не понял так всецело истинный его характер, как Гедвига, танцевавшая с принцем. Она попросила повторить, и когда танец был окончен во второй раз, Гедвига, не обращая внимания на слова Бенцон, которая увидела на щеках принцессы подозрительную бледность, настаивала, чтобы танец был исполнен в третий раз; она уверяла, что только теперь он удастся ей вполне. Принц был в восхищении. Он носился с Гедвигой, каждое движение которой было воплощением грации. Во время одной из бесчисленных фигур танца, принц страстно прижал к груди свою очаровательную даму, но в то же мгновение Гедвига, покоясь в его объятиях, лишилась чувств.

Князь подумал, что на придворном балу не должно быть такой неприличной помехи и что только дачное положение может извинять многое.

Принц Гектор собственноручно отнес Гедвигу в соседнюю комнату, положил ее на софу, а Бенцон стала тереть ей виски какой-то сильной туалетной водой, оказавшейся у лейб-медика. Последний, впрочем, сообщил, что это не больше, как нервный припадок, который вызван слишком усердным исполнением танца и который пройдет скоро сам по себе.

Врач был прав: по истечении всего нескольких секунд принцесса с глубоким вздохом открыла глаза. Принц, как только заметил, что Гедвига оправилась, немедленно протеснился через толпу дам, окружавших софу, встал перед принцессой на колени и начал обвинять себя, говоря, что это он виноват во всем и что такое сознание разрывает ему сердце. Но едва принцесса увидела его, она с отвращением и страхом воскликнула: «Прочь, прочь!» – и опять лишилась чувств.

– Пойдемте, – проговорил князь, беря принца за руку, – пойдемте, любезнейший принц, ведь вы еще не знаете, что принцесса иногда одержима странными фантазиями. Бог знает, в каком виде вы предстали перед ней теперь, когда она в таком состоянии! Вообразите себе: еще в детстве своем – entre nous soit dit^[67] – принцесса в продолжение целого дня считала меня Великим Моголом и настаивала, чтобы я выезжал в бархатных туфлях, на что я наконец решился, хотя не рискнул отправиться в таком виде дальше собственного сада.

Принц Гектор без обиняков расхохотался прямо в физиономию князю Иренею и кликнул свою карету.

Бенцон вместе с Юлией по желанию княгини осталась в замке ухаживать за Гедвигой. Княгиня знала, что Бенцон имела на Гедвигу большое влияние, которое простиралось даже до такой степени, что излечивало подобные припадки. Действительно, принцесса быстро оправилась, после того как Бенцон начала уговаривать ее самым нежным образом. Принцесса утверждала, что принц во время танца превратился в драконоподобное чудовище и своим острым, пылающим языком причинил ей укол в самое сердце.

– Боже упаси, – воскликнула Бенцон, – в конце концов принц Гектор является сказочным monstro turchino^[68]! Что за фантазии! Потом окажется то же самое, что было и с Крейслером, которого вы считали помешанным!

– Никогда! – с жаром ответила принцесса, и потом с улыбкой добавила: – По правде сказать, мне совсем бы не хотелось, чтобы мой добрый Крейслер так же быстро превратился в monstro turchino, как принц Гектор!

Когда на следующий день ранним утром Бенцон, проснувшись, пошла в комнату Юлии, она увидела свою дочь бледной, грустной, смущенной, точно больная голубка.

– Ах, мама, – воскликнула Юлия совершенно упавшим голосом, – ах, мама, никогда больше не станем бывать в этом обществе! Сердце мое дрожит, когда я вспомню о вчерашней ночи! В этом принце есть что-то ужасное: я не могу тебе описать, что со мной сделалось, когда он на меня посмотрел. Из его темных, страшных глаз блеснула какая-то страшная молния, чуть не уничтожившая меня. Не смейся надо мной; это взгляд убийцы, избравшего свою жертву, которая умрет от смертельной тоски прежде, чем в нее вонзится кинжал! Повторяю, какое-то странное, необъяснимое чувство пробежало по всем моим членам. Говорят о василисках, один взгляд которых умерщвляет своим ядовитым огнем. Принц, должно быть, походит на такое чудовище.

– Ну, – воскликнула со смехом Бенцон, – теперь я действительно готова поверить существованию mostro turchino, потому что красивый, любезный молодой человек одновременно представился двум девушкам драконом и василиском. Я понимаю, что принцесса может предаваться самым диким фантазиям, но чтобы такие сны посетили мою спокойную, рассудительную Юлию…

– Что касается Гедвиги, – прервала Юлия свою мать, – я не знаю, какая враждебная власть хочет отторгнуть ее от моего сердца, хочет и мне передать страшную болезнь, свирепствующую в ее душе! Да, состояние принцессы нельзя назвать иначе, как болезнью, против которой бедняжка ничего не может поделать. Когда она вчера быстро отвернулась от принца, когда она обнимала и целовала меня, я почувствовала, что в ней пылает какой-то лихорадочный жар. И потом этот танец, ужасный танец! Ты знаешь, мама, как я ненавижу танцы, в которых мужчины должны нас обнимать. Мне кажется, что мы как будто должны забывать в это мгновение решительно все требования приличия и нравственности и давать мужчинам какую-то власть, какое-то превосходство над собой. Южный танец, которым Гедвига так увлеклась, казался мне тем отвратительнее, чем больше он продолжался. В глазах принца сияло дьявольское злорадство.

– Глупая, – проговорила Бенцон, – откуда все это пришло тебе в голову? Однако я не могу порицать твоих суждений, но не будь несправедлива к Гедвиге, на время выкинь совсем из головы и принца, и принцессу. Если ты хочешь, я позабочусь, чтобы ты некоторое время не видела их. Нет, нет, твой покой не должен быть нарушаем, дитя мое! Поди ко мне поближе! – И Бенцон обняла Юлию с истинно материнской нежностью.

Юлия прижалась к ней своим пылающим лицом и продолжала:

– А благодаря этому ужасному беспокойству родились, вероятно, и те странные сны, которые привели меня в окончательное смущение.

– А именно? – спросила Бенцон.

– Мне приснилось, – продолжила Юлия, – будто я гуляю в прекрасном саду: среди темных густых кустарников виднеются цветы фиалок и роз, наполняющих воздух своим сладким ароматом. Над садом покоился какой-то таинственный трепетный свет, точно блеск от луны, он превращался в звуки, в пение, прикасался золотом своих лучей к деревьям и к цветам, дрожавшим от восторга, к кустам, которые шумели, к ручьям, которые шептались и вздыхали. Тогда я заметила, что я сама – это пение, царящее над сказочным садом, и как только блеск этих звуков поблекнет, я должна буду исчезнуть, превратившись в тоскливую муку. Но едва только эта мысль пришла мне на ум, как чей-то нежный голос сказал: «Нет! Эти звуки означают не смерть, а блаженство: я буду крепко держать тебя в своих сильных объятиях, и в твоей душе будет вечно-вечно покоиться гармония моего поющего голоса!» Это говорил появившийся передо мной Крейслер. Неземное чувство надежды и отрады охватило меня, и сама я не знаю – я говорю тебе все, мама, – сама не знаю, как я упала на грудь к Крейслеру. Вдруг я почувствовала, что меня плотно охватила чья-то железная рука и насмешливый, резкий голос воскликнул: «Чего ты хочешь, несчастная, ведь ты уже давно умерла и должна теперь быть моей!» Это принц говорил. Я проснулась с громким криком ужаса, поскорее набросила на себя утреннее платье и раскрыла окно, потому что в комнате было ужасно душно. Вдали я заметила какого-то мужчину, который смотрел на окна замка в зрительную трубу, потом он начал прыгать по аллее самым странным, можно сказать, нелепым образом, выделывая при этом разные па и антраша, махая руками и, как мне показалось, оглашая воздух пением. Я узнала Крейслера и, от души смеясь на его потешные шутки, сердцем своим приветствовала в нем своего избавителя. Да, я почувствовала, что только теперь ясно поняла Крейслера, увидела, что его юмор, кажущийся насмешливым или злым, проистекает из самых чистых и светлых источников. Мне хотелось побежать в парк и излить перед Крейслером всю тоску, возбужденную страшным сном!

– Это сон, и больше ничего, – проговорила серьезно Бенцон. – Тебе нужен покой, милая Юлия, легкая утренняя дремота очень освежит тебя; я тоже думаю соснуть немножко.

С этими словами Бенцон вышла из комнаты, и Юлия последовала совету матери.

Когда она проснулась, в окно гляделось солнце полудня, и в комнате слышался сильный запах фиалок и роз.

– Что это, – воскликнула Юлия с изумлением, – что это такое? Мой сон?

Однако, посмотрев кругом, она увидала на софе букет фиалок и роз.

– Крейслер, милый Крейслер, – воскликнула Юлия с нежностью и, взяв букет, предалась тихим грезам.

Принц Игнац прислал спросить, не может ли он на одну минутку увидать Юлию. Она быстро оделась и поспешила в комнату, где Игнац уже давно ждал ее с целым множеством фарфоровых чашек и китайских кукол. Юлия, имея от природы доброе сердце, играла по целым часам с принцем, внушавшим ей глубокое сострадание. У нее никогда не вырывалось ни одного слова насмешки или презрения, что бывало нередко с другими, в особенности с принцессой Гедвигой, поэтому принц Игнац больше всего любил общество Юлии и часто называл ее своей маленькой невестой.