Текст книги "Большой игрок 1 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Сделаем так, – сказал я, после недолгой задумчивости. – Пиши на отдельном листе бумаги…

Веня мигом устроился за прилавком и взял карандаш.

– Дамы и господа! Распродажа! – начал я. – Великая распродажа! В связи с глубокой реорганизацией торгового дома «Богатей»…

– Реогониз… чего? – не понял Картузов.

– Ре-ор-га-ни-за-ци-ей! – продиктовал я по слогам и пояснил: – Ты пиши! Не важно, что значит это слово. Умные люди поймут. Дураки заинтересуются. В любом случае от столь важного слова будет польза. Далее пиши так: с двадцать первого по вечер двадцать четвертого мая распродажа всех товаров по сказочно низким ценам! Волшебные скидки, дамы и господа! Волшебные! Скидки на все пятьдесят процентов! Вам не мерещится! Пятьдесят! Спешите, бл*ть! Стоп! – остановил я его взмахом руки. – Слово «бл*ть» не надо! Пиши далее…

Я подошел к окну и продолжил:

– Спешите, дамы и господа! Количество товаров ограничено! Занимайте очередь с утра, если желаете купить отличные товары по волшебной цене! Далее… – я прикрыл глаза и пошевелил пальцами. – Далее перечислишь с десяток наиболее ходовых товаров из тех, что в наличии и допишешь: «И многое-многое другое!»

– Александр Васильевич!

Картузов хотел сказать что-то важное, судя по его надрывному тону, но я перебил:

– Все вопросы чуть позже. Сначала дослушай меня, – настоял я. – Этот текст, Вениамин, нужно сегодня же изобразить на большом листе бумаги или полотне. Хочешь, задействуй художника, да так, чтобы ярко, красочно! Хочешь закажи в типографии. Хотя нет, через типографию не стоит – мелковато будет. Давай художника. Найди, кто здесь поблизости рисует вывески и объявления для рекламных тумб. Если мастер толковый, будем с ним сотрудничать долговременно. Закажи с дюжину экземпляров небольшого размера, скажем так, на два письменных листа. И четыре больших, – я развел руки, – метра на полтора – два на холсте. Один большой разместишь на самом видном месте у входа в нашу контору, второй у входа в трактир напротив – договорись с хозяином, заплати. Пять небольших привезешь мне как можно скорее.

– Александр Васильевич! – снова не сдержался он.

– Остальные распространи на свое усмотрение. Расклей по рекламным тумбам. Что там у тебя за вопрос? – я покосился на Дашу, которая прекратила работу и тоже грела ушки нашей беседой, и вернулся взглядом к Картузову, который яростно чесал свои всклокоченные волосы.

– Вы понимаете, если мы сделаем скидку в 50% какой мы получим убыток! Убыток будет сразу волшебный и сказочный! А товаров тут у нас совсем не мало! – раскрасневшись, выпалил он и едва не выдернул клок седоватых волос из своей головы. – Много товаров! Все это и на складе лежит давно. Некоторое более года, даже двух! Вот это вот… – он повернулся, схватил дрожащей рукой какую-то фарфоровую статуэтку, – еще при вашем добрейшем отце покупалось!

– Родной, ты вообще что-нибудь понимаешь в распродажах? Делается это так… – я шагнул к прилавку. – Сколько стоит этот халат? – мой палец потянулся к синему со скромной вышивкой.

– Этот четыре рубля восемьдесят копеек, господин Рублев, – опережая Картузова, отозвалась Дарья Торхина. – Халат очень хороший, Самарской фабрики. Шерстяной! Их хорошо покупали в прошлом году.

– Отлично. Значит, сейчас же меняете на него цену с четыре восемьдесят на девять шестьдесят, и в понедельник делаете сидку в пятьдесят процентов, – подсказал я.

– Как это? Как это⁈ – опешил Картузов.

– Вот так это! Цену на все радикально подняли, а потом сделали приемлемую для нас скидку. Ты, Даша, сегодня же займись ценниками, если они у вас есть. Если нет – нарисовать! Ты, Веня, проверь ее работу. Счеты вам в помощь! Не ошибитесь! Все, я поехал. Если какие-то вопросы, шли мне посыльного или приезжай сам. Вечером буду дома, – сказав это, я решительно направился к двери, чувствуя при этом все больше распиравшую меня энергию и жажду бурной деятельности.

Мне даже подумалось, что в прежней жизни мне не хватало именно такого: большого, настоящего дела, такого, чтобы от азарта закипала кровь. Не хватало серьезной цели, к которой можно идти, сполна напрягая силы, волю и извилины мозга. И, черт возьми, хорошо, что этот прощелыга Весериус выдернул меня сюда и поставил такие условия, в которых я обязан шевелиться. Я вам скажу просто: «Богатей», вернее модный дом «АпПельсин» – это гораздо круче и интереснее, чем какой-то Яндекс.Директ вместе с Google Ads и со всякими автосервисами, которым я посвятил кусочек прошлой жизни. Да, все мои благие начинания очень легко может оборвать дуэль с бароном Карпиным – ее я держал в голове где-то на заднем плане. Но, что поделаешь: это вызов, серьезный вызов. И с Карпиным я тоже как-то решу вопрос в свою пользу.

Я вышел на улицу, оглядел фасад нашего торгового дома с косой, нелепой вывеской «Богатей» и табличкой «Савойская 43», вздохнул полной грудью. Скоро здесь все будет по-новому. Подумал, что сейчас было бы уместно навестить его сиятельство графа Старовойтова. Насколько мне подсказывала память, Александр Петрович слыл хорошим человеком и практически бескорыстно покровительствовал отцу. Дурак прежний Саша Рублев, что оборвал с ним связь. Стоит поехать, покаяться, может, заручиться поддержкой в каких-то сложных вопросах. Высокие связи в моем деле будут очень важны.

В повозке Тимофея не было. Наверное, он последовал моей подсказке и заглянул в трактир. Что ж, подожду. Я простоял несколько минут, глядя как лошади в его повозке вертят хвостами, отгоняя весенних мух. Затем решил поторопить Сбруева. Дождался, когда по улице проедет груженая мешками телега и черный дилижанс с четверкой лошадей, и перешел Савойскую.

Когда я вошел в трактир, то услышал визгливый голосок:

– … жмешь, паскуда! Ты грязью меня уделал прошлый раз на своей телеге!

– В морду ему, если по-хорошему не понимает! – поддержал кто-то.

Еще через пару шагов я увидел Сбруева. Он стоял в углу с красной физиономией и, видимо для острастки, держал навесу тяжеленький табурет. На извозчика наседали трое парней чуть старше меня и рослый, худощавый мужик в бордовой безрукавке.

– Посуду только не бейте! – раздался жалобный голос трактирщика, вцепившегося в прилавок.

– Эй, братва, а в чем дело? – окликнул я парней, теснивших Сбруева. Оценивая обстановку, бросил быстрый взгляд в сторону барной стойки – там столпилось несколько любопытных. По другую сторону прохода тоже хватало ротозеев: одни потягивали пивко за грубыми деревянными столиками, другие повскакивали с мест в предвкушении горячей развязки.

– Тебе чего? – один из парней, лет двадцати пяти, из наседавших на Сбруева, резко повернулся ко мне.

– Чего Тимофея Ильича прессуете⁈ – сердито спросил я, заводясь и чувствуя, что беседа добром не кончится.

Мой сленг рыжий парнишка не понял, и оскалившись спросил:

– А что, ласковый барин тоже желает в морду?

– Ах ты скотина! Языком так борзо не мели! – ответил я, осветив трактир добрейшей улыбкой и крикнул Сбруеву: – Давай на выход! Там полиция возле твоей повозки! Тебя срочно требуют!

При слове «полиция», Тимофей быстро, но бережено опустил табурет. Парни перед ним нехотя расступились. Кто-то метнулся к окну. Я сделал вывод: полиция в этом мире имеет какое-никакое уважение.

– Давай, давай! На выход! – поторопил я его. – Городовой у повозки сильно сердитый!

У меня водились крепкие сомнения в названном чине «городовой». А вдруг нет в этом мире таких званий в полиции? Может, сама полиция называется какой-нибудь «жандармерией». Но прокатило.

– Это Петро, наверное! – предположил рыжий губастый парень. – Он тут недавно ошивался! Везде свой нос сует!

Тем временем я потянул извозчика за собой. Не успели мы пройти к началу питейного зала, как парень, который бегал к окну, пронзительно сообщил:

– Нету там городового! Брешет, черт! Никого из цепных!

– На понт берет! – расхохотался пьяный мужичок за угловым столом. От бодрого смеха облился пивом и заматерился.

– Бегом к повозке! – прорычал я Сбруеву и по пути толкнул ногой пару табуретов, хотя они не могли преградить путь увязавшемуся за нами люду.

Теперь стало ясно: события складываются хреново и грозят перейти в большую драку. Если так случится, то вырваться на простор нам было важно. В трактире, в случае серьезного замеса, нам бы пришлось хуже: загнали бы в угол и там от души наваляли. Глядишь, пошла бы в ход тяжелая артиллерия – табуретки. А табуретки – это уже серьезное оружие даже в неумелых руках.

Тимофей первым выскочил на улицу. Я же задержался на миг и со всей дури хлопнул дверью, отсекая спешившего за мной по пятам шустрого мудозвона. Припечатало его сильно. Он издал короткое «Хр-р!» и свалился, точно мешок с дерьмом. Его тело на несколько секунд задержало остальных и дало нам небольшую фору. Однако, эта фора оказалась бесполезной: как назло, по Савойской неслась вереница быстрых повозок – четыре или пять. Им навстречу хищно рычащий домкан с открытым верхом, и за ним дилижанс. Перебегать улицу означало угодить под колеса или под лошадиные копыта.

– Барин, беги! – пыхтя, крикнул мне извозчик. – Я как-нибудь! Не в первой подставлять морду!

Не успел Тимоха донести до меня эту весть, как на улицу выскочил тот рыжий-губастый. За ним вприпрыжку его приятель в засаленном жилете, еще двое и долговязый мужик. Последний, наверное, в этой бригаде значился старшим.

Теперь стало совершенно ясно: драке быть. И пять против двоих – не очень доброе соотношение. Особо памятуя, что тело изнеженного господина Рублева мне как бы не родное, а возможности его нетренированных мышц очень скромные.

Глава 10

Искры из глаз

– Ни к чему тебе в это ввязываться! Беги! – настоял Сбруев, озираясь на молодцов, вылетевших из трактира.

– Вместе приехали, вместе уедем! – бросил ему я, и мысленно добавил: «Только бы не хотелось уехать в труповозках!»

Вот здесь Тимофей Ильич меня сильно удивил. Он хмыкнул мне в ответ, заорал точно раненый в жопу медведь и бросился к высыпавшим из питейной. На бегу успел повторить мне свое, настойчивое: «Беги, барин!». Затем наотмашь зарядил губастому в ухо. Так крепко зарядил, что губошлепа отнесло на стоявшего рядом парня – вместе они едва устояли на ногах.

Ну, если сам начальник лошадей бросился в бой, не стоять же мне в сторонке! В несколько шагов я подлетел к Сбруеву, как бы прикрывая его справа. С ходу изобразил длинный мидл-кик, целя подъемом ноги незнакомцу в печень. Нетренированное тело Рублева провело этот несложный удар слишком вяло. Акцента в ударе не было, но моему противнику хватило. Он охнул, вытаращив красные глазенки, присел. Его сосед, тот, что в сальной жилетке, опешил от моего финта, и я поспешил провести джеб правой, выбивая воздух из груди жилетника, ввергая его в еще более горестный ступор.

Вот дальше все вышло не так приятно, как начиналось. На удар долговязого я отреагировать не успел. Лишь слегка качнул корпусом назад, но его длинная рука догнала мою физиономию. Сноп серебряных искр рассыпался перед левым глазом. Ох, сука, вкусно попал! Я даже слегка поплыл. Отскочил, пока еще не чувствуя боли и наполняясь под завязку адреналином. Одновременно слыша сердитое фырканье лошадей Сбруева и выкрики зрителей и сочувствующих – они все большим числом высыпали из питейной. Краем глаза видел, как с двух сторон били извозчика, оттесняя его от меня. Сбруев – мужик здоровенный, но неповоротливый. Принимал неумелые удары кулаков без особого вреда, сам же отвечать не успевал или мазал. А потом заорал:

– Машка! Тарас! Сюда давай! Сюда, родимые!

Я сначала не понял, какую Машку он кличет. Сделал шаг в бок, два назад, увернулся от быстрого кулака и изловчился провести раунд-кик. Вышло скверно. При всем моем старании, всем моем достойном владении этой техникой, нога лишь описала неуверенную дугу. Стопой я едва задел грудь долговязого. Озадачил его, но не более. Как же хреново драться, когда твое тело столь непослушно! Хреново без должной растяжки, без бодрых реакций и пружинистой дури в мышцах! Ничего, если живыми выберемся, будут тренировки!

Долговязый отскочил. Под ржание лошадей, их близившийся топот, крики со стороны дороги, справа ко мне подбежал мудило в грязной жилетке. Я уклонился от его первого выпада, но пока я менял стойку, он успел крепко сунуть мне в бок, но поплатился, нарвавшись на мой апперкот. Вышло смачно и больно – мудак в жилетке упал на тротуар. Народ из массовки ротозеев у двери возбужденно зароптал. Долговязый, было двинувший ко мне, и еще один незнакомец, вдруг резко дали заднюю – поспешили к трактиру. Была на то причина.

Проехав поперек дороги, повозка Сбруева влетела на тротуар точно под третьим окном заведения «Ешь да пей!»

– Ату их, Машка! Ату, Тарас! – орал извозчик, отмахиваясь сразу от троих. Его лошаденка, пегая, та, что была в упряжке справа, едва не встала на дыбы, молотя в воздухе копытами, опасно наклоняя повозку. Гнедой гонь грозно заржал, влупил копытом по брусчатке и вытянул вперед голову, скалясь словно не конь, а здоровенный озлобленный пес.

Не знаю, обосрался или нет паренек, над которым мелькнули истертые подковы, но зрелище вышло до поноса грозное. Я воспользовался заминкой, длинным прыжком подскочил к долговязому, коротко кулаком впечатал ему под левую бровь. Все по-честному – глаз за глаз!

– Убью, выблядки! – заорал Сбруев, размахивая обрезком тяжелой трубы. Я не видел, каким чудом столь полезный прибор оказался в его руках. Вероятно, Тимофей хранил эту штуку в повозке, а воинственная лошаденка подвезла ее очень вовремя.

– Ладно! Все, хватит! Мир, Сбруя! – прошлепал разбитыми губами рыжий, отступая к двери.

– Мир? – переспросил я долговязого и, поторапливая его с ответом, резко сунул ему кулаком в пятак.

– Мир! Харэ! – хрюкнул тот, вытирая кровь, брызнувшую из носа.

Остальные как бы тоже согласились. Двое лежавших на брусчатке поспешили отползти к стене трактира.

– Ох и Машка! Настоящая боевая единица! – усмехнулся я, глянув на нервно фыркавшую лошаденку и относительно спокойного коня рядом с ней.

– Не первый раз выручает! – тепло признал Сбруев, морщась, поправил разорванную тужурку. – Давай, барин, в повозку! Не нравится мне тут! Люди какие-то злые! Ни пива, ни чаю тихо не попьешь!

– Ну, давай, – не имея возражений, согласился я. Подмигнул целым глазом девице, одной из двух изумлено смотревших на меня – наверное обе были из трактирных девок. – А что это вообще было? – полюбопытствовал я, запрыгнув в повозку и заняв место позади извозчика. – Какого они на тебя поперли?

– Да сволочи! Поганцы пьяные! – подбирая вожжи, Тимофей зло сплюнул. – Неделю назад я этого… Как его, дурня, Гаврошу, грязью обдал. Дождь тут шел, он стоял возле лужи на Каменской, а я мимо ехал с важным господином. Спешил, понимаешь ли. Вышло так, грязью его сильно уделал. Вот, паскуда, зуб на меня заимел. Пристал со своими дружками. Второй раз с ним цепляемся! Правда, первый разошлись без драки. А вы, господин Рублев, прямо того, слов нет! Одного ихнего уложили очень красиво! Даже подумать не мог, что вы, такой тихий и скромный, горазды на такие чудеса! Как вы так ногами махаете⁈

– Да так, машу потихоньку, когда приспичит, – уклончиво пояснил я. – Глянь, фингал у меня заметный? – я слегка толкнул его и повернулся, показывая физиономию.

– Чего? – не понял он. – А, синяк! Да, очень хороший! И глаз сильно заплыл! Вот Марфуша расстроится! Она же всегда сильно переживает за вас. Иной раз думаю, за вас она печется больше, чем за свою Лизку. Душевная баба ваша Марфуша!

– Сдается мне, она больше твоя, чем наша, – усмехнулся я, оглядываясь на «Богатей». Хотя повозка удалялась от памятного мне места, я успел заметить, что из дверей торгового дома вышел Картузов. Видел он замес под окнами трактира или нет, оставалось не слишком важной загадкой. Но то, что Веня наконец сдвинулся с места, давало надежду, что он скоро начнет выполнять мои указания.

На мое замечание Сбруев ответил не сразу, но ответил:

– Да, моя. Моя она баба! Только тихо об этом. Жена, если пронюхает, такое мне не простит.

– Все, молчу. От меня подобные тайны не утекут. И это, Тимофей Ильич, глаз мой надо как-то подчинить. Давай, вези к какой-нибудь аптеке, где тут поближе и получше, – попросил я.

– Поближе, эт на Боровской. Но там дорого, – сообщил начальник боевых лошадей. – Там какой-то знатный алхимик такие цены лупит, что разумнее умереть, чем лечиться.

– Что дорого, это ничего. Но давай лучше так, Тимофей Ильич: двигай не прямо к аптеке, а куда-нибудь к центру. Мне нужно проехаться по самым новым, солидным лавкам, где торгуют добротной одеждой. В общем, по бутикам и модным салонам, или как тут это правильно называется. Ты же по городу много ездишь, наверняка знаешь, где открылся новый магазин, – направляя к магазинам извозчика, я подумал, что старания Картузова – это хорошо, но лучше своими глазами посмотреть модные магазины Москвы. Возможно, что-то перенять из декора и подачи товара, поглазеть на ассортимент, поговорить с продавцами. Вообще, мне стоило прочувствовать сам дух этого незнакомого мне торгового дела. Ведь я теперь типа как купец.

– В аптеку тоже заверни, но уже по пути, – добавил я, понимая, что с такой физиономией о визите к графу Старовойтову сегодня можно не думать. – Надо мазь какую-то прикупить, чтобы слишком не пугать Марфу Егоровну синяком, – пояснил я. – Еще по пути давай завернем в приличный кабак. Там отобедаем – уже время. Я угощаю.

– Ох, господин Рублев! Отчего вы такой щедрый⁈ – извозчик обернулся ко мне и, топыря бороду, заулыбался во все свои крупные желтоватые зубоньки. – После того, как вы за меня в питейной заступились, да еще так лихо, это с меня как бы обед должно. С меня обед с выпивкой!

– Не перечь господину Рублеву! – шутливо осек я его. – Обед с меня! А помощь товарищу и просто доброму человеку – это святое. Сам Перун велел! – важно молвил я, и памятуя из речи Карпина о том, что в этом мире как-то странно обстоят дела с религией добавил: – И Дева Мария того требует! Верно же?

– Большую истину толкуете! Святейшую! – с придыханием произнес Сбруев. – Я-то душой с нашими богами! Если барин решил меня накормить, перечить в этом не стану!

На том мы и порешили. Я лишь попросил еще по пути подвезти не только к аптеке, но и к церквушке, где можно поклониться Деве Марии. Не то чтобы из меня просилась молитва – она из меня никогда не просилась, потому как я ни разу в жизни не молился. Но мне любопытно было посмотреть, что там внутри этой церкви, быть может найти подсказки, отчего так причудливо на русскую землю легла столь разная вера. Тут тебе сразу Сварог и Перун, Иисус и Дава Мария – все это как-то странно. Что в моем понимании дева Мария как бы не богиня, но Богородица, говорить Сбруеву я не стал, опасаясь проявить преступную неосведомленность.

Минут двадцать мы ехали по улицам, здесь все больше раздававшимся вширь. Они были полны не только лошадиного транспорта, но и домканов, еще каких-то рычащих вагончиков, отдаленно похожих на автобусы.

Вскоре мы остановились у площади. Справа ее ограничивал небольшой сквер, слева узкая стоянка, полная карет, двуколок и иных лошадных экипажей. Прямо перед нами возвышался храм: солидный, с рядом гранитных колонн и ярко блиставшим на солнце золоченым куполом.

Покинув повозку Сбруева, я огляделся. Нравилась мне эта Москва. Отчасти походила на ту, что я знал, несколько лет назад гуляя по Тверской и улицам возле Театралки, отчасти… Вот не знаю, с чем еще сравнить. Иначе здесь было многое. Даже воздух казался другим, незнакомым мне, пахнувший почему-то углем и сиренью, которой вокруг цвело много. Еще этот воздух отдавал волшебством. Волшебством, наверное, потому, что с детства для меня все незнакомое, таинственное имело притягательный аромат волшебства. Эти дома вокруг в четыре-пять этажей с затейливыми фасадами, украшенными лепниной, придавали близлежащим кварталам приятное ощущение статности и благополучия.

– Ну, чего, глядишь по сторонам? Идешь, Александр Васильевич? – поторопил меня Сбруев.

– Да, идем. Только знаешь, давно я в храм не заглядывал. Сам понимаешь, Самгина сильно повлияла мне на голову, а сейчас, как освободился от нее, весь мир кажется другим. Если в храме буду делать что-то не так, ты там подскажи, как надо, – попросил я его.

– А что там можно не так? – не понимая, хмыкнул извозчик.

Мы поднялись по ступеням, прошли между гранитных колонн к порталу. Высоченные створки дверей были наполовину приоткрыты, и из зала тянуло ароматными курениями. Однако в легком дыме не чувствовалось запаха ладана. Запах больше походил на тот, который исходит от индийских ароматический палочек: что-то вроде смеси пачули, лаванды и сандала.

Мы вошли. Народу здесь собралось немного. Примерно человек двадцать стояло перед статуей, как я догадался, Девы Марии – она возвышалась метров на пять над белым пьедесталом в дальнем конце тускло освещенного зала. Кто-то стоял у треноги с осветительной чашей, что-то бросая в огонь; несколько женщин собрались справа у стены, покрытой бледным фресками, и слушали негромкий голос дамы, одетой на мой взгляд странно. Ее наряд походил на те, которые я видел на античных статуях или на картинках в учебнике истории. Позже я понял, что службу в храме Девы Марии ведут жрицы, и мужчин сюда допускают только для молитв.

Посещение храма мало что прояснило для меня. Набежало лишь больше вопросов, однако задавать их извозчику я не решился. Рассудил, что в этом мире меня ждет еще много странностей, и не стоит пытаться их раскрыть одним махом.

Домой я попал лишь под вечер.

Вышло так, что мы, выйдя после обеда из трапезной, натолкнулись на давнего богатого клиента Сбруева. Тому требовалось съездить в Обнинский, затем с документами куда-то на дальний край Москвы. Деньги тот мужичок платил немалые, и Тимофей Игнатьевич, поймав мое одобрение, согласился. Я же не возражал по причине, что мне спешить было особо некуда, а прокатиться по незнакомой столице, послушать треп извозчика и богатого мужичка, воссевшего со мной рядом, показалось мне полезным. Мужичка звали Прохор Гаврилович Сибирский. Работал он в торговых палатах, и знакомство с ним мне совсем бы не повредило. Пока мы катались по его делам, опухоль с моего подбитого глаза почти сошла – мазь, купленная в лавке снадобий, работала на удивление хорошо. Я прямо-таки чувствовал целебные процессы, происходящие в воспаленных тканях ниже века. И, несмотря на многие недостатки, условную отсталость, этот мир мне нравился все больше.

После того, как мы расстались с господином Сибирским, и Сбруев обогатился на 3 рубля, Машка и Тарас понесли повозку по Лубяной к Боровицкой. Там со слов извозчика водилось самое большое изобилие одежных лавок: больших и малых, новых и древних, как сама Москва. Гуляя по ним, я насмотрелся вдоволь, поговорил с некоторыми продавщицами, часто пуская в ход мужское обаяние. Позаписывал много полезного в блокнот, купленный в торговых рядах. Записал в том числе адреса двух торговых дев, которые приглянулись не только внешним видом, но и подходом к клиентам. Быть может, Картузов не в полной мере выполнит мои распоряжения – так у меня тоже есть свои наработки.

В общем, домой Тимофей Игнатьевич доставил меня к вечеру, когда начало смеркаться, и майский воздух стал холодным.

– Благодарю, Тимоха! – сказал я, спрыгнув с подножки его экипажа и сунув руку в карман. – Держи денежку! – со всей щедростью я вручил ему 7 рублей.

– Да, что вы, Александр Васильевич! Мы ж договаривались на пять! И помогли вы мне сегодня сильно много! Денег столько не надо! – уперся он, замотав головой.

– Надо, Тимофей! Надо! – настоял я. – Целый день потратил на мои капризы, так что с моей стороны это слишком скупая плата, – я сунул купюры ему в карман. – Дай-ка мои штуковины, пока не забыл! – Я потянулся, чтобы взять коробку с гантелями и мелким барахлом, что прикупил на Лубяной площади.

– Благодарствую, барин! – Сбруев убрал деньги глубже и полушепотом спросил: – Позволите Марфу увезти на вечер допоздна? Зудит у меня по ней…

– Очень позволю, – с усмешкой и тоже полушепотом ответил я, прижимая к груди тяжеленную коробку. – Рад буду, если ты займешь ее до утра. И, полагаю, Лиза этому будет рада. А так же… – чуть подумав, добавил я, – ежели некуда будет с ней ехать, можешь рассчитывать на гостеприимство в моем доме.

– Хвала вам, Алесандр Васильевич! Перед Громовержцем клянусь, как же вы по-доброму изменились! Будто прежде госпожа Самгина держала в скверных чарах, и тут вы от них освободились! Славным человеком становитесь, Александр Васильевич! – выдохнул он и просиял.

– А чего тут славного? Ладно, увидимся! Скорее всего, завтра с утра или ближе к полудню найду тебя у рынка. Если надолго отъедешь, предупреди своих из извоза, чтоб я знал, когда ждать, – перехватив неудобную ношу, я направился к дому.

– Повозку отгоню и зайду к вам через часик! – заверил Сбруев и тронул лошадей.

Я кивнул, не оборачиваясь, потянул ручку двери – она оказалось заперта, пришлось звонить, дергая за цепочку.

Марфа открыла нескоро. Но как открыла, так ахнула:

– Барин! Что же это с вами-то! С глазом! Да это же!..

– Нормально все с глазом, – решительно прервал я ее, входя в дом. – Вышло небольшое недоразумение, но в остальном нормально!

– Этот вас тот, мордастый со свернутым носом? Подкараулил вас что ли⁈ – не унималась она. – Вам в полицию надо! Немедленно в полицию!

– Марфа Егоровна, что вы сейчас такое говорите? Какой еще мордатый со свернутым носом? – я нахмурился, не понимая ее и пытаясь нащупать в собственной памяти, к чему или кому могут относиться слова служанки.

– Так приходил сюда час назад мордоворот. Рожа бандитская, страшная, нос набок! Вас спрашивал! Нагло так, громко! Испугал мою Лизу! А про вас сказал очень нехорошо! – Булгова отступила на шаг, пропуская меня к лестнице.

– Что нехорошо сказал? – бряцнув гантелями, я пристроил коробку на тумбочке.

– Сказал, что он от барона Карпина и будто найдет вас. Зло так сказал, что мне до сих пор не по себе! – отозвалась она, повернувшись к окну и снова охнув: – Да он же, ирод, здесь! Вот он! Снова идет!

Я же за ее спиной не видел, кто там за окном приближался к моему дому. За то я вполне разглядел полупрозрачную фигурку Весериуса. Он повис над первыми ступенями лестницы и призывно махнул мне рукой.

«Сгинь!» – мысленно потребовал я. Ну что за мания, подставлять меня перед служанкой! Ведь я же предупреждал: его придурь кончится тем, что выйду я из, так сказать, операции «Богатей!»

«Сам сгинь! Спрячься!» – беззвучно потребовал призрак. Что-то его явно напрягало. Уж не тот ли мордастый, который напугал Марфу Егоровну?

Глава 11

Нехороший гость

После поездки по модным лавкам на Лебяжино барон повез ее домой. Ехали долго, через Грибки и Никитинский мост, где поезд сошел с рельс и перегородил часть дороги. Затем задержались в парке Магдалины, погуляв у пруда и по висячим дорожкам. Там барон несколько раз поцеловать ее. Особенно смел, даже нахален Евгений Филимонович оказался в беседке, когда его теплые руки слишком вольно касались ее тела и даже проникали под юбку. Не то чтобы Самгиной это не нравилось. Нравилось. Ее даже немного дразнила горячая наглость барона. Вообще, ей всегда нравилось, когда мужчины воспламенялись ей. Только Настя хотела, чтобы святотатство по отношению к ее телу происходило иначе: в обстановке, располагающей к расслаблению и со сладкими речами, которые могли бы хоть как-то прикрыть все бесстыдство происходящего между мужчиной и девушкой. Хотелось, чтобы ее воздыхатель не был так быстр и хоть немного придержал мужское пламя. Ведь она – приличная дама. Слишком приличная, чтобы позволить мужчине настолько нескромные порывы, да еще при неясном будущем в их отношениях.

Увы, в том, что Карпин позовет ее замуж, до сих пор не имелось никакой уверенности. Да, Евгений говорил, что-то такое… Мол, они созданы друг для друга, говорил, что он хотел бы видеть ее своей женой. Но одно дело говорить, теша дамский слух туманными фантазиями, другое – дарить уверенность и предпринимать соответствующие шаги. Ведь Женя до сих пор не представил ее своим родителям.

Анастасия Тихоновна распрощались с Карпиным возле его домкана, роскошного, ярко блестящего в закатном солнце и пышущего жаром, как сам барон. Домкан сердито ворчал у тротуара, быть может от ревности: того, что хозяин покинул его и уделяет внимание даме, забыв о железном сердце машины.

– До завтра, моя фея! – сказал Евгений на прощание и чмокнул ее в щеку лишь потому, что Самгина успела чуть повернуть голову вправо. – И еще, – добавил он, вытаскивая коробку с купленными для Насти туфлями. – На вечер ничего не планируй. Я приготовил маленький сюрприз. Сходим кое-куда и вообще, проведем время вместе с большим удовольствием.

– Да, дорогой. Буду ждать. Очень! – Самгина улыбнулась ему и не стала пытать барона, что такое особенное он задумал на воскресенье. Приняла коробку с модными, очень дорогими туфлями и вдруг попросила: – Не убивайте Рублева! Я понимаю, это дуэль, и может случиться всякое. И конечно, Рублев негодяй. Так унизительно, так злобно оскорбить тебя и меня. Не знаю, что на него нашло! Он никогда таким не был! Честно говорю тебе, Жень! Но все-таки он мой давний друг. Пусть эта дружба теперь в прошлом… – она замаялась, облизнув губы. Ей стало не по себе, при мысли, что Рублева больше не станет. Не только в ее в ее жизни, но не станет Вообще! – Проучите как следует, но не до смерти! – выдавила она сухим горлом.

– Постараюсь, – барон дернул усиками и покосился на хищно ворчавший домкан – стальной конь ждал его. – Ну, мне пора. Жаль, не могу быть с тобой дольше.

«Как же тяжело с ним! – подумала Настя, когда машина барона отъехала от его дома, безжалостно хрустя каменной крошкой. – Никогда не говорит конкретно! Толком не отвечает, когда что-то спрашиваешь! Из него сложно вытянуть обещание. С Сашей совершенно во всем было намного проще. Саша – сама душа. Открытая и добрая – все для меня. Жаль только, что за его душой больше ничего нет, кроме пустых желаний. Ни денег, ни положения. Нет даже хоть какого-то тусклого света».

Она вошла в дом, ответила что-то служанке о дневной прогулке с бароном. Прошла в свои покои и вместо того, чтобы переодеться, села в кресло, закрыв глаза. Сидела так несколько минут, затем притянула один из двух конвертов, лежавших на столе возле лампы. В первом хранилось свежее письмо от мамы. Мама застряла в Иванграде, тешила себя прогулками по набережным Невы и в ближайшие два месяца возвращаться не собиралась. Злобин вцепился в нее своей бульдожьей хваткой – не отпускал. Похоже, мама сама не слишком хотела с ним расстаться. Любовь, надо понимать! Какая же это глупость такая любовь! Да, Злобин богат. Он, видите ли, фабрикант. Мелкий, но фабрикант. Только вот проблема: сам он не краше старого бульдога. Не только внешность, но и повадки у него такие. Настя видела его дважды. Один раз в прошлом году, когда летала дирижаблем в Иванград. Второй, когда общалась с мамой через визирис, который ей ненадолго привозил Карпин вмесите со своим до невозможности щепетильным магом.