Текст книги "Большой игрок 1 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Москва подземная⁈ Але, не бред ли это? Кому потребовалось строить такие гигантские пустоты под землей⁈ И зачем⁈ Тут же вспомнилось Васильковое море. Его же как-то соорудили, а там работы по выбору грунта точно не меньше, чем в этих гигантских подземных залах и проходах. Вот так преподнесла мне сюрприз Москва! Вчера я и думать о подобном не мог!

– Ильич, а что это, напомни? – не выдержал и спросил я, махнув в сторону подземных зданий и площади, которую мы огибали. – А то я тут редко бываю.

– Ну как же. Это же Дмитровка. Тут есть несколько лавок недорогих, и эти живут, что на механозаводе. Там дальше подъем к вокзалу. А слыхал, что рельсоходы, те, что ходят на южные дороги, думают пустить по тоннелям? Тихе, тише, родная! – прикрикнул он Машке, снова начавшей фыркать и дергать повозку.

– Да, что-то слышал или в газете читал, – соврал я. – Наверно так будет полезно сделать, чтоб рельсоходы по городу не мешали проезду по нормальным дорогам.

– Во! – подхватил Сбруев. – Дело говоришь! Их всех убрать под землю, а лошадиному транспорту дать больше воли на нормальных дорогах!

У меня так и вертелось на языке спросить, как все эти тоннели сделали. Явно же не вручную копали. И стены, насколько я видел, казались тут до странного гладкими. Однако, я этот вопрос решил оставить Весериусу или самому разобраться, полистав книги. Надо бы найти литературку про историю Москвы и всей Российской империи.

К дому баронессы Ольховской мы подкатили со стороны сквера Железников. Вернее сказать, не дому баронессы, а солидной семиэтажке, где Аня снимала квартиру. Меня беспокоило, что ее уже могло не оказаться на месте, все-таки часы на башне показывали глубокий девятый час.

– Ильич, ты здесь стой. Да, кстати, может пройдешь тут, найдешь кого из знакомых, – я кивнул в сторону сквера, где стояло много экипажей из разных извозов. – Помнишь же: операция «мыло» – это мне важно!

– Обязательно пройду, – заверил Сбруев и тронул лошадей, чтобы перегнать свой транспорт в более удобное место.

В желтом семиэтажном здании с табличкой «Павелецкая 76» имелось четыре подъезда, или как здесь называли «парадных». Номера квартиры художницы я не знал, и пришлось обходить все четыре, дергать за сигнальный рычажок, расспрашивать консьержей. Лишь у четвертой двери, охраняемой барельефами могучих атлантов, лысый старичок в синей ливрее подтвердил, что баронесса Ольховская проживает здесь на пятом этаже в квартире 81. Подняться к ней он мне не позволил, но сказал так:

– Вы через говоритель с ней пообщайтесь. Если ее милость визит одобрит, я не посмею чинить препятствия.

Говоритель, что за хрень? Смысл по названию я как бы уловил, но где эта штука и как ей пользоваться.

– Где этот говоритель? – залал я не очень удобный вопрос.

– У вас, что глаз нет, молодой человек? – консъерж указал на железный щиток с тумблерами и цифрами под ними. – Наберите ее квартиру и просите позволения.

Я как бы не дурак, догадался щелкнуть железным рычажком напротив цифры «8», затем «1». Раздался треск, отдаленно похожий на электрический. Техника, бля, на грани фантастики. iPhone 250 Pro! Интересно, почему у самого графа Старовойтова такого чуда нет?

– Что там такое с самого утра⁈ – вдруг раздался хрипловатый голос с польским акцентом.

– Ну, говорите! – поторопил меня лысый старичок.

– Куда говорить? – я торопливо искал взглядом микрофон.

– Вы вообще откуда такой? – консьерж поморщился.

– Из мира компьютеров и нанотехнологий, бл*ть! – сердито ответил я.

– Эй, ирландец, ты что ли? – снова раздался хриплый голос Ольховской. – Чего тебя принесло⁈ Я вообще сплю еще!

– Ань, дорогая, дело есть. Важно и срочно! – сказал я погромче, надеясь, что мои слова долетят до нее без всякого микрофона.

– Черт с тобой, господин Ап-пельсин, поднимайся! Имей в виду, я пока без трусиков, так что глаза прикрой! – сообщили мне к моему очередному охренению.

Глава 21

Сгорающая вечность

– Чешсч! – хотя из глаз полячки еще не вышел сон, в них уже появилась легкая насмешка. – Входи, ирландец, – она отступила на пару шагов, пропуская меня в свое отнюдь не родовое гнездышко. – Какого черта ты вообще пожаловал? Нет, я поняла, что у тебя дело. Но все равно, вот какого черта?

Вопрос с ее стороны, извините, еб*нутый, поскольку она сама на него ответила и снова задала.

– Дело у меня есть! – отозвался я, снимая туфли, и поглядывая на пани-экстравагантность. Трусики на ней были. Трусики, какая-то полуюбка и еще что-то, похожее на белый корсет.

Из-за моего ответа Ольховская расхохоталась.

– Ладно, дела потом… Я только проснулась или еще сплю, – она дернула краем шелковой юбки, никак не прикрывавшей ее ног спереди, зато длинно свисавшей позади. – Ну-ка глаза подними! Ты чего ты уставился ниже пояса? Думал, я на самом деле встречу тебя совсем раздетой? Ох, Рублев, не надо мне во всем верить! Как и ты, я тоже люблю врать. Сюда проходи, – она провела меня в просторный зал.

Здесь почти не имелось мебели, если не считать стола у среднего окна, стула и небольшого шкафа с книгами. На полу в беспорядке лежали большие листы бумаги, картона, обрезки холста. Многие из них уже почувствовали вкус краски и смелое давление карандаша. На стенах висело десятка полтора картин, если их так можно назвать, набросков, какой-то яркой мазни. А вот справа меня кое-что удивило. Там я увидел статую в пол человеческого роста: женщина-египтянка с головой львицы. У невысокого пьедестала изваяния лежал мольберт, там же горели свечи, между ними виделось куриная лапка на тарелке и несколько склянок с мутными жидкостями.

– Моя богиня – пани Сехмет, – почти на ухо прошептала мне Ольховская, стоявшая позади. – Будь почтителен к ней. Иначе она откусит тебе голову. И член, если тебе в эту голову придет мысль дрыгнуть меня.

Я повернулся, встретился с баронессой взглядом. По ее хладно-голубым глазам было непонятно шутит она или серьезно насчет этого «дрыгнуть». И надо признать, такая мысль уже давно вертелась в моей голове. А сейчас я чувствовал ее все острей.

– Упаси бог! – ответил я тоже такой интонацией, что вряд ли она смогла понять, как много шутки в моих словах.

– Маленький, глупый, послушный мальчик, – она подмигнула мне. – Я еще не завтракала. Будешь клопсики?

– Чего? – не понял я.

– Клоп-си-ки! – по слогам повторила Анна. – Это вроде ваших тефтелей, только вкуснее. Сама между прочим готовлю. Хотя я дворянка, слуг у меня нет. В отличие от тебя, простак! – она вытянула палец в мою сторону. – Кстати, я знаю, что у тебя две служанки. И то, что ты репетировал для спектакля «Багровые ночи» повешенье и таки повесился. Почти, да? Или совсем?

Я едва не выматерился. Откуда она это знает? Не иначе как Ильич спалил! У Ани имелась возможность поболтать с ним, когда я задержался в «Богатее» минут на пятнадцать, выдавая новые поручения Картузову.

– У тебя силен интерес к моей персоне? – поддел ее я. – Так силен, что пани не упускает случая побольше обо мне разузнать.

– У меня так силен интерес к твоему вранью насчет театра. Ведь ты же, Рублев, никогда не был в труппе Савойского. Я не верю, что ты вообще хоть когда-то пробовал себя актером. Зачем врал своим? Сюда иди, – она потянула меня за собой, и мы вошли на кухню, которая одновременно являлась столовой. – Я буду завтракать, а ты рассказывай, зачем врал. В самом деле хотел повеситься? Ну, скажи «да!» – развесели меня!

Я молчал, пытаясь поскорее придумать, как лучше объяснить то, что объяснить как бы нельзя.

– Скажи «да!», барин Рублев, – настояла она с подковыркой.

– Нет, – твердо ответил я.

Хреновая ситуация. Ведь Анна крепко поймала меня на вынужденном вранье, и из этого никак не выкрутишься. Не буду же я говорить ей правду – в нее сумасшедшая баронесса точно не поверит. Можно, конечно, просто послать ее, но мне очень не хотелось омрачать отношения с ней.

– Ты сказала Ильичу, что меня в самом деле нет в театральной труппе? – спросил я.

– Конечно, нет. Зачем тебя подставлять? Хоть он просто извозчик, все равно, я не из тех, кто разносит чужие тайны. Но я жутко любопытная, Сашш, – прошипела она, играя моим именем. – Так что с тебя история, почему ты вешался? Правда, мне это очень-очень интересно, потому что здесь замешана душа – ее необычные грани. А это то, что я желаю понять в себе и других. Греть тебе клопсики? – она открыла дверь высокого шкафа с темно-красной полировкой и бронзовыми узорами по углам. На его полках стояло несколько кастрюлек, там же лежала колбаса, яблоки, половинка курицы и бумажные пакеты с крупами.

Я знал, что этот шкаф – аналог обычного холодильника. Здесь он назывался «хранильник». Только сохранность продуктов в нем обеспечивалась не за счет холода, а с помощью магической силы, вложенной в синие кристаллы. Эта сила приостанавливала жизнедеятельность бактерий. Все это подсказала мне память прежнего Рублева еще в первый день на кухне в моем доме. Увы, память прежнего Саши работала очень избирательно, проясняясь в случаях маловажных для меня и угрюмо молчавшей, когда мне позарез требовалась важная информация.

– Да, если можно подогрей мне один клопик или как там его, – ответил я на предложение баронессы по клопсикам. – Хочу попробовать твою готовку. Вдруг мне понравится, и я возьму тебя кухаркой или вовсе в жены.

Ольховская расхохоталась:

– Какой же у тебе дурной юмор, пан Ап-пельсин. И кофе, да? – она повернулась, поймав мой кивок. – Давай, рассказывай зачем вешался. Почему не вешаешься снова, если с первого раза не вышло? Ведь надо доводить дело до конца.

– Ань, – я подошел к ней сзади и положил ладони на талию.

– Курва мачь! Руки! – она резко повернулась. – Иначе скормлю тебя Сехмет!

– Ну, прости, – я взял ее руку и поднес к губам.

– Так можно, – одобрила баронесса. – Теперь о твоем повешенье: рассказывай!

– Давай ты не будешь пока донимать этим вопросом… Он очень сложен. И не ко времени сейчас. Я к тебе с другой серьезной проблемой, – я смотрел, как она выкладывает на сковороду обжаренные мясные шарики, смешанные с распаренным рисом.

– Говори, я же твой секундант и должна тебе помочь, – Анна повернула бронзовую рукоять на лицевой панели плиты.

– Займи мне денег. Очень надо! И как можно раньше. Ань… – я просящее посмотрел в ее электрические глаза.

– Сколько, господин купец? – она достала из хранильного шкафа плошку со сметаной.

– Хотя бы три штуки. То есть три тысячи, – произнес я, глядя на клопсики. Сковорода почти мгновенно разогрелась, и они начали тихонько шипеть.

– Пан Рублев! Я тебе что, банк⁈ – Анна повернулась ко мне в этот раз с возмущением. – У меня в кошелке сто тридцать рублей! И с театра теперь мало что получу! Я сегодня собиралась ехать в издательство – может удастся продать старую рукопись или пьесы. Может хоть так смогу заработать! И картины мои не покупают! Мои прекрасные картины! Мои шедевры! Плебеи! Курвы! Быдло! – вспыхнула она, ударив лопаточкой о край плиты.

– Ань, Ань, успокойся! – я взял ее свободную ладонь, слегка сжал. – Я просто спросил. Мне тут особо не к кому обратиться.

– Я спокойна! Но ты меня взбесил! Целуй мою руку! – Ольховская поднесла к моим губам ладонь, изящную и холодную.

– Ладно, я тогда поспешу, – сказал я, трижды чмокнув пальчики баронессы. – Извини, мне правда очень надо. Причем поскорее. Может смогу взять кредит в банке, или как его тут… заем.

– А тот, что ты недавно брал, уже все? – она поставила на плиту кофейник, насыпав в него три десертных ложки кофе.

– В смысле, что я «недавно брал»? Что «уже все»? – не понял я, втянув ноздрями мясной аромат шипящих клопсиков.

– Ты брал заем в «Золотых Воротах». Думаешь, я не знаю? Ты успел эту кучу денег спустить? – она ковырнула лопаткой шарики на сковороде. – Конечно, на каких-нибудь шлюх?

– Я ничего не брал… – неуверенно произнес я, и тут в моей памяти начало всплывать кое-что…

Бл*ть, точно!

– Ну почему ты опять врешь! Ирландец! Ты самый большой лжец, кого я только встречала! Твой кучер сказал мне, что дней десять назад возил тебя в банк Шульманов, и ты брал заем там! И кучеру я верю больше, чем тебе, – баронесса погрозила мне лопаткой, роняя капли жира на пол и на свой белый корсет.

– Откуда ты можешь это знать? – я тоже несколько возмутился.

– Мне было скучно. Пока ждала тебя в повозке, поговорила с кучером. А о чем с ним говорить? Не о лошадях же. Поговорили о тебе, – пояснила Анна причину своей невероятной осведомленности. – Да я любопытная! И предпочитаю знать все о людях, тех, которые… В общем, не важно… О всяких людях!

– Ох, Ильич! Любит чесать языком. Ясно про какой заем он тебе сболтнул. Было такое дело. Но эти деньги как бы не в счет, – ответил я, опускаясь на табурет и мрачно глядя в потолок. Теперь мне стало ясно откуда в шифоньере взялись пачки с купюрами, перевязанные банковскими лентами.

Я вспомнил все, или почти все! Этот мудак Рублев, поскольку уже не мог обратиться к графу Старовойтову, взял заем в банке Шульманов! Да, да, точно! Я… То есть не совсем я в тот день посетил два банка и денежное общество Самойловых. И все ему отказали, только в «Золотых Воротах» нехотя дали 7 500 рублей под залог «Богатея»! Брал заем на месяц! Это пи*дец! Полный пи*дец! И отдавать эти деньги мне требуется не позднее 7-го июня! В те дни этот мудак Рублев совсем слетел с катушек и уже подумывал о суициде, решив, что жизнь его окончательно идет под откос.

– Чего такой мрачный. Из-за денег? Ирландец, не надо так расстраиваться. Придумаем что-нибудь… Только расскажи, зачем тебе столько и что ты успел сделать с тем займом, – баронесса накрыла сковороду крышкой и вытерла руки полотенцем.

– Ань, прости, я, наверное, поеду. Дела как бы хреновые, их надо разруливать, а не лакомиться клопсиками. В общем, прости… – я привстал с табурета и добавил для большей ясности: – Ты знаешь, что такое писец? Это такой белый пушистый зверек. Именно так называют в моем мире состояние дел, которое я сейчас имею, – нет, я не проговорился, когда произнес «в моем мире». Просто мне стало не столь важно поймет ли она меня или не поймет.

– В твоем мире… Верно, у каждого у нас свой мир. В моем мире тоже не все гладко, – отозвалась она, снимая сковороду с плиты, а я подумал, быть может хорошо, что Ольховская не приняла мои слова буквально. – Но сейчас ты никуда не поедешь! – продолжила она, зазвенев посудой и выставляя на стол тарелки. – Если ты ко мне пришел, то я постараюсь помочь. Сиди, ешь клопсика и рассказывай, что у тебя произошло. Только все и честно! Без вранья!

– Если все, то это долго, ваша милость, – я на миг вспомнил о ее титуле.

– Эй, не смотри так на мои ноги! Я пока такого тебе не позволяла! – с напускной строгостью сказала Анна.

Да я в общем-то и не смотрел. Не закрывать же мне глаза, когда пани-экстравагантность стоит в двух шахах, и у меня перед носом ее великолепные, длинные… голые, бл*ть, ноги! У Ольги хуже были, честное слово! Ладно, не до них сейчас, конечно. Но я все равно их вижу, и с этим хрен что поделаешь.

– Ань, давай ты не будешь сейчас давить на меня по таким мелочам? Ну, ноги и ноги. По своим проблемам попытаюсь обрисовать кратко, пока пробую твои кулинарные шедевры, – решился я, понимая, что полчаса задержки у баронессы вряд ли существенно поменяют состояние моих дел – перехватить быстро три тысячи я уже не смогу нигде, и самое разумное сейчас не суетиться, а спокойно рассмотреть все варианты, которые мне предлагает судьба.

Поглощая стряпню варшавянки, кстати, вкусную, попивая кофе, я рассказал все, что касалось моей аферы с мылом и кратко о моих финансовых проблемах. Разумеется, умолчал о прошлом мудачестве Рублева с займом у графа Старовойтова – это пятно из прошлого выглядело слишком темным.

– Я так не люблю эти денежные вопросы! – простонала Ольховская, после недолгого молчания. – Это мелко и низко… – она махнула рукой на мои было зачавшиеся возражения. – Нет, я все понимаю. Понимаю, что у меня в кошельке всего сто тридцать рублей. А мне скоро платить за квартиру. И понимаю, что из-за Тихомирова я вообще могу остаться без денег, но все это дерьмо! – последнее слово Аня процедила сквозь зубы и потянулась к пачке сигарет. – Сделаем так… – она щелкнула зажигалкой, не спеша прикурить. – Поедем к галерее Гинзбурга. Там на продаже несколько моих картин, может что-то продалось. Кое-что возьму с собой, Лазарь это точно купит – он хотел, но я тогда не уступила ему «Сгорающую вечность» и «Тяжесть» – не смогла с ними расстаться. Посмотрю, что еще можно добавить. Вставай, чего сидишь! Опять пялишься на мои ноги!

Ольховская поднесла огонек к кончику сигареты, не сводя с меня лукавого взгляда. И неожиданно спросила:

– Хочешь меня, пан ирландец?

Я чуть кофе не поперхнулся, даже по подбородку потекло. Она рассмеялась, прикрыла краем белой юбки бедра и трусики, слишком рельефно обтягивающие ее естество. Кажется, от меня требовался какой-то ответ, такой, чтобы не слишком соврать и сказал:

– Так твоя же Сехмет не разрешает. Там в тарелке куриная лапка лежала, это для богини или у тебя есть кошка?

– Я сама себе кошка. А лапка, конечно, для богини – она стережет мой покой, иначе совсем бы сошла тут с ума. Ты вставай. Спешил же.

Я допил кофе в несколько глотков, обтер губы салфеткой и встал. Ольховская по-прежнему сидела на табурете возле окна и пускала дым с легким цветочными ароматом. Странная она, какого хрена было меня дергать? Наконец Анна встала, сосредоточено о чем-то думая, сделала еще одну затяжку. Прежде мне не нравились курящие женщины, и могло стать так, что Аня станет первой такой, кто мне нравится.

– За мной! – повелела баронесса и вышла со столовой, задев меня бедром по пути.

– Ну-ка сними эту картину! – попросила она, остановившись у простенка правее камина и указав на рисунок в простенькой деревянной рамке.

Кое-как я дотянулся до рисунка, встав на цыпочки, еще движение вверх и рамка с полотном оказалась в моих руках.

– Скажи, что это… бардзо пиенкне! – потребовала она.

– Пардссо пииекне, – повторил с относительной точностью ее польский щебет. – Что это значит?

– Не важно, – баронесса расхохоталась. – Значит, что перед тобой одна из моих лучших работ, Я назвала ее «Сгорающая вечность». Догадываешься почему?

– Пожалуй нет, – я провел пальцем по холсту, покрытому мрачноватыми слоями краски. – Версии есть, но вряд ли угадаю.

– Все просто. И гениально, пан Ап-пельсин! Это, – она направила мой палец. – Фаллос, или, по-вашему, член. Да, да, он здесь похож на свечу, но пусть твои глаза не обманывают тебя – это фаллос. Горение свечи не вечно. Скоро все фаллические излияния станут потеками воска, бессмысленно растекутся по столу. Сам он превратиться в ничтожный огарок. Член не вечен, как и горящая свеча. Ясно? Вечна лишь направляющая его душа. Теперь понимаешь всю глубину и весь трагизм жизни? – ее холодные глаза пристально смотрели на меня. – Ни черта ты не понимаешь!

– Отчего же? Очень неожиданные мысли. Громоздкие, то есть глубокие. В этом что-то есть, – я постарался не улыбнуться.

– Что-то⁈ О, Сехмет! Владычица Пустыни! Откуси ирландцу дурную голову! Что-то! – она сердито фыркнула и метнула окурок в открытое окно. – Гинзбург предлагал мне за эту картину 300 рублей, но я отказалась! Наотрез! Сейчас предложу ему за пять сотен. Старый еврей знает толк в хороших картинах – должен взять. Думаю, возьмет еще это и это, – она сама сняла со стены две картины поменьше. – «Тяжесть» оставлю, – художница указала на еще какой-то шедевр из своих, где мрачная женщина с огромным задом сидела в луже, а над ней порхала бабочка; да и у самой толстожопой красотки будто вырастали крылья.

– Как тебе? – спросила Ольховская, при этом я не понял о какой картине вопрос.

– Огонь! Казимир Малевич отдыхает! – не задумываясь ответил я, повторно вспомнив о поляке. Может невпопад, все-таки мне показывали не черный квадрат, а нечто вполне себе цветное.

– Малевич? – Анна встрепенулась. – Ты его знаешь? Точно… Казимир Малевич!.. – протянула полячка, задумчиво глядя в окно. – Это шанс. Можно попробовать обратиться к нему. Его никак нельзя назвать моим другом, но у него точно есть деньги. Даже три тысячи для Ко́зи вряд ли большая сумма. Он серьезно разбогател за последнее время. Едем к нему. Сейчас только оденусь.

Анна направилась к двери в неизвестную мне комнату. Открывая ее, обернулась и сказала:

– Из всего, что сегодня смогу раздобыть, возьму себе рублей двести, остальные на твой «АпПельсин» – мне это дело стало интересным.

– Спасибо, дорогая. Отдам с нормальными процентами, – заверил я, на что Ольховская хитровато улыбнулась и исчезла за дверью. А я подумал, с дружить с ней приятно и полезно. И не важно, сможет ли она помочь мне сегодня чем-нибудь. Важен сам факт, что баронесса не ушла в отказ и старается для меня. Сейчас Аня казалась мне прямой противоположностью Самгиной. Вдобавок, вид баронессы меня очень дразнил. Да не подслушает Сехмет мои мысли! В какой-то миг я даже почувствовал присутствие львиноголовой богини за спиной.

– Ап-пельсин, зайди! – услышал я голос Ольховской. – Помоги с застежкой!

Я открыл дверь, увидел баронессу напротив кровати возле зеркала. Она придерживала переднюю часть платья, прикрывая свои небольшие твердые груди, спина же художницы оказалась обнаженной.

Подойдя к ней сзади, я помедлил, коснулся подушечками пальцев ее гладкой кожи, будто убирая светло-льняные волосы Анны, которые мешали найти застежки. Увидел ее отражение в зеркале: Анна Ольховская стояла в томном ожидании, прикрыв глаза. Я застегнул один крючок, затем второй. А затем поцеловал баронессу там, где изящная шея переходила в плечо.

– Ирландец! – вздрогнув, она повысила голос. – Не надо вот этого! Мы же с тобой друзья? – ее слова скорее звучали как вопрос.

– Не меньше, чем друзья, – ответил я, поглаживая ту часть ее спины, которая оставалась обнаженной. – Знаешь, что я подумал… – мои пальцы поймал еще один крючок и потянули его к петельке. – Что мы знаем друг друга лишь второй день. И смело говорим друг другу, что друзья. По-моему, это дорогого стоит. Ты мне очень нравишься, пани художница.

– Вот не надо этого! Не надо! – простонала она, словно испытывая от моих слов много боли.

А я еще раз убедился в ее странности: сама же провоцировала меня своим видом. И этот вопрос «Хочешь меня?» – вообще безумная провокация. А теперь противится даже невинным словам, приятным любой женщине. Она играет мной или сама не знает, что хочет?

Ильич нас заждался. Наверное, он успел не один раз обойти стоянку, рассказывая страшную историю о близком дефиците мыла в столице.

– Ваша милость! – завидев баронессу он покинул козлы и сдернул фуражку. – Вы тут как сама весна! И барин при вас цветет, не то что при Анастасии Тихоновне! Ай да пара!

– Какой еще Анастасии Тихоновне? – Анна поставила ногу на подножку повозки.

Глава 22

Божественные снадобья Кози

Ну, Ильич! Язык – помело! Нет, мне в общем-то похрену разговоры про бывшую невесту какого-то бывшего Рублева! Но что за манера у Сбруева освещать темы касаемые только меня да без моего на то согласия⁈ Я же его супруге ни гу-гу про его шалости с Марфой Егоровной!

– Нам в Обнинский, – бросил я извозчику.

От Анны я знал, что некого Казимира Малевича придется искать в этом районе где-то на юго-востоке столицы. И знал бы я, что придется так долго ехать, снова ныряя в тоннель, то предпочел бы завернуть по пути в какой-нибудь банк, хотя бы узнать условия займа. В памяти прежнего хозяина тела начала проявляться некоторая отзывчивость. Она подсказывала, что вряд ли какая-либо финансовое учреждение выдаст деньги сразу, в день обращения. Все бы так, но можно было хотя бы попытаться. Но нет, следуя неясной мне идее Ольховской мы устремились на другой конец Москвы.

Как бы то ни было, до Обнинского мы добрались. Обнинский оказался районом неприятным, большей частью промышленным: фабрики, дымящие трубы заводов. Частый грохот грузовых домканов, ржавые арки мостов над дорогой, запах дыма и какой-то еще дряни. Справа виднелись башни высотой этажей в десять-пятнадцать, соединенные трубами и металлическими решетками.

– Гавриловские цеха, – с важностью сообщил Сбруев.

Ильича иногда пробивало на болтовню, и от него можно было услышать не только личные истории, но и полезные суждения о той части Москвы, которую мы проезжали.

– «Жуки» они делают – большие грузовые домканы, – продолжил он. – Как-то возил я сюда важного магического инженера. Из тех, что в самом департаменте частных производств. Тут все по серьезному. Цеха и склады тянутся туда на версту. Это же сила! Работников как в муравейнике. Знаете, что ранполи для тоннелей здесь делали? Это же вам не детские игрушки – большие штуки, величиной почти с ваш, барин, дом!

– Да видел я. Правда, очень здоровые, – отозвался я, вглядываясь в сторону гавриловского завода.

Вот какого хрена я сейчас соврал, будто что-то там видел⁈ В прежней жизни за мной не водилось страсти ко вранью. Тем более вранью без острой на то причины! Никак это отголоски разнесчастной души прежнего Сашеньки Рублева.

– Здесь на Муромскую давайте! – распорядилась баронесса, явно не интересуясь ни заводскими цехами, ни ранполями. – И туда, где Старая Алхимическая. Знаете?

– Найдем, ваша милость, – заверил Тимофей Ильич, поторапливая лошадей.

Минут через десять повозка Сбруева остановилась на узкой площадке под серым трехэтажным зданием. Его нижний ярус занимал овощной магазинчик, цирюльня «Как в лучших домах» и алхимическая лавка под вывеской «Божественные снадобья КМ».

– Он здесь, – Анна легко толкнула меня локтем и указала на домкан-кабриолет, сиявший начищенной бронзой и сталью. – «Калифф Калс» – его новая «лошадка». Сидения из крокодиловой кожи – с жиру бесится Ко́зя.

Я спрыгнул на брусчатку и протянул баронессе руку.

– Я сама, Рублев! Пора бы привыкнуть: я умею все делать сама! – Ольховская спустилась, держась за поручень, и сказала Сбруеву. – Ильич, приглядите за моей сумкой. Имейте в виду, в ней очень ценные полотна, а район здесь недобрый. Могут и за бутылку пива убить.

– Та не, знаю я Обнинку, – отмахнулся извозчик.

– Я про это самое место: к Ко́зе часто захаживает всякое быдло, – пояснила баронесса, имея в виду алхимическую лавку своего приятеля.

Мы подошли к дверям алхимического заведения. Из открытого окна тянуло тяжким букетом неведомых запахов: тут тебе и травы, и как бы бензином, и чем-то горелым. А когда я открыл дверь, пропуская баронессу, то ароматы стали такими тугими, что я посочувствовал длинноволосому старичку, стоявшему за прилавком. В полумраке, янтарном из-за золотистых штор, множество склянок на полках казались явлением этаким волшебным. Жидкость в некоторых пузырьках светилась, или мне так померещилось. Фэнтези, бля! Не хватало только остроухого эльфа для полноты натюрморта.

– Дзень добры, Вальшевич, – приветствовала Анна человека за прилавком. – Казимир там? – она указала ноготком на дверь справа.

– Ох, пани баронесса, ваша милость! Давно вы нас не радовали! С вами сразу так светло! – залепетал старичок.

– Малевич там? – повторила вопрос Анна.

– Во дворе или в лаборатории, ваша прелестная милость, – отозвался старик и перевел недовольный взгляд на меня.

– Мы так пройдем, – Ольховская махнула рукой и направилась к средней двери.

Мы прошли коридором, длинным, захламленным, так что пришлось протискиваться между ящиков и картонных коробок.

Наконец выбрались из полумрака на дневной свет. Открылся небольшой замусоренный двор примерно метров 15–20 в длину, с трех сторон ограниченный каменными стенами соседних домов, а с четвертой постройкой вроде добротного деревянного сарая с приоткрытыми воротами. Возле них живо болтали о чем-то двое парней, искрясь от эмоций и густо сыпля матом. Тот, что повыше, в удлиненной кожаной безрукавке, мне показался пьяным или торченым. Увидев нас, он примолк, вдруг сделал шаг вперед и произнес:

– Кошка! Явилась, ее величество, бля! Уж никак у тебя совесть проснулась? Или дошло, что без меня здесь никак⁈

– Успокойся, Казимир! Я ненадолго. Мне нужна только маленькая помощь. Даже не мне, а моему другу ирландцу. И я не останусь в долгу, – Ольховская щелкнула замком маленькой сумочки, где хранила сигареты. – Представь себе, я отдам свой рецепт апориса! Тот самый, что ты выпрашивал!

– Как интересно! И что желает беглая баронесса? – на его лицо, неприятное, серое, наползла такая же неприятная улыбка.

Я хотел сказать Анне: «Идем отсюда! У этих людей не надо ничего просить!». Однако Ольховская все-же попросила:

– Займи три тысячи рублей. Просто три тысячи. Отдам через пару недель. Рецепт моего аполиса я тебе подарю. Отдам прямо сейчас.

Малевич переглянулся с приятелем и сказал тому негромко, но я расслышал:

– Как тебе такое, Рэст? Эта шлюха совсем еб*улась!

– Она, наверное, краску жрет и кисточками загрызает! – вскинув голову, Рэст задрожал от хохота.

– Эй, ты что сейчас сказал!.. – начал было я, выступая вперед и чувствуя, как от их слов в моих венах резкими толчками просыпается адреналин.

– Ты, курва, и без того деньги мне должна! – бросил он Ольховской. – Знаешь, что такое упущенная выгода? Так вот я очень пострадал, из-за тебя! Ты нас кинула, не доделав обещанное!

Тут же он зло зыркнул на меня, и рука его потянулась к ремню, прикрытому слева жилетом.

– Ублюдок, извинись перед дамой! Иначе сейчас зубами плеваться будешь, – я сделал еще несколько шагов, чтобы, прикрывая баронессу, одновременно стать между ее знакомыми.

Очень похоже, ситуация поворачивалась вовсе не так, как на то рассчитывала Ольховская. Не знаю, каковы эти плохиши в драке, но я был уверен, что они оба сейчас очень пожалеют о сказанном в адрес моей подруги. Вот только их двое или там, за приоткрытой створкой в сарай есть кто-то еще?

– Ты не понял кто перед тобой⁈ – физиономия Казимира заострилась, в руке сверкнуло лезвие карда или клинка очень похожего на персидский кинжал.

– Понял! Конченый ублюдок, который сейчас отгребет, – я сделал еще шаг, от меня не ускользнуло, что правая рука Рэста что-то извлекает из-под полы сюртука.

– Назад, Саша! – крикнула Ольховская. – Замнем! Уходим!

Я понимал, эти ребятки нас просто так не отпустят. «Замнем, уходим» – в таких случаях не работает. Уж сколько раз я бывал в похожих передрягах. Заминать надо было раньше, до того как слова не стали слишком острыми. Ведь оскорбления – тоже оружие. Еще какое! И если их кто-то пустил в ход, то шансы разойтись миром есть только через унижение или уничтожение. По крайней мере уничтожение условное.

Что Рэст тихонько достает пистолет, я догадался по характерному хвату его пальцев. Понял это на пару секунд раньше, чем оружие вынырнуло из-под его одежды.