Текст книги "Большой игрок 1 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Прошу, господин Рублев. Его сиятельство распорядился принять, – он торопливо открыл калитку, впуская меня на дорожку, разделявшую сад. – Как я доложил, что вы были утром, так сразу сказал: подъедет – принять! – щебетал камердинер, провожая меня к двери.

Не скрою, меня такое внимание графа порадовало и приободрило. Это несмотря на сопротивление прежнего Рублева этому визиту. Эхо его личности – назовем это явление так – обычно вело себя тихо, но иногда случались неожиданные эмоциональные всплески. Я все больше наполнялся подозрением, что между Александром Петровичем и Сашей в прошлом произошло что-то очень неприятное. Возможно, именно это «неприятное» стало главной причиной, отчего Рублев прервал общение со Старовойтовым.

Уж не буду ли я выглядеть сейчас перед графом вовсе не так, как того бы хотелось? Ведь откуда мне знать о грехах недавнего носителя этого тела.

– Прошу, прошу, сюда, – камердинер впустил меня в просторный вестибюль. – И сразу в гостиную. Его сиятельство ждет-с вас.

Здесь возникла неловкая заминка. Гостиная налево или направо? Гребаный Рублев, где гостинная⁈ И камердинер, вместо того чтобы проводить к графу, замер столбом. Я повернул налево и, уже дойдя до огромной наполняй вазы с цветами, услышал голос за спиной:

– Саш! Почти год прошел, да… Большой срок. Но не настолько, чтобы забыть, где моя гостиная.

Я повернулся. Память прежнего Рублева выдала запоздалую подсказку: старичка-камердинера звать Иван Антонович, гостиная по правую руку от него, а статный, седоватый мужчина возле двери – граф Старовойтов.

– Светлейшего дня, Александр Петрович! – приветствовал я, отвешивая неглубокий поклон, не имя понятия, как следует это делать, выражая почтение к титулу.

– Так чего ты? – спросил он, как-то странно улыбаясь.

Я не знал, радоваться ли такой его улыбке? Прежний Рублев во мне вел себя до предела беспокойно. Если бы я дал ему волю, то он бы, наверное, поспешил исчезнуть отсюда, бежать от этой графской улыбки.

Глава 16

Какой же мудак этот Рублев!

Мне требовалось что-то ответить Старовойтову. Как-то объяснить, чего меня понесло в другой конец дома. Вот только объяснить такое сложно. А если держаться за правду, то вовсе невозможно. Я сказал так:

– Извиняюсь, Александр Петрович. Просто растерялся. Волнуюсь! Ведь в самом деле давно не виделись. В этом моя большая вина. Если угодно, пришел покаяться.

– Ну, чего здесь каяться? Прошу! – он повернулся в полоборота, махнув в сторону гостиной и сказал камердинеру: – Иван Антонович, а подай нам чего-нибудь горячего. Например, чай с таежным вареньем.

Когда граф глянул на меня, я было качнул головой, помня об ограниченном времени визита и как бы отказываясь.

– Ты чего? Всегда же любил наше варенье. Помню, пока мы с твоим батей документы перебирали, сам слопал полбанки, – серые, почти пепельные глаза Старовойтова стали веселыми.

– Да мне бы к пятнадцати на склады успеть, – пояснил я. – Понимаете ли, два часа назад сам того не ожидал, но возникло срочное дело. Я, Александр Петрович, к вам еще вчера собирался, но не срослось. Вот сегодня, решил, что обязательно буду, а у меня тут дело со складом Ермолиных.

– Сегодня же воскресенье. Какое еще дело? – Старовойтов нахмурился. – Идем, чего здесь стоять! – и повторил камердинеру: – Чайку! С таежным вареньем и пирогом.

В общем, как бы встрял я. Бежать от Старовойтова, когда он приглашает к чаепитию, более чем невежливо. Тем более я-то пришел наладить отношения, а не навести на них еще больше тени. Следуя к гостиной и бросив взгляд на часы, что возвышались возле лестничного марша, я быстро прикинул: в запасе у меня имелось максимум часа полтора. Полчаса на чай с его сиятельством, полчаса до моего дома – это если быстро ехать и не стрясется никаких дорожных происшествий, и полчаса снова до складов. Хотя до Савойской площади, возможно, выйдет побольше… Я пока скверно представлял расстояния в Москве. В общем, времени впритык. Могу не успеть. А успеть очень надо, иначе завтра то же самое мыло может серьезно взлететь в цене. Остается лишь как-то сократить время чаепития с графом.

Мы устроились на диване рядом с чайным столиком. На вопрос Александра Петровича, мол, как жизнь и чем ныне дышу, я не стал вдаваться в подробности. В первую очередь я на самом деле хотел покаяться за прежнего Рублева и сказал:

– Ваше сиятельство, уж простите за прежнюю дурь. Вы всегда были для нашей семьи добрым покровителем, и с моей стороны огромная вина, что я столько времени сторонился вас. Ни доброго визита, ни малой весточки. С моей стороны это крайне нехорошо. Честно, сожалею.

– Хорошо, Саш. Я, признаться, не совсем понимаю, почему ты пропал с мох глаз. Вернее, понимаю, – он усмехнулся, подняв глаза к потолку и будто разглядывая на нем бледную роспись. – Ладно, не будем это трогать. Рад, что ты пришел. Очень рад. Последнее время отца твоего вспоминаю. Мать… И конечно тебя, еще мальчишкой. Твои родители исчезли из этой жизни так рано – оно очень горько. А ты… В общем, не будем это трогать. Хорошо, что пришел, – он положил тяжелую, сухую ладонь на мою руку, и нервные трепыхания прежнего Рублева меня отпустили.

Чай нам подала миловидная служанка. Старовойтов что-то рассказывал о себе, о событиях, которые будто бы должны быть интересны мне, но я мало что помнил и многое не понимал в его речи. Затем он спросил о моих отношениях с Самгиной. Я ответил, что недавно с ней расстался. О том, что теперь вокруг Насти вьется барон Карпин, говорить не стал. Как и умолчал о предстоящей дуэли. Очень не хотелось, чтобы Александр Петрович думал, будто я пришел к нему под давлением обстоятельств и ищу защиты от Карпина. Быстро замяв тему со своей несостоявшейся невестой, я начал рассказывать о своих планах по «Богатею».

– Вот это ты молодец, Саш! Молодец! Боги! Как же ты изменился! Ты так повзрослел за год, трудно поверить! – воскликнул он, заулыбавшись. – Помню, сколько твоей отец души вложил в свое торговое начинание. Я отговаривал, но он был упрям, делал. И, наверное, для себя был прав. Если ты поднимешь его дело, то тебе большое уважение. И не стесняйся обращаться ко мне, если возникнут какие-то серьезные проблемы.

– Да, Александр Петрович! Возможно, я слишком широко замахнулся – планы огромные. Очень постараюсь справиться сам. Но может повернуться так, что забегу к вам за советом, – я бросил взгляд на часы и вскочил: стрелки показывали на без пяти два! Даже выматериться захотелось: за горячей беседой с графом, я как-то время пролетело неожиданно быстро.

– Извиняюсь, ваше сиятельство! Душевно извиняюсь, со временем немного не рассчитал! Надо бежать! Нужно до трех успеть отвезти деньги на склад! – выпалил я, понимая, что теперь могу не успеть. Может быть, стоило рассказать Старовойтову о моей хитрой затее с мылом, и он бы понял, возможно даже решился быть в этом деле денежной долей, но сейчас на детальные объяснения просто не было времени.

И тут мне пришла в голову еще одна идея. Не очень хорошая. Даже хреновая, но она могла весьма помочь мне.

– До Савойской здесь полчаса езды. Если на домкане, так и за пятнадцать доедешь. Чего бежишь? – отставив чайную чашку, граф встал.

– Александр Петрович… – я все еще не был уверен, что стоит его об этом просить. Ведь если попрошу, то верно подумает, что именно по такой причине приходил, а мне хотелось, чтобы мой визит выглядел светлее, не привязывался к каким-либо делам.

– Что, Саш? – он нахмурился. Когда Старовойтов хмурил брови, его лицо казалось недобрым.

– Займете мне денег? – решился я. – До вечера. Вечером, честное слово верну. Мне сейчас край как надо заплатить за товар, а склады только до трех. Деньги дома есть, но боюсь не успеть.

– Ох, Рублев. Да, со мной так можно… Все-таки ты для меня не чужой человек. Но вообще… Вообще так нельзя. Я хочу, чтобы ты научился понимать очень важные в этой жизни вещи. Во-первых, – он загнул указательный палец, – свое слово нужно держать. Держать со всем старанием, если ты хочешь, чтобы тебя уважали, и чтобы в серьезных кругах ты имел столь же серьезный вес.

Я не понимал, к чему Старовойтов это говорит и уже пожалел, что обратился к нему с такой просьбой. Тем более что только что сказанные графом слова были для меня вполне естественным правилом, сполна выученным в юности. А он поучал меня, как глупого мальчишку.

– Во-вторых, – Александр Петрович, глядя на меня прямо с тяжеловатой улыбкой, загнул средний палец, – твердое слово особо касается денежных отношений. Вообще, брать взаймы – это очень дурное дело. Займы друзьям, близким часто очень портят отношения, уж поверь моему опыту. Если есть нужда, то лучше брать заем в банке. Помнишь, я говорил тебе это прошлый раз?

– Нет, не помню, – я качнул головой, не понимая его. Во мне снова начал вертеться, стонать прежний Рублев, но при этом он никак не желал помочь мне с памятью.

– Саш, как ты не помнишь? – удивился он. – Ты занял у меня 300 рублей в июне. 16 июня. Я даже число помню. Тебе деньги были нужны на госпожу Самгину. Обещал отдать первого июля, как получишь доход с «Богатея».

– Бл*ть! – простонал я, едва удержав себя, чтобы не схватиться за голову. В голове пронеслось: «Гребаный Рублев! Гандон! Чмо конченое! Надо же такая подстава!» Я выдохнул, густо, тяжко и сказал: – Простите, Александр Петрович, но я забыл! Реально забыл!

– Саш, а перед этим ты брал у меня еще 50 рублей – заезжали вместе с Настей Самгиной, – добавил Старовойтов. – Это как бы небольшие деньги, но я сейчас толкую не столько о деньгах, сколько о принципах. О твердом слове и обязательствах.

– Бл*ть! – снова простонал я. Мне хотелось исчезнуть. Теперь я понимал, отчего этот мудак Рублев так сопротивлялся визиту к графу. Дешевый ублюдок! Жалкое чмо! Назанимал денег, чтобы выгуливать эту суку Самгину, и залег на дно! Теперь еще острее стоит вопрос: откуда те деньги, которые в моем сейфе⁈

– Александр Петрович, от души прошу, простите! Клянусь, сегодня же верну вам все, что должен! – выпалил я. – Триста пятьдесят должен или брал что-то еще?

– Странный ты, Саш. Право, очень странный. Я тебя даже как-то не узнаю, – Старовойтов покачал головой и отошел к окну. – Бл*ть! – тихо он, будто передразнивая меня и хмыкнул. – Надо же!

– Поверьте, Александр Петрович, у меня на самом деле есть сильные провалы в памяти. Вам, наверное, трудно в это поверить: откуда у молодого человека что-то нездоровое с памятью – все-таки не старик, но клянусь вам, некоторые моменты прошлого – важного прошлого! – для меня будто стерлись. Особо неприятно то, что я запамятовал свои долги перед вами. Это позор! Жуткое, темное пятно на мне. Я обязательно докажу вам, что я умею держать данное слово и буду его держать со всем старанием, как только выпадет такой случай. Сейчас позвольте, пойду я? Может еще успею на склады. А вам долг обязательно завезу сегодня же! Клянусь перед памятью отца! – выдохнул я, чувствуя себя жалким дерьмом.

– Хорошо, Саш. Один момент: не надо кляться памятью дорогих тебе людей! Никогда этого не делай! – Старовойтов повернулся ко мне. – Если на склады в самом деле надо, поспеши. Сколько тебе сейчас нужно занять?

Мое общение с графом снова приняло неожиданный оборот. Теперь я получал шанс не только успеть на склады, но и доказать графу, что мои обещания вовсе не пустой звук.

– Нужна крупная сумма, Александр Петрович. Мне, понимаете ли, не на развлечения со Самгиной. Какой же я дурак был, что занимал деньги на подобные глупости! – я едва не скрипнул зубами, произнося это. – Нужно мне на товары… две тысячи рублей. И верну вечером! Вот вам твердое слово Рублева!

– М-да… Многовато. Подожди здесь, скоро принесу, – сказал он и, выходя из гостиной. – Мне нравится, как ты говоришь. В самом деле ты, Саш, стал понимать, что на самом деле важно, а что есть глупости.

Старовойтова не было минут пять. Все это время я порывисто расхаживал по залу и едва ли вслух материл Рублева. Вот же конченый ублюдок! Меня со школы возмущали люди, не умеющие держать слово, и уж тем более не отдающие долги! Может для кого-то такие черты в человеке не столь важны, но у меня насчет этого имелся свой пунктик, и я воспринимал произошедшее очень нервно.

– Ну-с, Александр Васильевич, – входя, Старовойтов окинул меня насмешливым взглядом. – Вот тебе две тысячи рублей. Сумма действительно большая, – он начал выкладывать на столике купюры по 100, 50 и по 10 рублей. – Почти все выгреб из сейфа. Я-то дома держу только на текущие нужды. Считай или принимай на веру.

– Спасибо, Александр Петрович! Очень выручили! И особая благодарность за доверие! После того моего фокуса с долгом снова мне верите! Благодарю! – считать я, конечно, не стал, сложил банкноты в две стопки, первую поспешил убрать в внутренний карман сюртука. – Сегодня же вечером верну!

– Сегодня не надо. Вечером меня может не быть. Завтра понедельник и не знаю, как сложится день. Давай так: чтобы без лишней суеты должок верни к среде, – решил Старовойтов.

Не могу сказать, что я вышел от графа до макушки радостный. Ведь мое настроение успело смениться несколько раз, и я до сих пор ощущал с одной стороны обжигающую волну стыда, с другой бурю негодования. Лишь за всем этим проступало тихое удовлетворение. Удовлетворение, что мой визит к графу закончился именно так: отношения восстановлены, быть может, подняты на качественно новый уровень. Если такого еще не случилось, то постараюсь сделать это своими поступками. После дуэли со ставленником барона я обязательно поговорю с Александром Петровичем о моих жестких разногласиях с Карпиным. Разумеется, такой разговор будет не в форме жалобы, а лишь как просьба совета с его стороны.

– Заждался, Ильич? – спросил я, подходя к повозке. – Уж, извини. Задержал меня его сиятельство чаепитием. Сам понимаешь, отказать ему сложно, да и сам разговор сложился очень важный. Нужный мне и ему.

– Чего ж не понять. Я весь ваш, барин. Сколько нужно, ожидаю. Мне бы только в извоз сдать положенную деньгу, – Сбруев приподнял козырек фуражки. – К дому едем?

– Нет, к складам. Ермолиных. И это, кстати, деньгу тебе наперед, – я вытянул десятирублевку и, легко толкнув извозчика, сунул ему купюру между растопыренных пальцев.

– Ох, балуете, Александр Васильевич! Вы это прекращайте, а то привыкну, – усмехнулся Сбруев и тронул лошадей.

Без особой спешки к четырнадцати двадцати мы были на Савойской площади, повернули к складам, и вскоре я стоял в кабинете Рясина, старательно отсчитывая девятьсот двадцать рублей. Транспортные расходы оплатил ему отдельно по другой ведомости. У меня чуть больше тысячи рублей, на которые я надеялся купить мыло на других складах, но здесь Егор Цезаревич мой порыв мигом остудил:

– Уже нигде не купишь. До трех работают что Башкирские, что склады Аветисовых. Лукич вообще в обед закрывается – воскресенье чай.

– Хреново, – почти беззвучно выдавил я.

– Если так важно, езжай к Морозовым с утра пораньше, – посоветовал он. – В понедельник могут и полседьмого открыться. Терентию Павловичу можешь сказать, что от меня, мож, поскорее товар отпустит.

Я поблагодарил Рясова, свернул подписанные им бумаги и направился к выходу.

Можно было, конечно, проехать наудачу по складам, которые знал Сбруев, но я решил положиться на заверения Рясина и не гонять зря лошадей. Едва мы выехали из складского двора, я сказал извозчику:

– Ильич, надо бы нам на обед где-то стать. Уже время такое, что давно пора. Где тут нормальная трапезная?

– Можно съездить в пельменную на Римской, да вот здесь вполне вкусное место, – он кивнул в сторону театра. – Не знаете, что ли? Под вашим культурным заведением справа. Там вполне приличное место: «Ферганский караван». Плов и всякие вкусности. Пирожки у них хорошие.

– Давай туда. Повозку приткни, где поудобнее. Пойдем, поедим, – решил я, теперь уже нисколько не стесняясь собственной неосведомленности.

Обед в «Караване» вышел славным. Я под завязку насытился пловом и ферганским салатом, слопал с чаем два куска пахлавы. После утренней тренировки и двух сессий «Дергунчика» мое тело требовало больше еды. Пробужденные мышцы господина Рублева жадно всасывали все полезное, что я соизволил им предоставить.

– Ильич, погуляешь здесь еще немного? – просил я, выходя из «Каравана». – Хочу в театр заглянуть. Есть небольшое дельце.

– Куда же я денусь, барин. Мне спешить некуда. На сегодня я – ваш личный транспорт, – отозвался Сбруев, улыбаясь и топыря клочковатую бороду.

На самом деле я немного приврал. Дела в театре у меня не имелось и быть не могло. Я хотел лишь посмотреть на афиши, ознакомиться с названием спектаклей и вообще глянуть, что там внутри, чтобы иметь хоть поверхностное впечатление о заведении, в труппе которого я как бы значился. Да, вранье, оно влечет за собой всякие сложности и ненужные хлопоты. В общем, спасибо Весериусу.

Обойдя длинное здание с высоченным фундаментом из грубых каменных блоков, я поднялся по ступеням к колоннаде, оттуда бросил недолгий взгляд на Савойскую площадь и направился ко входу в театр. Справа и слева от входных дверей, украшенных жирным гербами начищенной бронзы, пестрели афиши. Огромные, в полтора человеческих роста. Я прошел вдоль них, читая названия спектаклей: «Муром Сенный», «Свинцовые дирижабли», «Съешь эту суку на ужин», «Рабыня ночных услад», «Войны южных богов». Немало, но спектакля, названого Весериусом здесь не значилось. Наврал, чертов призрак. В общем-то, если всплывет моя ложь, мне и оправдываться было не перед кем, кроме Булговых и Тимофя Ильича. Но и перед ними не хотелось выглядеть лжецом. И ведь лжецом не по мелочи, а в вопросе, касаемом жизни и смерти!

Ладно, проехали. Надеюсь, эта неприятная тема скоро безвозвратно растает в прошлом. Кстати, как и гадкий поступок Рублева с займом денег у Александра Петровича без желания вернуть долг!

Я открыл тяжеленную дверь, вошел в просторное фойе. Людей здесь собралось немного, дама и двое мужчин что-то обсуждали возле старой афиши. Возле кассы стояло еще двое и какие-то люди у дальней двери, на которых я поначалу не обратил внимания, зацепившись взглядом за мраморную статую и цветные пятна от витража на полу. Чуть позже понял, что один из стоявших у дальней двери мне знаком.

Он смотрел на меня насторожено и злобно. Ох, какая интересная встреча! Да это же его милость барон Карпин. Я хрустнул костяшками пальцев. А может, не ждать дуэли с замещающим его лицом, если его наглая морда здесь, прямо передо мной!

Глава 17

Смерть Тихомирову!

Если бы подобная ситуация случилась в моем родном мире, я бы не задумывался ни на секунду – дал бы в морду! И плевать на дружков или знакомых, стоявших рядом с ним. Однако здесь иной мир со своими идиотскими правилами! Имперские традиции! Аристократия, бля! Не стоит пороть горячку, пока не постигнешь хотя бы самые важные основы новой жизни. Нет, я не трус, но здравый смысл и крохи осторожности свойственны мне. Попасть на какой-нибудь серьезный штраф, тем более оказаться за решеткой из-за секундного всплеска эмоций, не входило в мои планы – мне «Богатей» надо поднимать, а не тешить свое самолюбие!

С этими мыслями я ответил барону лишь полной презрения усмешкой и, подойдя ближе, сказал:

– С нетерпением жду среды, ваша милость! Так жаль, что вы не нашли в себе смелости сразиться со мной лично. И вот что хочу заметить: избивая Ряху, вместо его физиономии я буду представлять ваше холеное личико. Надеюсь, вы тоже прочувствуете его боль.

– Вы слишком!.. – выдавил он, краснея и часто дыша. – Слишком зарвались! Расплата близка!.. И я!..

В этот момент дверь из театрального коридора резко распахнулась, едва не впечатавшись барону в спину. Однако, это досадное упущение исправила дама лет двадцати восьми, выбежавшая в фойе. Она оказалась столь взвинченной и стремительной, что крепко задела Карпина плечом. Чуть не снесла его и сама едва устояла на ногах.

– Осторожней, дурочка! – голос Карпина взлетел до фальцета.

– Курва мать! – прошипела виновница происшествия. И отскочила в сторону, придерживая разорванное с сбоку платье. – Путаются тут под ногами всякие… бараны! – сердито огрызнулась она.

Скорее всего, одежда этой белокурой леди пострадала не от столкновения с Карпиным, а несколько раньше.

– Оказывается вам, барон, свойственно еще и дам оскорблять? За это вы тоже ответите на дуэли! – пообещал я, глянул с презрением на Карпина, на стоявших рядом с ним растерянных незнакомцев и повернулся к даме, которая успела взбодрить всех собравшихся в фойе.

– Дженькуе бардзо, пан! – произнесла она, наверное, на польском. Затем уже сказала по-русски: – Спасибо, господин заступник! – нервным движением руки откинула локон с лица и поспешила прочь из театра.

Я подумал, что мне тоже не стоит задерживаться, иначе имелся риск сцепиться с бароном. Вышел сразу за незнакомкой. Она, едва оказавшись на ступенях, повернулась к нависшей над ними громаде Савойского театра и воскликнула:

– Курва мать! Ноги моей здесь больше не будет! – одной рукой она придерживала платье, другой, сжав кулачок, погрозила то ли небесам, то ли верхним этажам здания. – Клуб жалких плебеев! Сборище душевно больных идиотов! Вы еще будете умолять Анну Ольховскую! – она перевела на меня взгляд голубых и сердитых глаз, затем потребовала: – Дайте мне пистолет, добрый пан! Дайте! Я хочу выстрелить! В окно Тихомирову! Или лучше в голову!

– Сожалею, моя леди, но у меня нет пистолета, – отчего-то мне стало смешно, настолько, что я напрочь забыл о бароне.

На самом деле незнакомка была очень забавна. И столь же красива. Так редко бывает, когда истинная красота может стать причиной смеха. Ее чистое, распаленное до яркого румянца лицо, безусловно было милым; голубые глаза сверкали опасным электричеством, и казалось, сейчас породят разящие молнии; носик бойкой госпожи был по-бунтарски вздернут, а полные губы приоткрыты в готовности выкрикнуть очередное возмущение.

И она его выкрикнула:

– Как это у вас нет пистолета⁈ Я слышала, вы что-то говорили о дуэли? У каждого настоящего мужчины в этом мире обязан быть пистолет! – она порывисто шагнула ко мне и, вытянув указательный палец, добавила: – И кстати, я вовсе не ваша леди? Откуда у вас это ненормальное слово «леди»? Вы что, англичанин? Или ирландец? Ах, вы ирландец! Конечно же да!

– А вы полячка? – тихо посмеиваясь, спросил я. – Акцент у вас польский.

– Нет, я не полячка! Это скверное слово! Если уж на то пошло, следует говорить полька. Но я на самом деле – варшавянка! Это большая разница! – выпалила она. – И Тихомирова я убью! Какая же курва!

– Это прекрасно, – сказал я, коснувшись ее указательного пальца. Он все так же тянулся ко мне, точно ствол пистолета. – Как ваше имя, пани из Варшавы?

– Анна Ольховская! Запомните его! Полагаю, услышите еще не раз, если вам не безразличен театр! Мне же он теперь безразличен! По крайней мере этот! – рука полячки снова взметалась к театральному портику.

От столь резкого движения платье на боку госпожи Ольховской широко разошлось, оголяя ее белое, весьма аппетитное бедро. Я даже языком прицокнул. Похоже, она собиралась возмутиться, но я поспешил ее перебить:

– Мое имя Александр Рублев. Сожалею, пани Ольховская, ваше одежда по каким-то причинам пострадала. Наверное, это вызывает определенные неудобства. Позвольте предложить вам мою повозку. Подвезу к дому, чтобы избавить от навязчивых взглядов всяких наглецов.

– Себя вы таким не считаете, верно, господин Рублев? – она улыбнулась с легкой язвительностью.

– Что вы, Анна… Как ваше отчество? – я вернул ей улыбку, но куда более добрую.

– Имя моего отца – Якуб. Только имейте ввиду, я терпеть не могу обращений по отчеству! Это старомодно и слишком по-пусски, – постепенно успокаиваясь, сказала она и начала спускаться от театра к площади. Потом повернулась и переспросила: – Как вы сказали ваше имя?

– Александр. Рублев, если это важно, – я нагнал ее. Признаться, она меня заинтриговала. Строптивая, экстравагантная и сумасшедшая сучка. Прямая противоположность моей Ольги, оставшейся в другом мире. Понятия не имею почему, полячка стала мне интересна все за несколько минут общения.

– Так вот, Александр Рублев… Я согласна. Везите! – на следующем шаге она едва не упала с лестницы.

Кое-как я успел ее подхватить. Сначала под руку, затем вынуждено приобняв, чтобы удержать равновесие.

– Руки! С руками лучше поскромнее! – в ее голубых глазах сверкнул холод. – Вы дворянин?

Бля… Хреновый вопрос. Ну не врать же ей. И так уже много вранья в новой жизни.

– Нет, пани Ольховская. Это имеет значение?

– Ясно, что нет. Ведете себя как наглый ирландец. А я баронесса, – колко произнесла она, не замечая моего вопроса. – Но, к сожалению, в вашей России мое происхождение не слишком идет в счет. В прочем, плевать на мое происхождение. Плевать на мою семью и мое прошлое – для меня всего этого нет. У меня каблук сломался – вот что сейчас главное! Далеко до вашей кареты?

– Если бы не всякие предрассудки, я бы мог отнести до кареты на руках, – шутливо отпустил я.

– Отлично! К черту предрассудки! Их я так же ненавижу, как и Тихомирова! Несите! – она остановилась.

Я не заметил на ее милом лице и тени улыбки: только горячий вызов. Вообще, повозка Сбруева стояла отсюда неблизко, не менее чем в трехстах метрах. Нести так далеко даму, пусть даже ни на грамм не склонную к полноте, не такая простая задача. Ведь мышцы Рублева только начали тренировки. Но я-то как бы сам предложил ей! Мне даже в голову не могло прийти, что полячка согласится.

– Ладно, Анна… Ввиду свалившихся на вас неудобств, – я приноровился, завел левую руку ей пониже ягодиц, правой собрался приобнять, чтобы превратить молодую баронессу в приятную ношу. Ну что она мне сделает? Шлепнет ладошкой по морде лица? Какая мелочь! Такое вовсе бы не стало обидным.

Анна не шлепнула. Лишь хмыкнула и отвернулась, когда ее ножки оторвались от земли. От нее пахло дорогими духами и, кажется, немного табаком.

– Вы не актриса, случайно? – полюбопытствовал я, заметив легкие следы необычного грима на лице.

– Не надо причислять меня к этим шлюхам. Хотя я могла бы стать такой. Актрисой, разумеется! А вы, что подумали, ирландец! – она дернула ножками.

– Именно это и подумал. Что вы, при столь эффектной внешности, вполне бы могли блистать на сцене, – я свернул за угол к стоянке.

Прохожие провожали нас изумленным взглядами. Статная дама лет пятидесяти, прогнусавила что-то насчет совести и падения нравов. Мальчишки, пропуская меня, прыснули смехом. Рослый, бородатый детина пробасил:

– Малой, надорвешься! Давай помогу!

– Ладно, Рублев, поставьте меня! Сама дойду! – баронесса шевельнулась, крепче обхватив мою шею.

– Нет, уж, раз я взялся, донесу, куда обязался, – сказал я, хотя, по правде, я начал выдыхаться. Даже ноги подрагивали, воздух все чаще вырывался из груди.

– Мне нравятся сильные и выносливые мужчины, – Ольховская улыбнулась, исследуя мое лицо насмешливым взглядом. – Но вас, Рублев, это не касается.

Вот же сучка! Мне хотелось это сказать вслух. Взамен я сказал:

– Мне нравятся строптивые дамы. Особо если они дворянки. И вас, госпожа Ольховская, это вполне касается.

– Ну вы наглец! Милый и юный наглец! Я старше вас! Мне двадцать восемь, мальчик!

– Ох! – я остановился, и испустил тяжкий вздох.

– Что случилось? – она напряглась, хотела было вырваться.

– Ничего! Сердце защемило! Двадцать восемь! Это же мой любимый возраст! – клянусь, я бы ее сейчас поцеловал. Да, это было дурачество. Почему бы и нет?

Ольховская вырвалась из моих рук, туфелька слетела с ее ножки, упала рядом с тумбой объявлений.

Оставив баронессу, я поспешил поднять ее обувку. Поднес и, припав на одно колено, решил надеть туфельку на изящную стопу, при этом погладив лодыжку. Как-то так вышло, что разорванное платье снова открыло мне вид ее голого бедра теперь уже до самого, самого верха. Туда, где белоснежные трусики обтягивали главную женскую тайну.

Анна наклонилась ко мне и произнесла со своим шипящим польским акцентом:

– Не слишком ли ты наглеешь, мальчик?

– Моя прелесть, я всего на четыре года младше тебя. Может даже на три. И позволь уточнить, мы уже перешли на ты? – глядя снизу вверх, я наощупь застегнул пряжку.

– Почему бы и нет? Не люблю условности. Где твоя карета? – она повернула голову к стоянке и добавила. – Вообще, я рассчитывала на домкан, но сойдет и карета.

– Позволь, возьму под руку. Идти со сломанным каблуком так будет удобнее, – заметил я. – И карета… здесь, рядом, – я направился к повозке Сбруева, край которой виднелся за черным дилижансом.

Оставшиеся полсотни шагов мы прошли молча. Лишь когда оказались возле повозки, и бородатая физиономия Сбруева вытянулась от удивления, я сказал:

– Ильич, дама из театра. Сама баронесса Ольховская. Требуется очень бережно доставить ее к дому.

– Это карета⁈ Да ты, Рублев, врун! – воскликнула полячка. – Нет, не так! Ты бесчестный лжец! Самый коварный лжец из всех мне известных! Карета, видите ли! – она с пренебрежением скривила губки и вышло это уж слишком по театральному, точно игра неумелой актрисы.

– Прости, дорогая, но я изначально сказал, что у меня просто повозка. Ты сама отчего-то решила, будто я повезу тебя на карете. Ну если уж баронесса уверовала в это, я не хотел ее разочаровывать, – усмехнулся я, в деталях помня наш разговор.

– Пшепрашам пан… То есть, простите, господин Рублев, но я шучу. У меня и в мыслях не могло поместиться, будто вас на самом деле ждет карета! – она рассмеялась, придерживая разорванный край платья. – Вообще, я не привередливая. Буду рада обычной повозке, тем более это… – она вытянула пальчик к медному гербу на боковине нашего экипажа и прочитала. – «Царская карета»… Вот так это не просто карета, а царская карета! Экипаж аж из самого извоза для венценосных особ! Ты владелец этого извоза? Догадываюсь, что нет. Чего не сделаешь, как какие уловки не пойдешь лишь для того, чтобы понравиться даме! Будем считать, что у тебя кое-что получилось.

– Ваша милость, вы все неправильно поняли. Тимофей Ильич мой друг, повозка хоть и в извозе, но в его полном распоряжении, поэтому она практически наша. И мы можем кататься на ней хоть целый день. Верно, я говорю, Ильич? – я поднял голову к извозчику. Не то, чтоб я нуждался в оправданиях, но и выглядеть лжецом перед белокурой красоткой не хотелось.

– Вернее верного, барин! Хоть целый день! Хоть до утра! Мне только в контору деньги за день завезти и катаемся сколько пожелаете. Особо приятно такая прогулка с раскрасивой дамой из вашего театра. Вы, ваша милость, никак с нашим барином в спектаклях играете? – Сбруев сел боком, чтобы лучше разглядеть баронессу.