Текст книги "Яд Версаля (СИ)"
Автор книги: Эрика Грин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Глава 13. Теория разумного азарта (от автора)
Когда молодые люди оказались за стенами дворца и начали прогуливаться по парковым дорожкам, солнце стояло уже высоко и начинало нещадно печь. Эжен спросил герцога, можно ли им держаться теневой стороны, чтобы не вышло какой оказии, подобной той, во время которой произошла их первая встреча.
Герцог захохотал. Они перешли в тень, и он переспросил Эжена:
– Итак, искреннее, предельно честное мнение состоит в том…
– … что в Версале бесконечно скучно, – закончил предложение Эжен тоном, полным уверенности в своей правоте.
Герцог вскинул на него взгляд, в котором читалось удивление вперемешку с восторгом. Эжен продолжал:
– Да-да, в стенах Версаля, как вы справедливо сказали и успел заметить я сам, слишком спертый воздух. Скука. Отсутствие огня и игривого азарта. Что может быть скучнее интриги без искры, без художественного артистизма?
– Пожалуй, вы правы, Эжен, – задумчиво произнес герцог, – в последнее время я как-то заскучал. Хочется оригинальных идей, свежих людей в окружении. Но, увы, оригинальность – это дар, а не товар, иначе ее можно было бы купить за любые деньги.
– Между тем, разнообразить жизнь, внести в нее интригу и остроту ощущений не так уж и сложно. Для этого надо лишь воспользоваться правилами разумного азарта.
– Что же это за правила такие? Никогда о них не слышал, – герцог казался озадаченным.
– Я называю это теорией разумного азарта. В чем она заключается? В том, что можно и нужно пускаться в различные приключения, сулящие азарт, интригу или наслаждение: это же все часть нашей жизни. Но все это должно быть далеко от неразумной безудержности, которая может в итоге свести на нет все послевкусие от удовольствия и вызвать скуку.
Помните из Лагранжа, «Посвящение Нарциссу»?
«Сидишь ты над ручьем, надменен, хладен,
Лаская взор свой отражением в воде…
Чрезмерно чтящий совершенство – жаден,
Не видит больше красоты ни в чем, нигде. "
Герцог с воодушевлением продолжил декламировать:
«Себя нещадно, глупо обокравший,
В сетях у скуки-пресыщенья дщери,
Очнись, Нарцисс, глаза открыть не страшно:
Все дело в том, какою мерой мерить.»
Герцогу явно понравилось, что они с Эженом на одной волне, он старался не прерывать речь собеседника, ощущая, что она несет в себе дуновение свежих идей. Эжен вошел в раж и продолжал излагать свои мысли с энтузиазмом миссионера.
Глаза его горели, он начал артистично размахивать руками, интонации его были богаты и выразительны: сказались монастырские уроки риторики и, конечно, одаренность от природы.
– Простите великодушно, Ваше Высочество, но вот я наслышан о ваших последних похождениях в Париже. На мой взгляд, драка с горожанами или даже гвардейцами из-за простолюдинки – это скука смертная.
– Не соглашусь, Эжен! – запротестовал герцог. – Вы же сами говорите о необходимости риска.
– Если бы этим занимался я или любой другой дворянин, то, может быть, мы ощутили бы некое подобие азарта: мы наваляем или нам наваляют, а что будет, если кого-то покалечим или, того хуже, убьем? Но если вы – брат короля, то вы заранее знаете, что вам все сойдет с рук. И где же во всем этом изысканный риск, эстетический шарм соблазна, тонкая игра, – словом, весь сладкий яд Версаля? Ничего этого нет, кроме чисто физиологического всплеска, который довольно быстро проходит. Вот во что вы любите играть, Ваше Высочество?
– Ну, положим, в карты, – герцог все больше вовлекался в беседу, попадая под обаяние этого молодого человека, который, кажется, на самом деле был искренен и честен с ним.
– Так давайте не просто играть, а делать ставки! Тут вам и азарт, и риск, и тщеславие, и разочарование, целая палитра чувств и ощущений. Соединим игру и разврат, например. Ну в чем радость от обычной беготни из одного алькова в другой, а затем в третий? Где во всем этом эстетика и высокое искусство? Превратим охоту за женской любовью в увлекательный изысканный процесс, полный интриги и азартной охоты. Расставляя силки внимания, закладывая в них приманки пылких взглядов и рукопожатий, чтобы в конце концов в последнем броске издать победный рык триумфатора с сердцем прелестницы в руке! Версаль просто создан для подобных игр!
– Эжен, у вас такие любопытные познания о жизни двора, – судя по загоревшемуся интересу в глазах герцога, он был заинтригован. – Где вы учились? В каких кругах вращались?
– Вы не поверите, Ваше Высочество, я вырос в монастыре, там же учился, – улыбнулся Эжен и, видя удивленно приподнявшиеся брови собеседника, добавил – Просто я всегда очень много читал и наделен, смею думать, богатым воображением.
– Богатое воображение – это как раз то, чего сильно не достает версальскому окружению, – засмеялся герцог, подумав про себя, что этот малый – отличная находка.
Завернув на одну из аллей парка, молодые люди, увлеченно, беседуя, чуть не столкнулись с двумя дамами, очевидно, также предпочитающими тень в этот знойный день. Они галантно раскланялись друг с другом. Подняв глаза, Эжен узнал в одной из дам Катрин де Бон. Ту самую женщину, которая высмеяла его первое чувство.
Она несколько изменилась за эти годы, но не настолько, чтобы он ее не признал. Он не подал вида, что они знакомы, на его красивых губах появилась учтивая и одновременно хищная улыбка. Эжену вспомнилось его подростковое желание мстить, когда он, подавленный и злой, сидел на берегу Орбье. Кровь закипела у него в жилах, как много лет назад.
– И вы знаете, как воплотить эту теорию разумного азарта в жизнь? – голос герцога
вернул его к реальности. – О, да, Ваше Высочество, знаю!
Глава 14. Утро короля
– Ну, что, Бонтан, – обратился король Людовик к своему первому камердинеру после того, как был осмотрен королевским хирургом по пробуждении. – У меня есть несколько минут для сплетен и слухов, пока не собрались все придворные, – король выделил слово «все».
Поскольку короля никогда не смущало постоянное присутствие людей во время утреннего пробуждения, Бонтан понял, что у него есть минут десять до появления Месье, который должен принять участие в церемонии снятия ночной сорочки с Людовика. И, значит, новостей король ждет именно о нем.
– Если Вашему Величеству угодно, – выверяя каждое слово, начал говорить Бонтан, – то спешу вам сообщить, что сейчас в Версале темой для почти всех разговоров стали проделки Монсеньора в компании с его другом, виконтом де Ирсоном.
– Да? – Людовик выгнул бровь. – Об этом молодом человеке уже ходят слухи? Значит, Версаль не отторг его: чтобы о тебе ходили здесь сплетни, нужно ярко проявить себя.
– О, Ваше Величество, – краем губ усмехнулся Бонтан, – его изобретательность пылает так ярко, что могла бы заменить собой сияние всех версальских свечей!
– Даже так? – король отвлекся на секунду от бритья, заставив нервничать парикмахера.
– С тех пор, как виконт свел дружбу с Монсеньором, они вдвоем становятся главными участниками всевозможных проказ, которые сами же и устраивают, вовлекая в них придворных. – И особенно дам, – Бонтон предусмотрительно спрятал саркастическую улыбку, чтобы не выдать своего отношения.
– Это очень интересно, Бонтан, – оживился король, который, как известно, был большим женолюбом. – В чем состоят эти проказы?
– Ваше Величество, сейчас у них в ходу карточные игры, – продолжал камердинер. – В этом не было бы ничего удивительного. Если бы не одно обстоятельство. Они дополнили игру пикантным условием и назвали его «Суд Немезиды».
– Что за условие? – заинтересовался король, в то время как его лицо освежали ароматными притираниями и духами.
– На время игры одна из дам назначается Немезидой, Ваше Величество. Два игрока садятся за стол напротив друг друга. А дама, эта Немезида, с позволения сказать, сидя под столом, ублажает каждого из них известным способом с помощью своего рта. Игроки должны не выдавать своих чувств, оставаясь при этом невозмутимыми. Кто не удержался и проявил телесный восторг, тот проиграл!
Король захохотал, уперев руки в бока, ярко представив описанную картину.
– И что же, дамы так легко соглашаются на роль Немезиды? – спросил он у Бонтана.
– С величайшим удовольствием, Ваше Величество! – несколько озадаченно сказал камердинер. – Более того, ревниво следят, не назначена ли какая-либо из дам во второй раз поперед остальных! Этот де Ирсон, говорят, сущий дьявол-искуситель, дамы ради него готовы на все, что угодно.
– Что еще о нем говорят? – король слегка раздраженно отстранил брадобрея.
– Еще слышал, что некоторые новенькие фрейлины, увидев его в первый раз, падают в обморок!
– Вот как? – король казался озадаченным. – И чем они объясняли свою слабость?
– Говорят, слабели от его красоты.
Король нервно сделал несколько шагов по спальне.
– Ну, а кроме виконта, еще хоть что-нибудь вызывает интерес у придворных?
Бонтан чуть искоса тайком взглянул на короля. Тот стоял в ночной сорочке, заведя руки за спину, словно сдерживая себя в чем-то. Камердинеру было еще о чем сказать, но, заметив смутное неудовольствие короля, не решался продолжать.
– Бонтан, я жду ответа! – Людовик выжидательно исподлобья смотрел на камердинера.
Тот рассудил, что лучше расстроить короля чужими промахами, чем наделать своих.
– Еще среди придворных передают из уст в уста непотребные частушки, касающиеся Вашей персоны, Ваше Величество. Изначально это были эпиграммы…
– Частушки? Ну, напой тогда!
Бонтан, привыкший ко всему, слегка растерялся.
– Наверное, я не помню все…
– Спой две, хотя бы одну, не молчи!
«Была не была!» – Бонтан мысленно перекрестился и запел неровным, дрожащим тенором:
«Ах, если б он был не король!»
Луиза поправила банты,
Крестясь одной нежной рукой,
Другой – принимая брилльянты!»
Людовик слегка нахмурился. Его отношения с Луизой де Лавальер практически сошли на нет. Роман с Атенаис де Монтеспан занимал его мысли гораздо больше надоевшей фаворитки.
– Что еще? – усмехнулся король.
– Не смею этим тревожить ваши уши, Ваше Величество!
– Бонтан, продолжай, – с нажимом сказал Людовик.
Бонтан про себя вспомнил всех святых и пропел, слегка запинаясь:
– От мавра родила нам королева,
В семье Луи скандалы и разлад,
Порукой будет мне Святая Дева:
Всему виной проклятый шоколад!!
– Новости Версаля, однако, приходят в народ с большим запозданием, – криво усмехнулся Людовик. – Ничто не ново в этом подлунном мире: кто мало знает– много говорит.
Он резко повернулся к камердинеру:
– Узнай, кто автор этих мерзких частушек, эпиграмм!
– Слушаюсь, Ваше Величество!
В спальню зашли еще придворные во главе с герцогом Орлеанским для процедуры снятия ночной сорочки.
Людовик посмотрел на него чуть насмешливо:
– А вот и Наш Единственный Брат.
Сплетни породили в Людовике смешанные чувства. Будучи честолюбивым и претендующим на вечное лидерство, особенно в том, что касается дел амурных, он с некоторым раздражением воспринял слухи о том, что виконт производит такое ошеломляющее впечатление на дам. Но, с другой стороны, де Ирсон прекрасно подходил на роль того, кто сможет ограничить сумасбродство герцога стенами Версаля и Пале-Рояль.
«Да и не только герцога… ", – подумал Людовик. – «У этого малого от природы есть дар привлекать к себе людей, становясь душой компании. Если вокруг этого человека будут собираться придворные и развлекаться, как укажет ему фантазия, то, пожалуй, он окажется весьма полезен. Пусть становится магнитом Версаля, который притягивает к себе дворян, призывая их к играм и наслаждениям. Тогда им некогда будет думать о фронде».
Для Людовика, в детстве пережившего восстание оппозиционного дворянства, тревожное ожидание новой фронды всегда было травмирующим обстоятельством. Поэтому для цели приручить дворянство были хороши все средства.
«Итак, пусть в Версале будет человек-скандал», – решил король.
Глава 15. Письмо мадам де Лавиньи
Возраст и старческие болезни графа де Сен-Дени не позволяли ему по-прежнему участвовать в жизни своего домохозяйства. Он уединялся в своем кабинете, редко спускаясь даже в столовую, и все чаще требовал приносить ему еду прямо туда. И, конечно, посещения спальни жены полностью прекратились, что не могло не радовать молодую супругу.
Этель, несмотря на молодость и хрупкость, взяла на себя труд следить за всем происходящим в доме. Будучи женщиной рассудительной и практичной, она неплохо справлялась. К тому же за эти годы она некоторой степени сдружилась со своей компаньонкой, пожилой Полин де Кур, которая привязалась к Этель и всячески ей помогала. У них сложились отношения, какие бывают между независимой замужней племянницей и доброй тетушкой из провинции, которая приехала погостить на пару дней. Полин де Кур уже не казалась молодой женщине похожей на шпионящего за ней полусонного совенка. Она разглядела в пожилой женщине и добрые лучики морщин вокруг больших круглых глаз, и приятную, несуетную манеру вести себя, что очень импонировало Этель.
Этель и мадам де Кур часто обедали или пили чай вдвоем в столовой, испытывая облегчение от того, что граф в очередной раз решил принять трапезу у себя в кабинете. В такие минуты день казался более солнечным, чем был на самом деле, и даже серебряные ложки веселее звенели в тонких фарфоровых чашках. В столовой царила уютная атмосфера теплого разговора под неторопливое чаепитие с засахаренными лимонными дольками.
Мадам де Кур пила чай очень манерно, ложечкой, как лекарство, еще не до конца избавившись от предрассудков по отношению к этому напитку, но со смущением, не отказывая себе в приятном ощущении. В этом было так же мало ханжества, как в поведении синицы, пробующей в клюве на вкус каплю утренней росы.
Этель любила эти минуты, наверное, потому что именно так, по ее мнению, и проводила бы свое время в родительском доме, будь жива ее мать. Полин де Кур своим присутствием создавала для нее иллюзию домашнего тепла.
В тот день, часов в пять пополудни, Этель и ее пожилая компаньонка, как обычно, спустились в столовую на традиционное чаепитие вдвоем. Этель отдала необходимые распоряжения служанке, и пока они с мадам де Кур ждали, когда стол будет сервирован и подан чай, между женщинами завязалась беседа.
– Мадам де Сен-Дени, не слышали ли вы последние слухи из Версаля? – округлив глаза спросила мадам де Кур, явно рассчитывая на скорую роль рассказчицы.
– Из Версаля? – рассеянно переспросила Этель. – Нет, не слышала. Я не бывала в Версале и никого там не знаю. Откуда же мне знать слухи оттуда?
– О, мадам, Версаль всегда дает столько поводов для слухов и сплетен, что о них судачит не только знать, но даже последняя прачка из нищего района, – округлив и без того круглые глаза, с явным осуждением, но с примесью острого любопытства, выпалила мадам де Кур.
– Ну, и какие вести занимают умы наших прекрасных господ? – с легкой иронией спросила Этель, которая предпочла бы занять себя чтением Расина или де Лафайет, чем выслушивать сплетни о жизни неизвестных ей людей. «Хотя, – задумалась она, – литературные герои мне также неизвестны. Наверное, подлинные истории ничуть не хуже».
И спросила вслух:
– Так, о чем же говорит весь Версаль?
Янтарный напиток разлит по чашкам, над которыми дымится легкий пар, пирожные и сахарные дольки разложены по блюдцам. А воодушевленная Полин де Кур с удовольствием ощутила себя в центре внимания.
– Моя дальняя кузина, графиня Одетт де Лавиньи, прислала мне письмо. Она часто выезжает в Версаль вместе с мужем, порой даже живет там подолгу. Поэтому в курсе всех новостей. Мы с ней дружны с самого детства, и она всегда любила описывать мне в письмах, что происходит в ее жизни, какие слухи и сплетни ходят в обществе, где она вращается. То, что она описала в последнем письме, – мадам де Кур закатила к потолку глаза, – это уму непостижимо! Если позволите, мадам де Сен-Дени, я прочту вам?
– Сделайте одолжение, – учтиво улыбнулась Этель, внутренне приготовившись к нудному старческому повествованию.
Полин де Кур, отпив из ложечки горячего чая, сморщилась, но ее лицо тут же приняло торжественное выражение. И она начала читать:
– «Любезная кузина Полин! Мое самочувствие могло бы быть лучше, если бы мой супруг, граф…. " – далее Полин что-то неразборчиво забормотала. – Ну, это неинтересно, пропустим. Ах вот! – «Весь Версаль, словно охватила эпидемия помешательства из-за одного человека, который сумел стать другом Монсеньора и начал наводить новые порядки. С кем ни заведешь разговор, он обязательно свернет в эту сторону: «А вы слышали о том, что сотворил виконт?» Причем, говорят об этом с восторженным придыханием. Да, человек этот, который стал притчей во языцех, – виконт Эжен Рене Арман де Ирсон.»
– Его зовут Эжен? Красивое имя, кажется, греческого происхождения и означает «благородный», – Этель слушала с интересом, держа в руке чашечку с чаем.
– Может, имя и благородное, но поступки этого молодого человека… – мадам де Кур вздохнула, и в том, как она покачала головой, явственно читалось осуждение.
– Вот что пишет кузина об этом виконте: «Он молод и весьма хорош собой. Если бы пришлось играть спектакль из античных сюжетов, то лучшего актера на роль Аполлона и придумать сложно: он строен, белокур, взгляд его светлых глаз разит наших дам не хуже стрел даже без помышления об охоте. А если таковые помышления родятся в его красивой голове, то спасения для жертвы Бог еще не измыслил! Меня Господь миловал по возрасту, но не уверена за себя, случись встретиться с мужчиной, подобным виконту де Ирсону, лет 30–40 назад! Неискушенные девицы и молодые дамы падают в обморок при одном взгляде на него! Не могу и припомнить такого!»
– Неужели настолько красив этот Аполлон де Ирсон? – с улыбкой спросила Этель, ощущая смутное шевеление в глубине души. – Не преувеличивает ли ваша кузина?
– Кузина де Лавиньи никогда не преувеличивает, поэтому можно верить тому, что она пишет, моя дорогая. Продолжу.
«Виконт вообще щедро одарен природой – и физически, и умственно. Он основал для придворных дам литературный салон, в котором они, но в основном, он сам, упражняются в остроумии, сочиняя стихи, а чаще – эпиграммы. Надо признать, эпиграммы виконта умны, но зачастую весьма желчны. Достается от него даже самому Монсеньору, его другу:
«У любезной Генриетты
Не супруг – одно проклятье:
Носит шляпы и штиблеты,
У жены ворует платья.»
Этель чуть не выронила чашку на скатерть от смеха. «Однако этот виконт весьма смел! Или безрассуден?»– мелькнуло у нее в голове.
– И что же? После такой ехидной эпиграммы виконт не впал в немилость у герцога? – спросила Этель, наконец, просмеявшись под строгим взглядом мадам де Кур. – Конечно, нет, он во всем потворствует этому виконту. А насчет ехидства… Послушайте дальше, мадам, что пишет кузина.
«Виконт – не только мастер словесных баталий. Он за короткое время успел стать отчаянным дуэлянтом. Совсем недавно он дрался с бароном де Боном, который посчитал себя оскорбленным выходкой виконта, и был им ранен. А выходка была такова. Баронесса Катрин де Бон, надо сказать, проявляла повышенный интерес к виконту де Ирсону, если не сказать больше. Пожалуй, скажу: она просто преследовала его со своей симпатией несмотря на то, что старше его лет на пятнадцать. Виконт не отвечал ей взаимностью. Баронесса принялась было насмешничать, написав эпиграмму на виконта. Де Ирсон же пообещал дать ей ответ. И дал!
Однажды во время бала, когда баронесса беседовала в кругу многочисленных придворных дам, слуги выкатили в зал и поставили прямо перед ней некий предмет, на который было накинуто покрывало. К нему прикреплялась записка со словами «Это мой ответ». Баронесса сдернула покрывало. Это было огромное зеркало в бронзовой раме, в котором отражались все ее сорок с чем-то лет! Катрин де Бон позеленела и бросилась вон из зала под смешки окружающих. Говорят, что виконт не прощает насмешек над собой».
Чай давно остыл. Полин де Кур читала и дальше письмо своей кузины, но Этель уже слушала ее рассеянно, едва воспринимая смысл услышанного. Сплетни о виконте де Ирсоне с благородным именем Эжен поразили молодую женщину. Она не понимала, какое чувство они в ней вызвали больше, смутную тревогу или живой интерес.
«Этот виконт – очень опасный человек», – подумала Этель. – «Как хорошо, что я с ним не знакома!»
Глава 16. Арлетт Мари Беатрис де Ирсон. Старший брат
Родителей своих я помнила плохо. Знала только от своей патронессы, графини де Жантильанж, что жили мы бедно, поэтому они отдали меня на воспитание богатой тетушке, а потом и вовсе умерли от эпидемии какой-то заразы, свирепствовавшей в Лангедоке.
А вот старшего брата, Эжена, напротив, я помнила очень хорошо и любила его, сколько себя помню. Помню, что всюду бегала за ним хвостиком, едва поспевая, держась за края его рубашки, а когда падала, то он поднимал меня и ставил на ноги.
Однажды он с мальчишками заигрался далеко от нашего имения, а я, конечно, была с ними. И помню, что внезапно началась сильная гроза. Страшно сверкала молния, капли холодного дождя с остервенением били по проселочной дороге, прибивая пыль. Мальчишки кинулись врассыпную по домам. Я побежала за ними, споткнулась, упала лицом в ставшую мокрой придорожную пыль, и заревела, размазывая по лицу грязные разводы.
Эжен оглянулся, подбежал ко мне и стал приговаривать, вытирая мои слезы краем своей рубашки: «Ну что ты, ревешь, дурочка? Я же здесь, с тобой. Ничего не бойся!» Посадил меня на закорки и понес домой. Я обхватила ручонками родную шею с мокрыми светлыми завитками и успокоилась, не замечая ни дождя, ни грома с молнией. Я чувствовала себя, как птенец, попавший в теплое гнездо в непогоду.
Когда брата навсегда увезли из семьи в монастырь, казалось, что меня словно вырвали из этого теплого гнезда. Без Эжена мне было тоскливо и неуютно. Поэтому когда мадам де Жантильанж забрала меня к себе, я без сожаления рассталась с родным домом: ведь все равно там не было Эжена…
В доме у графини, в предместье Парижа, мне жилось совсем неплохо. Графиня, овдовев, загрустила и решила облагодетельствовать двух «сироток», меня и мою дальнюю кузину Софи. Почему-то графине нравилось называть нас сиротками при живых родителях. Впрочем, вскоре в отношении меня, а через несколько лет и Софи, это определение стало вполне оправданным.
Мы с Софи делили напополам небольшую комнатку на третьем этаже, где жила прислуга. Это не значило, что графиня и обращалась с нами так же, как со слугами. Скорее, мы сами не отказывались, а то и напрашивались на мелкие поручения, чтобы иметь возможность свободно выходить на улицу, общаться с другими людьми, – словом, узнавать жизнь.
Комнатка была чистой, светлой и скромной. Небольшое окно с неизменно белой занавеской, две кровати, у изголовья каждой из которых висело на стене по массивному распятию, пугавшему нас в раннем детстве. На небольшом столе, предназначавшемся для наших учебных занятий, всегда лежали два экземпляра Библии.
Графиня была набожной и строгой, но доброй. Поэтому мы с Софи умудрялись манкировать строгостью ее предписаний, противопоставляя им свою хитрость и даже в известной степени изворотливость. Главным образом, конечно, я. Софи была моложе меня года на два, выглядела, как белокурый ангел, и такой же, в сущности, и являлась на самом деле. И если бы не я, то она, пожалуй, так бы и засыпала строго в девять часов вечера и читала бы исключительно Библию.
Я всегда была другой. Поскольку непререкаемым авторитетом для меня был мой старший брат, с которым судьба нас так безжалостно разлучила, то больше меня не интересовали ничьи чужие суждения. Я много читала, в том числе и той литературы, которую тетушка явно не одобрила бы, если бы только знала о ее существовании. И важнее всего для меня оказывалось только мое собственное мнение, лишь мои мечты и планы.
При этом, когда нужно, я могла произвести неизгладимое впечатление на людей и знала об этой своей способности очаровывать. Софи всегда немного злилась на меня из-за того, что постоянно оказывалась в тени, в то время как я блистала.
– Знаешь, Арлетт, это просто нечестно, – надувала пухлые губки кузина.
– Что «нечестно»? – искренне недоумевала я.
– А то нечестно, что я весь вечер строила глазки сыну месье де Фонтю, а он смотрел только на тебя, хотя ты всего-навсего разливала чай и даже ни разу на него не взглянула.
– Ну, и разливала бы чай за меня вместо того, чтобы строить глазки! – подшучивала я над кузиной.
В отличие от меня Софи была очень влюбчива. Каждый месяц ее сердце было кем-то занято, от очередного прыщавого сыночка кого-то из гостей графини до молодого хозяина книжной лавки, где мы тайком прикупали слезоточивые романы мадам де Лафайет, которые потом читали вместе тайком, при свете свечей, ночами.
Потом, затушив свечи и накрывшись одеялами с головой, мы много разговаривали. И мечтали о будущем, когда, наконец, покинем дом графини де Жантильанж.
– Арлетт, я жду-не дождусь, когда выйду замуж, – мечтательно щебетала Софи. – У меня будет красивый и богатый муж, лучше всего граф. Ну, в худшем случае, барон или маркиз, у которого есть красивый особняк и положение в Версале. Я рожу ему сына, наследника титула и состояния. И, кто знает, может, стану еще фрейлиной самой королевы.
Что касается меня, то в отношении будущего супруга мои планы были весьма расплывчатыми. Я не настолько мечтательна и романтична, как моя кузина, поэтому для меня было важно только одно достоинство, которое непременно должно быть у будущего супруга: у него должен быть особняк с садом, где росли бы прекрасные цветы вперемешку с ядовитыми растениями (недаром свое третье имя я получила от отца в честь колдуньи Беатрис де Ирсон). Да, я мечтала заниматься своим садом, – словом, создавать свой личный Эдем, в котором образ Адама оставался настолько туманным, что ни его внешность, ни возраст, ни характер никак не соединялись в моей голове. Зато свой будущий сад я видела очень отчетливо!
– А я, когда выйду замуж, буду заниматься своим садом, – сказала я кузине, и та посмотрела на меня так, словно я брежу.
Однажды графиня позвала меня и сообщила, что получила письмо от моего брата Эжена, который просит разрешения нанести визит и встретиться со мной. Еще он писал о том, что за время пребывания в Версале получил ренту и стал достаточно обеспеченным человеком и теперь, наконец, сможет позаботиться о своей сестре.
– Что на это скажешь, Арлетт? – спросила старенькая графиня и не дожидаясь ответа продолжила, – Твой брат появился очень вовремя. Тебя уже давно пора вывести в свет, но я не могла найти поручителя из числа родни. А теперь сам Бог посылает тебе столь близкого и небедного родственника. Я отправила ему ответ, что буду ждать его во вторник к обеду.
Я с нетерпением ожидала появления своего брата в доме графини Жантильанж. Во вторник сидела, как на иголках, пытаясь представить нашу встречу. Софи тоже была в предвкушении.
Когда открылась дверь, и в комнату вошел Эжен, я не сразу поняла, что это мой брат. Передо мной стоял живой греческий бог, во всем своем великолепии, почему-то одетый, как французский дворянин. От его стройной мужественной фигуры просто веяло силой и животным магнетизмом, какие трудно было бы ожидать от изнеженных завсегдатаев версальских балов. Этот молодой мужчина производил впечатление человека, за плечами которого непростая история борьбы страстей и обстоятельств, из которых он вышел победителем.
Эжен был привлекателен настолько, что Софи стояла с открытым ртом и пялилась на него, забыв о приличиях. Не думаю, что я выглядела лучше, потому что в моей груди словно произошел взрыв двух столкнувшихся планет, и я стояла, оглушенная и засыпанная их обломками.
– Арлетт! – Эжен стремительно подошел и поцеловал мою руку. Его глаза светились радостью. Я смущенно улыбнулась и сделала реверанс. Он чуть отступил назад, рассматривая меня, и улыбнулся: «Какая же ты стала красавица!»
Потом он долго рассказывал о своей жизни и пояснил, почему не пришел ко мне раньше.
– Сестренка, я был настолько беден, что мог бы привести тебя только на конюшню… – удрученно говорил мой брат – Но не о такой доле для своей единственной сестры я мечтаю! Теперь, когда у меня достаточно денег и связей в Версале, думаю, что смогу устроить твое будущее.
За обедом графиня обратилась к Эжену с просьбой быть сопровождающим для меня, а заодно и Софи, на бал в Версале, который должен состояться через две недели. Там он должен был передать Софи под ответственность какого-то ее двоюродного дядюшки. А я… Я для Эжена с этого времени стала его любимой сестрой и семьей.
