Текст книги "Яд Версаля (СИ)"

Автор книги: Эрика Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 47. Этель. Рождение сына

Месяц шел за месяцем почти незаметно. Казалось, еще недавно был апрель, а уже и лето на исходе. Приближалось время родов – самого важного события в моей жизни. Тетушка Сова, моя милая Полин, не отходила от меня ни на шаг.

– Этель, детка, не иди так быстро! Не дай Боже споткнешься и упадешь!

– Дорогая моя, не стой долго у открытого окна: с лондонскими сквозняками шутки плохи.

– Этель, скушай яблочко или ягодки, это так полезно для малыша.

Я не тяготилась ее опекой: ведь я со своих детских лет не ощущала нежной материнской заботы. Как оказалось, мне, взрослой женщине, такая забота была крайне важна. Поэтому я воспринимала тревоги Полин де Кур с большой теплотой, и аккуратно несла свой большой живот, выверяя каждый шаг, отходила безропотно от окна, опустошала тарелку с ягодами, чтобы моя тетушка Сова не расстраивалась.

Доктор предполагал, что роды должны начаться примерно 31 августа, в мой день рождения. Но то ли он ошибся, то ли я была слишком подвижна, то ли мой малыш так спешил появиться на свет, все произошло на неделю раньше.

Роды начались неожиданно, во время наших вечерних посиделок с вязанием с миссис Гловер и миссис Мортимер. Я охая, отложила спицы в сторону и схватилась за поясницу. Женщины бросились ко мне. Я успела сказать только: «Скорее, нашего доктора!» Дороти осталась поддерживать меня, а Грейс побежала за посыльным.

Доктор жил в квартале от нас и быстро пришел на вызов. Рожала я довольно легко, учитывая, что плод был крупный, хотя, конечно, физическая боль неизбежна даже при самых идеальных родах. Я тужилась изо всех сил, держа Дороти за руку до синяков. И через час мои муки закончились под звонкий плач младенца.

– У вас сын, дорогая миссис де Сен-Дени! Прелестный мальчик! – услышала я радостный голос доктора. – Удивительно, что вы так быстро и легко разрешились от бремени, малыш довольно крупный.

«Потому что его отец высокий и статный» – подумала я, а вслух сказала, – «Покажите мне его, прошу вас!»

Ребенка уже обтерли и поднесли к моей груди. Он смешно вертел тоненькой шейкой и разевал рот в звонком плаче, как грачонок весной. По моим щекам сами собой потекли слезы. Я трогала его прозрачные пальчики, провела рукой по бархатной коже маленького личика… «Чудо мое, мой сын! И Эжена…» Даже в его чуть сморщенном от потуг личике угадывались черты де Ирсона. «Синие глаза, скорее всего, превратятся со временем в серые, как у Эжена… А ямочки, это чудесные ямочки в точности, как у его папы»… От этих мыслей я расплакалась: горькое счастье у меня получилось. И все же радость от появления родного комочка взяла верх! «Я родила самого красивого мальчика на свете!» – распирало меня от гордости и восторга.

И началась новая история моей жизни – как мамы. Я оказалась просто безумной матерью, которой всюду мерещились какие-то неприятности для ребенка. И когда я сказала тетушке Сове: «Полин, прошу вас, закройте окно, ребенку дует!», я поняла, что превращусь со временем в некое ее подобие и рассмеялась: «Так нельзя, он все-таки мальчик. Нельзя с ним все время сюсюкаться. Ну, хорошо, года два все-таки можно, он еще будет маленьким. А потом надо растить из него мужчину».

Муж, к моему удивлению, не проявлял особого восторга по поводу появления ребенка. Возможно, потому что у него уже рождались дети, и это для него не ново. Но больше всего меня тревожило то, что граф мог прохладно относиться к малышу, зная, что он – не его кровь. Он даже позволил мне самой выбрать ему имя.

Не скрою, мне очень хотелось назвать сыночка Эженом, чтобы у меня был повод каждый день по многу раз произносить вслух имя любимого мужчины и наслаждаться его звучанием. Но понимая, что муж этого не допустит, и наверняка не знает второго имени Эжена, предложила назвать сына Рене.

– Рене Франсуа Анри де Сен-Дени, – произнес граф, как будто пробуя это сочетание звуков на вкус. – Звучит достойно. Я согласен, дорогая.

А меня передернуло от фамилии де Сен-Дени. Хотелось кричать от такой несправедливости: ведь он де Ирсон! Но, увы… Закон не на моей стороне.

Время шло, мой малыш рос. Муж не слишком интересовался жизнью малыша и даже заявил, что пока он маленький, заниматься им будет мать. А вот годам к пяти за воспитание наследника граф возьмется сам. Меня расстраивали эти его планы, потому что я всем сердцем чувствовала его чужеродность по отношению к моему сыну. Но послушно соглашалась с этими условиями, радуясь, что хотя бы лет пять смогу воспитывать своего сыночка сама.

Когда Рене исполнился год, я получила тревожное письмо от Жюстин. Она сообщила, что мой отец тяжело болен и, по этой причине, серьезно запустил дела. Вероятно, винокурню в Провансе или дом в Париже придется продать за долги. Представить моего еще нестарого отца больным я никак не могла, да и не хотела. Но от правды жизни не укрыться, какие-то вещи остается смиренно принять.

Жюстин писала, что здоровье отца так плохо, что если не приведи Господь, случится самое страшное, ей с моими братьями придется уехать в деревню.

Глотая слезы, я с тяжелым сердцем написала отцу, что желаю ему скорейшего выздоровления, но прошу подумать о Жюстин и сыновьях. Им троим надлежит стать законными наследниками его имущества наряду, а, значит, отец должен обвенчаться с Жюстин, чтобы она была признана его законной женой.

Из следующего письма от Жюстин, я узнала, что мой отец обвенчался с ней. А через три месяца он умер.

Я слезно молила графа разрешить мне съездить в Париж на погребение своего родителя, но он был непреклонен и велел мне оставаться дома. Если до этого случая мое отношение к мужу колебалось от досады до раздражения, то теперь оно превратилось в ненависть.

Как я ни усмиряла себя, как ни боролась с этими мыслями, как ни уговаривала себя, что граф дает мне кров и пищу, мое отторжение его только росло.

Маленький Рене стал для меня светом в окошке. Я любовалась его первыми шагами, умилялась первым словам. Причем, первым его словом оказалось почему-то «папа», хотя графа он практически не видел. Тот не возился с ним, не тискал его и не угукал, да и вообще редко заходил в детскую. Поэтому трудно сказать, почему слово «папа» вылетело из его уст раньше «мамы». Неужели тоскует по настоящему отцу? Ну, нет, я отбрасывала эту мысль: он еще слишком мал. А сама, гладя его по светлым кудряшкам и заглядывая в серые глазки, поражалась и восхищалась той природной силой, которая породила столь сильное сходство между отцом и сыном! И, конечно, тосковала по Эжену, не рассчитывая увидеть его хоть когда-нибудь…

Глава 48. Рвутся нити (от автора)

Эжен сидел дома у камина, словно потеряв интерес к жизни вообще. Но на самом деле он вспоминал тех, кем дорожил. Нет, он не сердился на Арлетт ни за то, что она совершила заговор против него, ни за ее внезапное признание. Он просто не мог сердиться на нее. В его сознании она несмотря на то, что стала взрослой женщиной, все еще оставалась той трехлетней малышкой, которую он носил на закорках и которой обещал, что всегда будет рядом с ней. Обещал, но слово не сдержал. Не по своей воле, но тем не менее Эжен ощущал смутную вину за случившееся. Ведь Арлетт – его семья, его кровь, и он отвечает за ее благополучие. А он принес ей только страдания…

На Этель он перестал злиться. Не сразу, слишком большой костер обиды горел в его сердце. Сейчас от него остались одни головешки и все еще тлели. Она была ни в чем не виновата, но кто сильно любит, то сильно ненавидит и отойти от ставшей привычной эмоции не так просто. Но Эжен понимал, что придет пора – и от этих головешек только пепел разлетится, уносимый ветром времени.

Он смотрел на огонь и думал о двух дорогих его сердцу женщинах. Ни одна не осталась рядом с ним. Сестра стала монахиней, и он ее, скорее всего, никогда не увидит. «Может быть, моя милая сестренка молится за своего непутевого братца?» – с горечью подумал Эжен. – И дай Бог твоему сердцу, Арлетт, обрести покой теперь уже под защитой Иисуса. Он наверняка справится с этим лучше меня».

Этель живет в Англии с мужем и ребенком, которого он, вероятно, тоже никогда не узнает. Граф сделает все, чтобы они никогда не вернулись во Францию… «Счастлива ли она? Едва ли. Не верю, что она не вспоминает обо мне! Но что это меняет? Все равно рядом со мной нет тех, кого я люблю…»

Эжен ворошил кочергой угли в камине. «Был у меня настоящий друг, которому я доверял. Единственному во всем Версале… Так и тот предал меня ради того, чтобы обладать моей сестрой. Подло, мелко, низко!»

«Он единственный из тех, кто был мне дорог, и с кем я могу поговорить обо сем этом», – Эжен вскочил с кресла и крикнул, – Поль!»

– Слушаю, Ваша светлость! – верный Поль каждый раз вырастал словно из-под земли.

– Готовь карету! Едем в Версаль!

– Да, Ваша светлость. – склонил голову Поль и пошел к выходу.

Он терпеть не мог эти поездки в Версаль, потому что в последнее время они оканчивались не слишком хорошо. «Да если правду сказать, совсем нехорошо, черт возьми, – чертыхнулся Поль. – То пьяным хозяина насилу волок до кареты, то встревал между ним и таким же драчуном и получал в морду сам, то делался, прости, Господи, секундантом на очередной дуэли. И переживал каждый раз, живого домой повезу или мертвого. И что же хозяин на этот раз удумал?»

Эжен же, сидя у камина, не только угли разворошил, но и свою память, которая долго хранит обиды. Вот и вспыхнула с новой силой неприязнь к человеку, которого он считал своим другом. Он сидел в карете, мрачно глядя из-под нахмуренных бровей на знакомый пейзаж, деревья, верхушки которых кое-где тронуты осенней позолотой, и вдруг вспомнил: «Аааа, у него же скоро день рождения! Вот я его и поздравлю заранее!»

Герцог легко сбежал по ступеням навстречу Эжену и распростер руки.

– Эжен, дорогой друг! Рад бесконечно!

Раньше Эжену такое приветствие казалось располагающим, но сейчас раздражало. И только Филипп приблизился к нему, Эжен молча развернулся и ударил того в левую скулу. От души. Брови герцога взметнулись двумя надломленными посредине крыльями, голова дернулась назад… С его нижней губы тонкой струйкой стекала кровь на подбородок.

– Ты что?! – в синих глазах герцога заполыхали молнии, он схватил Эжена за грудки. – Ты совсем уже забыл, кто я?! – Филипп оттолкнул виконта и ударил его в ответ. Рассек ему бровь костяшками кулака.

– Как же помню, Монсеньор, брат короля… – Эжен тяжело дышал и мрачно смотрел на герцога исподлобья. – А еще тот, кто называл себя моим другом, даже был им, а потом предал меня, вонзив нож в спину. И все для того, чтобы трахнуть мою сестру!

Герцог стоял, опустив руки. Казалось, каждое слово Эжена било наотмашь.

– Эжен, я…

– Что ты? Посадишь меня в тюрьму, эту, как ее, куда дворян сажают? В Бастилию?! – Эжен зло усмехнулся.

– Дворян сажают в замок Иф, – тихо буркнул герцог Орлеанский. – Не собираюсь я тебя никуда сажать. Хоть ты и ведешь себя, словно сорвавшийся с цепи дикий зверь.

– А я не собираюсь с тобой политесы разводить и ножкой шаркать за содеянное тобой! – каждое слово Эжена было наполнено гневом, как переспелый плод соком. – Ты лишил меня дорогих мне людей ради очередной интрижки!

– Это не интрижка! – зло выкрикнул герцог. И уже тише добавил, – Я любил Арлетт… До сих пор люблю. Знаю, что без взаимности, но сердцу не прикажешь. Не поверишь, порой запираюсь в своем кабинете один, достаю из ящика письменного стола тот самый медальон с ее портретом и рассматриваю… Часами… Не ты один умеешь любить. Да, может, у меня это получилось бестолково, где-то подло… Но разве ты можешь сказать, что ты сам праведник передо мной?

Эжен устало прикрыл глаза, которые заломило от нестерпимой тоски так, что хотелось волком завыть. Почему, ну почему все происходит так нелепо?! Почему рвутся нити, которые, казалось, будут самими прочными и останутся такими навсегда?

Он слегка хлопнул по плечу оцепеневшего в раздумьях Филиппа и медленно побрел в направлении своей кареты.

Поль, завидя приближающегося хозяина, облегченно выдохнул и взялся за вожжи.

Глава 49. Этель. Ветер перемен

Шли годы. Моему сыну Рене, радости всей моей жизни, только что исполнилось уже пять лет. Мой муж, как и обещал, все это время не особенно докучал нам своим обществом и в вопросах воспитания полностью полагался на меня. Однако мне были даны четкие инструкции, которые я должна была выполнять беспрекословно.

«Рене – мой наследник, сын графа, – наставлял меня супруг, – поэтому он должен получить надлежащее воспитание и образование. Я предпочитаю, чтобы он воспитывался как английский джентльмен, потому что рассчитываю, что он укоренится в Англии. Поэтому он должен прекрасно знать культуру и традиции этой страны, а также вести принятый здесь образ жизни».

Он нанял для Рене гувернера и лучших педагогов, которые пытались моего озорного и шустрого мальчишку вышколить так, чтобы он ничем не отличался от сыновей лордов. Я не возражала (да и как я могла бы!), потому что хорошее образование и достойные манеры – это бесценный вклад в прекрасное будущее моего ребенка. Но в моей душе все сопротивлялось при мысли, что мы останемся здесь навсегда. Англия прекрасна, но моя тоска по Франции с каждым годом росла все сильнее.

Я пела сыну на ночь французские колыбельные, рассказывала ему о лавандовых полях Прованса, о доме его деда под Тулузой. Мой сынок в совершенстве владел английским, к тому же еще и самостоятельно изъявил желание изучать итальянский, но всегда с большим удовольствием говорил на родном языке. Каждый раз просил меня еще и еще рассказать о том, как я в детстве жила в монастыре, о своем умершем французском деде и о своих дядях Анри и Шарле, которых я и сама не видела уже много лет.

Жюстин писала мне, что парижский дом их был продан за долги, и она с ребятами перебралась в старое имение под Тулузой. Нельзя сказать, чтобы они жили богато, как прежде, но хватало на размеренную сельскую жизнь. Вместе с сыновьями-подростками она возделывала небольшой виноградник, из которого делали вино для продажи на ярмарках.

– Мама, а на ярмарках дети катаются на каруселях? – спрашивал меня Рене, который мало что видел, кроме учебы и строгого гувернера.

– Да, сынок, катаются. А еще они едят бублики и конфеты, – вспоминала я свои счастливые детские годы, проведенные в провинции.

– А на лошадках катаются? – в глазах моего ребенка горел неподдельный интерес.

Он очень сильно полюбил лошадей. Настолько сильно, что граф решил: пора его приучать к верховой езде. Мой мальчик, мое белокурое чудо, буквально расцветал, когда видел этих красивых животных. Когда я в первый раз увидела его в седле, в элегантном детском костюме и жокейской шапочке, грациозно сидящего в седле, слезы брызнули у меня из глаз. Наставник крепко держал за коня за поводья, а мой мальчуган, улыбаясь во весь рот, радостно кричал: «Мама, смотри, как я умею! Я молодец?»

С тех пор, как только Рене научился ходить, с каждым годом я обнаруживала все больше его сходства с Эженом. Те же светлые, чуть волнистые на концах локоны, те же светло-серые глаза, те же милые ямочки на щечках. Да и характер у него напоминал отцовский, такой же озорной, любознательный и веселый мальчик, только менее вспыльчивый: все-таки строгое английское воспитание давало свои плоды. Если он был чем-то недоволен, то просто сощуривал глаза и сжимал пухлые губы в жесткую полоску.

Его очевидное сходство с настоящим отцом, конечно, не укрылось от графа. И хотя он сам был инициатором появления его на свет подобным способом, его это явно не радовало. Он относился к Рене как к необходимому атрибуту в его жизни, но мальчик никогда не видел от графа проявлений отцовской любви.

– Мама, а почему папа все время на меня сердится?

Признаюсь, прямой вопрос сына заставил меня растеряться. Ведь, по сути, он был прав, но не могла же я объяснить все ребенку начистоту.

– Сынок, папа не сердится на тебя, что ты! Просто он очень занят на работе или плохо себя чувствует, – я не смогла выдумать что-то лучше, но такое объяснение должно было успокоить малыша.

– Это потому, что он уже старенький, да? У сына тети Дороти папа не такой старый, а у Джефри Гловера – такой же молодой, как ты. Почему так?

Мой сын смотрел на меня большими чистыми глазами, я даже слегка покраснела от необходимости изворачиваться.

– René, mon cher, папы бывают разные, молодые и не очень.

– Вот бы мой папа был молодым! – мечтательно произнес Рене. – Он бы со мной на лошадках покатался, купил бы мне конфет и бубликов на ярмарке. А еще мы с ним поплыли бы по Темзе на лодке!

«Да, с твоим настоящим папой, сынок, у тебя было бы достаточно приключений!» – при этой мысли я улыбнулась, и воспоминания об Эжене вновь опалили меня, словно мы расстались только вчера. Словно и не было этих лет, полных щемящей тоски по любви, оставленной там, в Париже, словно я лишь вчера закрыла за собой дверь особняка в Сен-Жермене…

Я не переставала любить Эжена. Может быть, даже в чем-то на чужбине начала его идеализировать, тем более все это время рядом со мной была его кровинка, так похожая на него… Не знаю, может быть.

За эти годы я потеряла многое. Меня разлучили с любовью всей моей жизни. Умер отец, которого мне даже не позволили похоронить. Несколько лет назад уехала во Францию старенькая тетушка Сова и через год тоже отправилась в мир иной. Все, что держало меня в жизни, – это мой сын и любовь к Эжену. Увижу ли я его когда-нибудь вновь?

Однажды, как обычно, я занималась растениями в небольшом саду на заднем дворе. Да, я пристрастилась к этому занятию, в основном потому, чтобы было еще о чем, кроме детской, поговорить с моими английскими приятельницами. Ко мне подошла взволнованная горничная с испуганными круглыми глазами и сообщила, что скоропостижно умер мой муж. Доктор, который осмотрел его, сказал, что причиной смерти стал апоплексический удар.

Я никогда не любила мужа, в ранней юности он доставил мне немало горя, стыда и боли, но я не могла не испытывать благодарности к этому пусть суровому и неласковому человеку, который как умел, заботился обо мне и сыне.

Я не думала, что поеду на родину при подобных обстоятельствах: с маленьким сыном на руках и гробом супруга. Рене стоял на палубе корабля, прижавшись ко мне. Это была первая потеря в его пятилетней жизни. Его губы были крепко сжаты, а глаза сухи. «Мой маленький джентльмен», – с нежностью думала я про себя и гладила его золотистые кудряшки. – «Как хорошо, что ты у меня есть». Мы стояли рядом и слушали крикливых чаек за бортом.

Наш корабль плыл, сквозь густой, почти белый туман, раскачиваясь на угрюмых серых волнах, через Ла-Манш. Ветер перемен гнал нас во Францию…

******

(от автора)

А в это время из порта Марселя отправлялось торговое судно «Святая Тереза». Через Средиземное море в Левант – за восточными товарами, на которые в последние годы стала так падка версальская знать. На палубе со шваброй в руках стоял рослый матрос, из-под берета которого виднелись светлые волосы, собранные в хвост, чтобы не мешали уборке. Он на минуту задумался, провожая глазами замок Иф, в котором ему довелось провести последних два года за убийство на дуэли барона де Шато-Рено. Матрос в последний раз проводил замок глазами и быстро принялся драить палубу.

Глава 50. Дыхание странствий (от автора)

Эжен проводил прощальным взглядом замок Иф, этот последний кусочек Франции, с иронией отметив про себя, что и он был немилосерден к нему, как и сама Франция. Он неделю тому назад вышел из заключения, в котором провел два года, наслаждаясь из окна своей камеры на втором этаже великолепным видом лазурного моря и береговой линией Марселя, которая находилась на расстоянии чуть более одного лье от крепости. От яркой картины, когда солнце заливало светом все вокруг, порой даже резало глаза. Зато зимой пейзаж был скучноват: взору было не за что зацепиться.

Как же Эжен попал в тюрьму? Если бы ему задали этот вопрос он бы ответил без обиняков: «По собственной дурости!» Из-за предательства Этель, подстроенного сестрой и другом-герцогом, он был зол и взрывался, как порох, по малейшему поводу. Более того, он искал его, этот повод, чтобы обнажить шпагу. На его счету была уже дюжина дуэлей, правда, без смертельного исхода. Что-то останавливало его в его злости, может быть, подсознательное понимание того, что соперник не виноват, и удерживало Эжена на краю.

И все же он сорвался. Он написал обидную и хлесткую эпиграмму на баронессу де Шато-Рено, которая распускала в салоне непотребные слухи о нем. И ее муж вызвал Эжена на дуэль вместо того, чтоб укоротить чересчур длинный язык своей жены. Эжен, конечно же, не забыл предыдущую дуэль с бароном, и спущенный с цепи зверь мести жаждал крови. В этот раз они сражались при пасмурной погоде, и барона не мог спасти солнечный блик на гарде, как в прошлый раз. Эжен, наконец, нашел жертву, к которой не испытывал ни малейшей симпатии и без сожаления, даже с восторженным чувством удовлетворения вонзил свою шпагу в сердце вспыльчивого рогоносца.

Проблема была лишь в том, что в последние годы Людовик начал не на шутку преследовать дуэлянтов, а барон как на грех не то, чтобы вывал Эжена на дуэль, а набросился на него в довольно людном месте Версальского парка, на глазах у двух дюжин праздных зевак. Рассуждать в таких условиях о королевских запретах было не с руки. Зато рука знала свое дело!

Среди зевак нашелся, как водится, доносчик, и вскоре Эжен предстал перед судом. Герцог старался каким-то образом помочь ему избежать наказания, но слишком уж много свидетелей набралось, среди которых оказались и те, кто был рад свести счеты с «версальским распутником». Но герцогу удалось добиться для Эжена, по крайней мере, небольшого срока, лично засвидетельствовав, что барон де Шато-Рено «давно испытывал неприязнь к виконту де Ирсону и старался всячески оскорбить его».

Суд принял во внимание свидетельство Монсеньора, поэтому Эжен получил щадящее наказание – всего два года заключения в замке Иф. И, конечно, герцог же оплачивал большую просторную камеру с камином и видом на море, чтобы Эжен мог согреваться в холодный сезон и слушать визгливых чаек летом, глядя на море до рези в глазах.

Провожая взглядом парусники и торговые корабли, плывущие мимо острова, Эжен пытался представить, какие товары они везут и куда. Вскоре он стал узнавать их издали. С самого утра на море начиналось движение. Сначала с побережья высыпали маленькие утлые рыбацкие суденышки, на которых рыболовы добывали нехитрый улов для местных рынков. Затем из порта выходили одна за другой фелюки с товаром, сверкая треугольными мачтами на солнце. За ними– галеры. Им навстречу двигались в сторону порта на разгрузку трехмачтовые галеоны – суда посерьезнее. Эжену приглянулся тот, который носил гордое название «Святая Тереза». Судя по расцветке мачты, он принадлежал кому-то из марсельских купцов.

Эжен представлял себя на борту этого судна, воочию ощущал вкус соленой морской воды на губах и слышал, как скрипит мачта, и бьется ветер в натянутые паруса. «Вот бы сесть на такой корабль да уплыть далеко-далеко. Куда-нибудь к берегам Африки, например, в Алжир или Тунис…» – мечтал наш сиделец. Постепенно эти мысли стали вытеснять из его памяти воспоминания о Париже, Версале и даже Сен-Жермене…

А, действительно, что его держало бы в поместье? Сестра живет в монастыре, говорят, уже в помощницы аббатисы выбилась. Эжена это ничуть не удивило, с ее-то характером вряд ли это составило труда. Женой после отъезда Этель в Англию Эжен не обзавелся, конюшня опустела, как и сам особняк. Только верный Поль живет там да присматривает за хозяйским добром. Изредка он присылал Эжену записочки с отчетом и вестями о своей жизни (он исправно вел какое-никакое, но хозяйство поместья, которое давало небольшую прибыль). Женился и испросил позволения привести жену жить в господский дом. Эжен разрешил: ему не жалко, пусть хоть кто-то будет там счастлив. У пары уже и ребенок родился.

Эжен никогда не думал, что когда-нибудь будет завидовать своему слуге…

«Удивительно, – размышлял Эжен, стоя у окна и вдыхая легкий бриз с моря, – я приобрел этот дом, чтобы быть счастливым там, мечтал о жизни с Этель и ребенком, а в результате счастливым там стал мой слуга… Это его жена хлопочет по хозяйству в особняке, а не моя, это его сын, а не мой, бегает босиком по залам и считает этот особняк родным…»

Сын… А ведь его сын живет со своей матерью в Лондоне. Тоже, наверное, бегает по саду босиком, говорит по-аглицки, а ходит за ним какой-нибудь смуглый бородач-сикх в тюрбане. «И сын знать ничего не знает обо мне», – грустно констатировал Эжен.

Выйдя из тюрьмы, Эжен написал прощальное письмо Полю, в котором сообщил, что пока не планирует возвращаться в Сен-Жермен, а наймется простым матросом на торговое судно «Святая Тереза». «Буду возить ямайский ром и сахар из дальних стран во Францию, – писал он Полю. – Когда вернусь и вернусь ли вообще – не знаю. Вышли мне денег, чтобы хватило на первое время».

Капитан Жак Фонтю, добродушный курносый бородач с неожиданно яркими голубыми глазами на прожаренном солнцем круглом лице, удивился желанию явно высокородного господина наняться простым матросом. Но будучи человеком, не сующим нос в чужие дела, не стал задавать лишних вопросов, чему также поспособствовала и некоторая сумма серебром. «Может, полукровка какой от аристократа, обрюхатившего дочку рыбака, – поразмыслил он, попыхивая трубкой и разглядывая нового матроса, лихо драившего палубу. – А то откуда бы при благородной внешности да такая тяга к простому труду? Точно, мамаша-простушка нагуляла». И удовлетворенно хмыкнув от своей догадки, устремил взгляд вперед, в даль залива, который покидала «Святая Тереза». А только что нанятый матрос Эжен Ирсон (безо всяких званий и титулов) тоже смотрел в море, только не вперед, а назад, провожая глазами последний кусочек Франции – замок Иф.