Текст книги "Яд Версаля (СИ)"
Автор книги: Эрика Грин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Эрика Грин, Silver Wolf
Яд Версаля
Глава 1. Этель. Детство
Fuyez Versailles, ma chère enfant! (перевод с франц. – Беги из Версаля, мое дорогое дитя!)
До семи лет я жила в доме своего отца, Фабьена Лебона, который происходил из довольно простой семьи родом из Прованса, разбогатевшей в свое время на виноторговле. Мой дед Франсуа оказался крайне ловким и удачливым малым, который, заработав приличное состояние, купил своему сыну хороший дом и должность в Париже. Дед, до самой смерти живший в захолустье, мечтал, что когда-нибудь его сын «выбьется в дворяне».
Первое время отца еще интересовали провансальские дела, но потом, как водится в Париже, он завел местного приказчика, которому и доверил их ведение. Несмотря на красивый особняк с садом за кованой решеткой в центре города и статус уважаемого члена общества, отец всегда был недоволен своим положением. Он постоянно желчно комментировал поведение «дворянских выскочек», которым отчаянно завидовал.
– Напридумывали должностей с высоким жалованием для бездарей! – ворчал он, садясь завтракать в роскошном халате из лионского шелка. – Один подает королю чулки, другой – башмаки – и вот они уже столпы общества с огромной мошной. Как же – дворяне!
Отец весьма болезненно относился к тому факту, что был обычным буржуа, в чьих жилах не текло ни капли аристократической крови. Конечно, он слышал о том, что немало богачей «из простых лягушек» прикупили себе дворянство, но природная гордыня не позволяла ему опуститься до таких «низких средств». Однако он с превеликим удовольствием предавался тому образу жизни, который могли позволить себе богатые аристократы, подчеркивая тем самым, какая огромная пропасть отделяет его от бедноты из третьего сословия. Он даже приобрел себе загородное имение, заложенное неким обедневшим аристократом, который не смог внести за него кредит.
Этот дом, белевший в глубине тенистого парка с темными аллеями, издали неизменно поражал всех своей целомудренной прелестью. Но выбравшись из кареты и подойдя поближе, гости невольно отмечали, что старинное здание из серого камня, несомненно, нуждалось в уходе: проглядывавшие кое-где на стенах щербины и выбоины безмолвно свидетельствовали о том, что у бывшего владельца поместья, увы, на счету был каждый сантим.
Но моего отца не слишком интересовала его ухоженность, поскольку наша семья бывала там преимущественно летом. Будучи человеком широкой души, а попросту – жуиром и мотом, отец часто проводил дни в забавах на псарне или фехтуя с многочисленными приятелями. Заботы по выбиванию налоговых повинностей с крестьян легли на мою матушку Изабеллу, оставив на ее бледном лице печать усталой обреченности. На ее же хрупких плечах лежала обязанность следить за тем, чтобы наш парижский дом блистал. И он блистал!
Новомодные шторы из лионского шелка, огромные венецианские зеркала в золоченых ажурных рамах, бесчисленные фарфоровые статуэтки (особенно мне нравилась пастушка, стоявшая на камине) и гобелены, китайские лаковые шкатулки, столовое золото и серебро (которое гораздо позже на военные нужды конфискуют солдаты Короля-Солнце) и много чего еще. Бесшумной тенью матушка скользила по огромному дому, хлопоча по хозяйству, приглядывая за слугами и время от времени тихо произнося корсиканские ругательства, доставшиеся ей в наследство от моей бабушки. Между делом матушка производила на свет божий многочисленных детей, из которых выжила одна я.
Мама была католичкой, как и мой отец, но в отличие от него она твердо придерживалась правил религиозной жизни. Мы с ней изучали Библию, а также она дала мне начальные знания арифметики, чтения, письма и латыни. Учиться я любила. Гораздо меньше мне нравилось рукоделие, но мама говорила, что каждая девочка должна это уметь, чтобы потом стать добродетельной женой и хорошей хозяйкой. Но у меня никогда узор или шов не получался так же ровно и красиво, как у матушки: где-нибудь, да выбьется петелька или поползет строчка криво. Мама никогда не ругалась. Она смеялась, гладила меня по густым темным волосам и успокаивала: «Зато ты, доченька, самая красивая. Когда вырастешь, то выйдешь замуж за прекрасного графа».
– А он захочет на мне жениться?
– Конечно, на такой-то красоте! Вон какие у нас красивые глазки!
Несмотря на то, что отец уделял мне мало внимания, я любила его. В его доме я росла вольно и свободно. Больше всего мне нравилось проводить вечера в библиотеке со своими бумажными друзьями в пыльных кожаных переплетах, которые многое поведали моему пытливому детскому уму. Заботясь о моем обучении, отец отдал меня, семилетнюю, в женский монастырь, где я быстро заскучала и почувствовала себя диким шиповником, нахально нарушающим строгую геометрию безупречного розового цветника.
Я знала гораздо больше того, что предлагали девочкам для изучения сестры из конгрегации, часто задавала по наивности вопросы, которые окрестили «каверзными». Когда я спросила «Зачем Господь создавал людей два раза, они в первый раз не получились что ли?», меня посадили на хлеб и воду на три дня в отдельную келью с дощатой лежанкой и узкой прорезью для света.
Так я продержалась целых пять лет. Родителям навещать девочек в монастырской школе запрещалось, но деньги – самые лучшие ключи от всех дверей. Чаще меня навещала моя добрая мать, а когда изредка я видела отца, то всякий раз просилась домой. Но отец был непреклонен, потому что считал, что монастырское обучение– это хороший капитал к приданому для девушки, чтобы она могла сделать выгодную партию.
Мне исполнилось уже двенадцать. Однажды теплым весенним днем, когда птицы весело чирикали, поклевывая хлебные крошки у моего распахнутого окна, меня вызвала к себе аббатисса Клотильда. К тому времени обо мне уже сложилось мнение как о своенравном и перечливом ребенке, от отчисления из школы которого удерживают только хорошие деньги, которые отец платил за мое содержание и обучение, и его вливания в монастырскую казну. Я шла через галерею монастыря, залитую солнечным светом и молилась.
Аббатиса выглядела не строгой, скорее, печальной. Я облегченно вздохнула. Но тут она посмотрев мне прямо в глаза, участливо произнесла:
– Этель, дитя мое. За тобой приехал отец. Твоя мама умерла.
Глава 2. Эжен Рене Арман де Ирсон. Детство
Детство я провел в провинции Лангедок-Руссильон, недалеко от Тулузы. Не склонные к любознательности умы тотчас бы решили, что мне повезло родиться в благословенном Богом южном краю, где пышнотелые селянки круглый год собирают виноград, утирая шейными платками бусины катящегося со лба пота. И по-своему будут правы. Но в равнине предгорья, где мы жили, всегда было ветрено и часто прохладно. До сих пор помню наш старый дом, продуваемый зимой холодными ветрами и давно не знавший ремонта. А, может, его и не было от самой его постройки. Порой дуло так, что ставни ходили ходуном. Поэтому их зимой никогда не открывали и крайне редко проветривали дом.
Отец мой, Николя де Ирсон, происходил от рано обедневшей ветви дворянского рода из Нормандии, где, как известно, еще в древности осели выходцы из Скандинавии. Он и выглядел как истинный северянин: крупный, с пышными волосами цвета спелой пшеницы и серыми глазами. Он выделялся на фоне местных смугловатых жителей, как подсолнух, непонятно как выросший среди дикого поля.
Я унаследовал его внешность, поэтому моя мать всегда замечала мою золотистую голову среди местной темноволосой ребятни, к моему вящему неудовольствию, и зазывала меня домой в самый разгар детских игр.
В отличие от отца мать моя, Инесс, урожденная Фабрю, была южанкой, и, говорят, не без примеси родовитой каталонской крови. Впрочем, о ней было достоверно известно лишь то, что ее мать, моя бабушка, очевидно, горячая штучка, сбежала из дома с каким-то немецким священником и рано умерла от горячки, успев отдать маленькую дочь на воспитание своим родителям.
Мать была истой католичкой и рано приобщила меня к вере. Вечерами, кутаясь в теплую шаль, она сажала меня рядом с собой и читала вслух Библию, время от времени строго поглядывая на отца, похрапывающего в кресле после изрядной порции горячительного.
Выпить отец любил. А напившись любил говорить о своих славных предках, среди которых поминал и заживо сожженную придворную даму и чернокнижницу Беатрис де Ирсон, родством с которой чрезвычайно гордился. На что уязвленная мать, которая старалась не вспоминать лишний раз о своем происхождении, попрекала его тем, что он, такой родовитый баронет, уехал из Нормандии в Лангедок «без штанов», ибо имение досталось его старшему брату, и Николя сумел хоть как-то приподняться в жизни лишь благодаря ее родне.
И это было недалеко от истины. От маминого дедушки он принял фамильное дело – разведение лошадей и мулов. Нельзя сказать, чтобы это было очень прибыльное занятие, скорее, оно позволяло лишь набирать долги и едва сводить концы с концами. Сколько я себя помню, в нашем доме лошади всегда были главной заботой, и все, что отец выручал на их продаже, шло опять же на лошадей. Можно сказать, что они жили гораздо лучше, чем мы сами.
Но я всегда очень любил этих красивых животных, любовался их первобытной, совершенной статью. Утром, как только просыпался, я бежал на конюшню, чтобы скормить кусочек хлеба одному из своих любимчиков, вороному жеребцу Буяну. Я часто вспоминаю эти минуты: туман, тянущийся с гор, сырой пронизывающий ветер оттуда же, колючие губы Буяна, хватающие хлеб с моей руки, его шершавый влажный язык и вездесущий запах конского навоза… Тогда мне казалось, что не губы коня касались моей ладони, а птица счастья садилась на нее.
Конечно же, мне очень хотелось не только ухаживать за лошадями, но и стать настоящим наездником. Однажды я, семилетний, с трудом вскарабкался на Буяна и должно быть неловко задел его своими старыми изношенными ботинками. Конь взбрыкнул – я и полетел с него кубарем, сильно ударившись о землю. Я потом долго хромал, и мне велели строго-настрого забыть о катании на коне. «Не для того я каждый день ломаюсь на конюшне, чтобы некому было передать мое дело!», – кричал отец, дыша мне в лицо винными парами.
Отца можно было понять: в семье я был третьим ребенком из четверых детей и единственным мальчиком. Наследник дела и титула. Двух старших сестер я не помню: они были значительно старше. После меня родители на излете своих страстей родили сестренку, которая была моложе на пять лет.
Арлетт, эта маленькая копия нашей матери со своими круглыми карими глазами и медными кудряшками, постоянно ходила за мной, как хвостик, семеня на пухленьких ножках. Поэтому она часто держалась за край моей одежды. Но я будучи ребенком резвым и непоседливым, часто забывал об этом и порывался куда-то бежать. Арлетт, потеряв спасительную опору, выскользнувшую из ее маленьких ладошек, падала на попу, обиженно поджимала губенки, и слезы беззвучно катились по ее круглым щекам. Она никогда не ревела в голос, как другие малыши. Но выглядела настолько удивленно-обиженной, что хотелось побыстрее загладить свою вину.
Она всегда находилась рядом со мной, словно тень. В холодные осенние ночи я согревал ее ладошки, и она быстро засыпала, прижимаясь ко мне и обвив мою шею ручонками. Я любил сестренку и никому не позволил бы причинить ей зла. Матушка, видя нашу горячую дружбу, приговаривала: «Вот не станет нас с отцом, не бросай сестру, Эжен».
Когда к нам домой приходил местный настоятель, отец Себастьен, чтобы учить меня всевозможным наукам, которые знал сам, сестренка всегда сидела рядом и внимательно слушала, открыв рот. Хотя что она понимала в свои три года! Мне же хотелось вместо этих уроков сбежать куда-нибудь на реку – искупаться или посидеть с удочкой на берегу. Порой я так и делал.
Мать строго наказывала за эти проделки, потому что намеревалась дать мне хорошее образование. Видя, что от домашнего обучения мало проку, она отказывала семье во многом, экономила, на чем только можно, но скопила-таки достаточно денег, чтобы определить меня в монастырскую школу в аббатстве Святой Марии в Лаграсе. И было мне в ту пору восемь лет.
Когда отец увозил меня из дома, я с грустью смотрел на дорогу, на которой остались стоять мать и сестренка. Арлетт вдруг побежала за повозкой с отчаянным криком, падая, плача и шепелявя: «Эзен, Эзен, не уеззяй!». У меня закипели слезы, я закусил губу, чтобы не расплакаться. Так в памяти и осталась моя маленькая сестренка, бегущая за мной босиком по пыльной проселочной дороге. Начиналась другая жизнь вдали от дома.
Глава 3. Этель. Первая любовь
После того, как похоронили маму, я на коленях умоляла отца не отправлять меня назад в монастырскую школу. Отец прикинул, что если он наймет мне учителей для уроков на дому, то расходов будет меньше. К тому же обучение на дому становилось модным у знати, а отец всячески старался ей подражать.
«На этих монашек не напастись, их там чертова прорва (прости меня, Господи!). Хорошо, детка, оставайся дома!» Я с радостным визгом бросилась отцу на шею, он только ласково улыбнулся и погладил меня по голове.
Отец был, кажется, тоже рад: ему в голову пришла странная идея – обучить меня фехтованию, раз уж Господь не дал наследника-мальчика, и обрести в моем лице постоянного партнера по играм со шпагой. Впоследствии он не раз говорил мне, что будь я мальчишкой, из меня получился бы «превосходный дуэлянт».
Но больше фехтования меня тянуло в прохладу библиотеки. Хозяйственными делами меня не обременяли, да и в доме появилась Жюстин, румяная, крепкая молодая женщина из провинции, которая после смерти матери поселилась в нашем доме на правах экономки. И, возможно, не только: судя, по пылким взглядам, которыми они с моим отцом обменивались. Отец был еще молод, ему не было и сорока. К тому же он был красив той мужской брутальностью, которая не дает женщине опомнится и берет ее в плен с первого взгляда. Но я еще не интересовалась такими подробностями из жизни взрослых.
Шли годы. Мне исполнилось шестнадцать, когда у меня сменился учитель французского языка. Однажды в мою комнату вместо пожилого, вечно трубящего в кружевной носовой платок мсье Дюшена, который, действительно, походил на старый, кряжистый дуб (le chêne – дуб), вошел Он. Отец представил его:
– Этель, ma chérie, это твой новый учитель французского, мсье Эдриен Жантиль. Он научит тебя изъясняться изысканно и утонченно, как это делают при дворе Его Величества!
Мсье Жантилю было около тридцати. Большие карие глаза на худом некрасивом лице смотрели на меня строго. А дальше непонятно, что произошло. Просто он улыбнулся, его лицо преобразилось и показалось мне самым красивым на свете, когда он сказал приятным баритоном: «Добрый день, милая мадемуазель!»
Я поздоровалась дрожащим голосом и присела в реверансе, не поднимая на него глаз. Хорошо, что отец вышел из комнаты, потому что он непременно увидел бы, что его дочь покраснела до корней волос. Впрочем, я надеялась, что мсье Жантиль этого не заметил, потому что природа наградила меня свежим румянцем и смугловатой кожей от моих корсиканских предков.
Я почему-то влюбилась в этого худощавого молодого мужчину, который был чуть ли не вдвое старше меня. Что меня в нем привлекло, я по сию пору до конца не понимаю. Может быть, действительно, искренняя улыбка, которая неожиданно освещала его лицо, поражая необъяснимым переходом из невзрачности в миловидность. Я сидела на его уроках, млея даже просто от звуков его бархатного голоса, который ласкал, словно плюш.
А однажды я уронила карандаш на пол. Мсье Жантиль быстро нагнулся, поднял и протянул его мне. Наши пальцы случайно соприкоснулись на мгновение, и мое сердце замерев, затем упало куда-то в район живота.
Ночью я металась в постели, заснуть никак не получалось. Я вспоминала этот сладкий момент и карие с искорками коньячного цвета глаза учителя. Губы непроизвольно шептали «Эдриен», и я засыпала под звуки собственного голоса с милым именем на устах.
Чувство, зародившееся в юной душе, настойчиво требовало выхода. И однажды поддавшись эмоциональному порыву, я подложила мсье Жантилю в тетрадь листок бумаги, где написала Je vous aime, Monsieur Enseignant («Я люблю вас, господин учитель»). О чем я, конечно, пожалела сразу же, как Эдриен ушел после урока, унося свои тетрадки и листок с моим признанием.
Когда он пришел на урок в другой раз, я не смела поднять на него глаза, рассматривала его, только когда он отворачивался к окну, за которым шла обычная жизнь, полная парижской суеты. Я сидела, как на иголках, не ведая, что меня ждет. Наконец, урок закончился. Мсье Жантиль деловито собрал свои тетради и книги, попрощался, но у самой двери остановился, повернулся ко мне и сказал своим обволакивающим баритоном: «Мадемуазель Этель, давайте будем считать, что я ничего не читал». Я, мало что соображавшая и покрасневшая, как рак, молча кивнула. Он, улыбнувшись, ушел. Больше я его не видела.
Отец объяснил, что у мсье Жантиля образовались срочные дела в провинции, вроде бы у него там беременная жена приболела, и он срочно поехал к ней. Я почему-то сразу поняла, что эта причина была придумана для моего отца, чтобы как можно деликатнее отказаться от выгодного места. Из-за меня… Ему, взрослому человеку, конечно, ни к чему были проблемы с дочкой своего работодателя, и он решил от греха подальше уйти. Если бы кто знал, как мне было стыдно! Я проплакала всю ночь, коря себя за несдержанность. Я своим нелепым признанием лишила человека работы и средств к существованию.
Мучаясь от чувства вины, я стала уговаривать отца прислать господину Жантилю подарки к Рождеству.
– Этель, дитя мое, – удивленно поднял брови отец. – Я и так очень хорошо заплатил господину учителю.
– Но, папа, – когда надо, я могла быть очень настойчивой, – мы же с тобой добрые католики, мы всегда раздаем рождественские подарки родным и знакомым. А господин Жантиль был очень добр ко мне и благодаря ему моя речь стала значительно более изысканной. Думаю, матушка, будь она жива, непременно включила бы его и его семью в наш рождественский список.
– Ты, права, мое сокровище, – отец чуть не всплакнул. После смерти мамы он стал весьма сентиментален. – Любые подарки – это сущие пустяки по сравнению со спасением души.
В результате я уговорила отца отослать мсье Жантилю и его семье в провинцию золотую табакерку с финифтью для него самого и китайский черепаховый гребень для волос, украшенный нефритовыми камешками по краям, для его жены. Я рассудила здраво, что если у семейства Эдриена наступит черный день, он сможет выгодно продать табакерку.
Хотя бы таким способом я попыталась загладить свою вину перед этим человеком.
А еще меня грызла мысль, что мсье Жантиль совсем не обратил на меня внимание, потому что я просто глупая дурнушка. Этот неудачный сердечный опыт лишил меня уверенности в том, что когда-нибудь меня полюбит прекрасный граф, про которого говорила в детстве мама. Какой граф посмотрит на дурочку, от которой сбежал обыкновенный учитель?
Я изучала в зеркале свое отражение и была им недовольна. Папа, не подозревая о моей мнительности, воспринимал это за обычное поведение взрослеющей дочери и покупал мне бесконечные модные наряды, чтобы я не просто так стояла у зеркала, а красовалась, как настоящая щеголиха из версальского салона.
Я терпеть не могла все эти примерки, но не хотела огорчать отца. Папа разглядывал меня в новом наряде и с довольной улыбкой, в которой читалась отцовская гордость, приговаривал: «Вся в мать, такая же красавица!». А я горько усмехалась про себя и считала, что для отца, как для любого родителя, его дитя, конечно, прекраснее всего на свете. Но не для всех.
Глава 4. Эжен Рене Арман де Ирсон. В монастыре
В деревушке Лаграс, куда привез меня отец, нас встретил высокий худой монах-бенедиктинец, который назвался братом Мартином. Капюшон, надвинутый на лоб, не давал рассмотреть его лицо, разве что черные глаза, сверкавшие из-под кустистых сросшихся бровей, которые показались мне строгими.
Отец с чувством благословил меня, перекрестив: «Эжен, будь послушным мальчиком, хорошо учись, слушайся наставников и блюди честь рода!» И крепко обнял на прощание. У меня появились было предательские слезы, но я сдержался.
Как только отец сел на повозку и отправился в обратный путь, монах повел меня пешком по высокому Ослиному мосту над мелководной речушкой Орбье, который соединял деревню с аббатством святой Марии.
Брат Мартин был молчалив, и я предпочел не задавать лишних вопросов, хотя мне ужасно хотелось узнать, почему мост назвали Ослиным. Но когда мы вошли через ворота во внутренний двор монастыря, я уже забыл об этом, потому что взору открылась великолепная каменная галерея с колоннами и величественными арками по всему периметру строения.
Во дворе были разбиты огород с растущими там овощами и красивый цветник. Кое-где были видны иноки в рясах с выбритыми затылками, ухаживающие за этим великолепием. Всюду царили чистота и абсолютный порядок. Такой, что у меня даже заломило зубы и захотелось внести хоть какой-нибудь кавардак в эту идеальность.
Монах привел меня в общежитие-дормиторий, где жили такие же, как я, мальчики из благородных семейств, отданных на обучение в школу при монастыре. Все примерно одного со мной возраста, такие же вихрастые и похожие на встрепанных воробьев. Ко мне сразу же подошел мальчишка чуть постарше, смуглый, с черными, как маслины, глазами.
– Привет, я – Этьен! А тебя, белоголовый, как зовут и откуда ты?
Как оказалось, Этьена богатый папаша отправил сюда за несносный характер. Поэтому мы с ним довольно быстро подружились.
При входе в дормиторий над дверью висела надпись «Ora et labora» – «Молись и работай», но, надо признать, нас в меру заставляли делать первое и не слишком утомляли вторым. Все-таки наши родители платили не за то, чтобы из наследников семейств сделали настоящих бенедектинцев-«воинов Господа», а за обучение наукам и искусствам.
С точными науками, особенно с математикой, у меня не заладилось, цифры с их углами и закорючками я воспринимал как отряд хорошо вооруженных пиками и щитами врагов, которые ощетинились ими против меня.
На уроках арифметики я ерзал на стуле и занимался всякой ерундой, чем испытывал ангельское терпение наставника. За это не раз я был посажен в келью на хлеб и воду, и уже успел изучить все зазубринки на каменном ложе и расковырять там палочкой несколько небольших выбоин.
Мы с Этьеном, который попадал в эту келью чаще меня, даже выработали целую систему знаков, которые оставляли при каждом очередном наказании сбоку каменного ложа. Особенную гордость у Этьена вызывал собственноручно выцарапанный скабрезный рисунок мужского члена. Не стану скрывать, я очень хохотал, увидев его впервые. К гуманитарным же предметам у меня обнаружился и интерес, и явный талант. Особенно отлично шли дела в риторике и пении.
Брат Мартин решил, что с моим «медовым», как он выразился, голосом мне надлежит петь в нашем монастырском хоре наряду со взрослыми иноками. Сколько псалмов я перепел за годы учебы – не пересчитать! Мне нравилось петь и, солируя, я ощущал тщеславное удовольствие.
Шли годы, я взрослел. Когда мне было уже лет четырнадцать, я начал ощущать все признаки подросткового беспокойства, когда природа начинает довлеть над будущим мужчиной. Иногда брат Мартин брал с собой меня и Этьена в деревню, чтобы закупить провизию на ярмарке. Там я постоянно ловил на себе смущавшие меня взгляды местных говорливых крестьянок и их улыбчивых румяных дочек.
– Эй, паренек, не тяжело ли в монахах ходить такому красавчику? – хохотала спелая молочница, и ее большие груди колыхались от смеха, вызывая с моей стороны острый интерес, заставляющий тяжелеть пах.
Я краснел, а молочница, как ни в чем ни бывало, продолжала дразнить меня, невзирая на грозные взгляды брата Мартина, который не мог окоротить бесстыдницу словесно, ибо дал обет молчания.
Для общения с нами бенедиктинец во время обета пользовался целой системой знаков, но посторонние их не знали. Поэтому приходилось помогать брату Мартину сбивать цену у торговцев. Надо сказать, что у меня это хорошо получалось: я всегда был очень хозяйственным и практичным.
Этьен, шустрый и пронырливый, всегда успевал перекинуться парой фраз с какой-нибудь деревенской красоткой, пока я, как дурак, держал за поводья мула с поклажей, куда брат Мартин перекладывал снедь.
Этьен же был так ловок, что успевал не только флиртовать, но и добывал иногда что-то запрещенное: деньги у него водились, ведь его папаша был каким-то важным чиновником в Тулузе.
Однажды Этьен отозвал меня в укромный уголок и показал потрепанную бумажную колоду, которую он достал откуда-то из стены, вынув оттуда кирпич.
– Смотри, Эжен, что я тайком купил на рынке, пока вы с братом Мартином торговались с мясником! – заговорщицки подмигнул шалопай. Это были игральные карты, да не обычные, а с картинками, на которых с обратной стороны изображены нагие женщины в соблазнительных позах.
– Да ты что, с ума сошел?! – возмутился я, пряча острый интерес. – Убери с глаз долой, пока брат Мартин не застукал! Будешь неделю сидеть в келье! Да, пожалуй, и мне достанется.
– Не застукает, у меня тайник есть, – хохотнул Этьен. – Видишь, какие красотки? Знаешь, что мужчины с ними делают? Вот вырвусь из школы, тоже найду себе такую и… – Слушай, Этьен, хватит богомерзкие картинки разглядывать, – показно возмутился я. – Спрячь и мне не показывай больше! А самому хотелось рассматривать эти картинки, но только наедине, сгорая от стыда и пробуждающейся похоти.
Да, набожность не была мне чужда. Я даже пошел помолиться за пропащую душу друга и за свою, которая испачкалась, как я считал, участвуя в его «разврате».
Ночью же я долго не мог уснуть, вспоминая всех этих женщин с их изгибами и сокрытыми от меня прелестями, которые так нагло явили себя, вызвав волнения в разуме и члене.
Не до конца осознавая, что делаю, я положил руку на свой пылающий орган и…. «осквернился». Так что наутро у меня был повод особенно пламенно молить Господа о прощении слабости моей и для воспоминаний о таком остро-приятном грехе, от которых я не мог да и не хотел отделаться.
