Текст книги "Яд Версаля (СИ)"

Автор книги: Эрика Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 43. Горький вкус желаний

Арлетт знала, что граф де Сен-Дени, срочно собравшись, уехал вместе с женой и ее компаньонкой в Лондон буквально через день после того письма.

И вот уже целую неделю, как Эжен погряз в беспробудном пьянстве. Он пил вечерами, закрывшись в своей спальне. Не раз и не два она находила его в каких-то отвратительных кабаках, по которым искала его вместе со слугой Полем. Только она могла уговорить брата вернуться домой из грязного трактира, кишевшего подозрительными личностями, и только дюжий Поль мог доволочь его до экипажа.

«Сестренка, за что она со мной так? – бормотал, еле ворочая языком Эжен, и по его щекам текли слезы, оставляя светлые следы на грязном лице. – Ведь я ее так любил, а она…». И впадал в забытье.

Арлетт смотрела на засыпающего пьяного брата, полулежавшего на сиденье напротив, и ее сердце разрывалось от боли.

Поль взваливал хозяина на плечо и нес до самой спальни, где осторожно выгружал того, как он был, прямо в одежде, на постель. Тихо закрывал за собой дверь.

Хозяйка сидела в гостиной при свечах и беззвучно плакала. Поль неуверенно мялся, переступая с ноги на ногу и, наконец, спросил:

– Мадам, что-нибудь еще я могу для вас сделать?

– Разведите камин, Поль, – хозяйка зябко повела плечами, кутаясь в теплую шаль. – И затем до завтра можете быть свободны. Благодарю вас.

Полю было жалко хозяйку. «Эх, такая милая, красивая барышня, добрая, воспитанная, а вот приходится ей такую маету терпеть. – размышлял слуга. – Да я бы и сам нашел хозяина и приволок бы того домой. Да ведь без нее не пойдет, упрямый, как черт! А шпага всегда при нем, может ввязаться в какую-нибудь драку, не приведи Господи!

Вот вчера нашли мы хозяина в каком-то занюханном трактире ровно в тот момент, когда он уже вытащил шпагу и, качаясь, как осенний лист на ветру, уже готов был порезать какого-то забулдыгу! Насилу его оттащили. А все хозяйка. Закрыла собой того грязного бродягу от брата, побелела вся, кричит: " Не надо, Эжен! Хочешь, руби меня». Тот и сник. А тут уж я подсуетился, сгреб его в охапку да скорее в карету занес. Эх, хозяин, как судьба-то его скрючила. Такой достойный господин был… Вот они, любовницы-то… До добра не доведут!»

Поль ушел. Арлетт осталась сидеть у горящего камина и никак не могла согреться. Слезы на ее щеках уже высохли, внутри она ощущала пустоту. Она добилась своего, больше нет рядом Этель. Арлетт сделала для этого все: пошла на сделку с совестью и предала планы брата, стала фавориткой герцога и вступила с ним в сделку, чтобы воспользоваться его могуществом и удалить Этель из страны. Все получилось, как она хотела.

А теперь вместо прежней уютной жизни она получила тревогу за спивающегося брата, постоянные опасения за его жизнь и душевные терзания. Да и герцог не достиг желаемого, все еще не вернул Эжена в версальскую круговерть. Вот разве что он может как-то повлиять на Эжена, пока тот не спился и не убил кого-нибудь в дешевом трактире или борделе!

«Завтра встречусь с Филиппом и поговорю с ним об этом» – решила Арлетт, надеясь, что герцог сумеет что-то изменить. Они с братом всегда ладили, и Эжен уважал его мнение.

Арлетт не могла отделаться от мысли, что совершила нечто ужасное. Она чувствовала, что над ней словно нависло невидимое, тяжелое осуждение с небес. Движимая неким необъяснимым зовом души, она открыла Библию. Сама она не была сильно набожным человеком и на уроках Закона Божьего слушала наставления вполуха. Но сейчас оказалось, что ей больше не с кем посоветоваться. Настоящих друзей у нее не было, а все приятельницы слишком поверхностны, чтобы понять смысл ее терзаний, да и она ни за что не доверилась бы этим версальским сплетницам. Вся ее жизнь была сосредоточена на брате, и настоящей душевной подруги Арлетт так и не приобрела. Она поймала себя на мысли, что ею вполне могла бы стать Этель, но, увы… Именно она сама и стала камнем преткновения для зарождавшейся дружбы. Со своим любовником-герцогом Арлетт менее всего хотела бы говорить о своих душевных муках. И Арлетт начала читать Библию. И чем дальше она углублялась в чтение, тем больше светлело в ее голове.

«Нет доброго дерева, которое приносило бы худой плод; и нет худого дерева, которое приносило бы плод добрый, ибо всякое дерево познаётся по плоду своему», – прочитала девушка и задумалась.

Плоды ее плана оказались совсем не такими, на какие она рассчитывала. И теперь ей приходится вкушать их горький вкус. Почему так получилось, что она сделала не так? Казалось бы, план был таким гладким, и в нем не было ничего такого, что несло бы что-то дурное для Эжена.

«Ну что хорошего ему сулила бы дальнейшая связь с Этель? – пыталась утешить ноющее сердце Арлетт. – Одни страдания, ведь граф никогда не дал бы ей развода, а ребенок от Эжена все равно рос бы не с ним, а считался бы графским сыном. А сейчас Этель в Англии, и я думала, что с глаз долой, из сердца вон. Но Эжен ведет себя, как сумасшедший, словно с цепи сорвался… Что я сделала не так? Почему мое дерево принесло такой худой плод?!»

Менее всего Арлетт хотела навредить своему брату. Единственным ее желанием было, чтобы брат не страдал, чтобы они тихо-мирно жили в своем имении, как прежде, без суеты и душевных мук… Мысль, что она своим поступком испортила жизнь Эжену, нестерпимо жгла и просила найти средство утолить эту боль.

И Арлетт продолжила читать Библию в поисках ответа…

Глава 44. Переписка Этель и Софи де Шампольен

«Милая Софи! В последнем письме ты спрашиваешь о мой жизни в Лондоне. А я задумалась, о чем написать, потому что в ней нет ничего примечательного. Живу самым обычным образом, который продиктован в основном особенностями лондонской, большей частью, пасмурной погоды.

Ты прекрасно знаешь, что я и раньше не могла похвастаться тем, что легко заводила знакомства, а сейчас, в нынешних условиях, и вовсе окружена весьма ограниченным количеством людей. Жены подчиненных мужа, вздыхающие о прошлой блестящей версальской жизни, мне неинтересны. Конечно, я не избегаю общения и пробовала провести некоторое время в их кругу. Но после нескольких часов, бездарно потраченных в обществе посольских жен за сплетнями о госпоже Монтеспан, в обсуждении карточных долгов их мужей и последних парижских модных веяний, я поняла, что куда полезнее проводить время в обществе моей милой тетушки Совы.

Она так трогательно заботится обо мне и моей беременности, что порой кажется, что она действительно приходится мне доброй тетушкой. Я для себя фантазирую, что, наверное, так вела бы себя сестра моей покойной матери, если бы она у нее была. Полин гуляет со мной в небольшом саду, в который можно попасть прямо из заднего двора нашего дома.

Знаешь, у англичан совсем не такие сады, как у нас. Они не любят геометрическую выверенность и безупречность в природе, поэтому сады у них именно такие, какие мне нравятся: весьма естественные, хотя и ухоженные. Сейчас пока еще сложно в полной мере оценить их по достоинству из-за сезона. Хотя и в этом легком утреннем инее сад радует глаз. Думаю, что весной он окажется еще прекраснее.

Беременность протекает очень хорошо, хотя первое время я переживала, что меня так и будет все время мутить. Но нет, я чувствую себя прекрасно, даже легко настолько, что меня не сильно утомляют пешие прогулки по Лондону в сопровождении тетушки Совы. Пользуюсь временем, пока еще могу гулять: срок еще относительно небольшой, только четыре месяца.

Как оказалось, англичане вовсе не такие уж и чопорные, как нам представляется. Конечно, они не так быстро сходятся с людьми, и вовсе не накоротке, как французы, но меня такая форма общения – чуть отстраненная и ненавязчивая – как раз и устраивает. Если в детстве за такую манеру поведения, меня считали дикаркой, то здесь это вполне обычная норма. Еще мне понравилось, что они предпочитают деятельный досуг вместо того, чтобы просиживать в салоне. Во всяком случае у меня появились именно такие две приятельницы.

Они проживают по соседству, и муж не был против общения с ними. «Тебе, дорогая будет полезно попрактиковаться в английском, чтобы восстановить навык разговорной речи», – сказал он, и был прав. Со времен ранней юности, когда я в последний раз читала на английском, язык довольно-таки подзабылся. Но в общении с моими новыми подругами, миссис Гловер и миссис Мортимер, мой английский становится все лучше. Именно они приучили меня к деятельному досугу. Мы часто собираемся вечерами, разговариваем и вяжем кофточки для детей из сиротского приюта. И, знаешь, это придает некую осмысленность моему существованию, а не только беременность.

Ты меня спрашиваешь, не скучаю ли я по Парижу? Скорее, по оставленным там родным и друзьям. Как поживает наша милая Арлетт? Она мне так ни разу и не написала за все это время. Что слышно про ее брата?

Засим, заканчиваю и жду от тебя подробного письма, милая Софи, о твоей жизни и жизни наших общих друзей. Твоя Этель».

********

«Милая Этель!

Благодарю за подробный ответ на мое прошлое письмо. Рада за тебя, что ты благополучно приспособилась к английской жизни и даже открыла для себя какие-то новые ее стороны. Особенно понравилась идея помощи детям из сиротского приюта. Думаю, воспользуюсь ею.

В моей жизни нет ничего особенного, а описание каждодневной рутины, боюсь, тебя утомит. Хотя кое о чем спешу тебе сообщить с великой радостью: я тоже беременна! Узнала об этом неделю назад и безмерно счастлива, как и мой муж. Наш врач сообщил, что разрешусь от бремени примерно около твоего дня рождения, на грани августа – сентября. А твой малыш родится ведь в конце июня? Значит, когда я рожу, ты будешь уже опытной мамой и сможешь делиться со мной советами.

А вот у кого произошло в жизни много событий и отнюдь не таких приятных, как у нас, это у брата и сестры де Ирсон. Ты наверняка ничего об этом не знаешь, потому что к тому времени уже находилась в Англии.

Эжен, этот холеный красавец и салонный любимец дам, доставил столько хлопот и несчастий своей сестре, что Арлетт было не до писем. Ее брат вдруг пустился во все тяжкие, начал пить, стал завседатаем самых злачных трактиров, откуда бедной Арлетт приходилось его вытаскивать! Кто бы мог такое себе представить еще несколько месяцев назад! Не помогли даже увещевания Монсеньора. Но помог несчастный случай.

Однажды Арлетт поздно вернулась домой из Версаля (ты, наверное, не знаешь, но она стала фавориткой Филиппа Орлеанского!). А в имении – пожар! Горел не дом, а только конюшня. Арлетт разбудила крепко спавших слуг и бросилась туда – выводить лошадей. И увидела там, в дыму, спящего Эжена, который, очевидно, будучи пьяным, и устроил случайно пожар: рядом с ним валялся канделябр с оплывшими свечами. Арлетт кликнула Поля, чтобы он помог ей вытащить брата, но в это время прямо на Эжена полетела горящая балка, и Арлетт закрыла его собой. Подоспевшие слуги вытащили обоих. Эжен немного наглотался дыма, а Арлетт досталось поболее.

Эжен выхаживал сестру целый месяц и, говорят, бросил пить. Он сильно корил себя за случившееся. Ведь на самом деле, пожар он устроил! И что ему понадобилось на конюшне с горящими свечами в пьяном виде?!

Ну, конечно, это уже дело прошлое. Арлетт поправилась, только несколько осунулась и немного замкнулась. К счастью, лицо у нее не пострадало, только на руке, которой она пыталась закрыться от падающей балки, остался небольшой шрам от ожога. Но его и не видно за длинным рукавом.

Когда она мне все это рассказывала, то часто говорила, что эти несчастья ей выпали за ее грехи. Какие грехи, она не сказала, как я ни выспрашивала.

Эжен не стал отстраивать конюшню и продал всех своих лошадей. Арлетт жаловалась, что после того, как она выздоровела, он почти не бывает в имении, потому что вновь обосновался в версальских апартаментах, ближе к Монсеньору. Снова начал балагурить, но делает это как-то иначе. Злее что ли, циничнее, и шутки его стали недобрыми. Сейчас он развлекается тем, что заводит любовниц, сталкивает их между собой, разбивает семьи и бросает несчастных женщин. Конечно, они сами виноваты, но в то же время я могу их понять: от такого мужчины, как Эжен, легко потерять голову.

Еще Арлетт жаловалась, что он сделался жутким дуэлянтом. Она беспокоится, что рано или поздно случится беда.

Вот такие события произошли в жизни наших друзей, милая Этель. Очень надеюсь, что все переменится к лучшему.

Буду ждать от тебя писем.

Твоя Софи.»

Глава 45. Этель. Нити судьбы

От письма Софи я сделалась буквально больной. У меня все валилось из рук, болели виски, глаза горели лихорадочным возбуждением. И Полин, и муж, списывали это состояние на мою беременность. Но я прекрасно понимала, что мой будущий малыш не при чем. Он совершенно меня не беспокоил, ведь, по заверению врача, моя беременность протекала идеально.

Я не находила себе места от известий про семью де Ирсон. Мне не давала покоя мысль, что, написав то злосчастное письмо, я, конечно, спасла Эжена от тюрьмы, а то и от плахи, но обидела его так жестоко, что он сам переменился в худшую сторону.

Я отдавала себе отчет в том, что он, должно быть, ненавидит меня и клеймит как лживую предательницу. Я сотни раз представляла себя на его месте и понимала, что он имеет право на подобные чувства ко мне. Но, Боже, как обидно, как жжет сердце от того, что благой, казалось бы, поступок навредил любимому мужчине и толкнул его на разрушительный путь.

Признаюсь, конечно, мне было горько думать, что Эжен после моего отъезда утешится в объятиях другой женщины. Но я принимала это как непреложность после того, что случилось. В самом деле, почему он должен хранить верность мне, которая, как он считает, обманула и предала его? Однако я даже подумать не могла, что его обида перерастет в такой цинизм и ненависть ко всему женскому полу! Корил бы уж тогда меня одну, за что же он так с другими? Думаю, что если он и получает удовольствие от того, что ломает жизнь несчастным влюбленным в него дамам, то оно скоротечно, и не служит бальзамом его раненному сердцу.

Да, Версаль пропитан ядом, но тяжело думать, что отравленный кубок Эжену я подала своими руками… Что было делать? Могла ли я поступить как-то иначе? Может быть, следовало дать знать Эжену, что письмо-фальшивка, что на самом деле я просто хочу, что бы он избежал тюрьмы? А смог бы он со своим вспыльчивым характером удержаться от того, чтобы высказать герцогу, насколько его шантаж отвратителен? Боюсь, что нет. Тогда он мог бы совершить непоправимую ошибку, испортив отношения с Монсеньором, и тюрьмы было бы не избежать!

Еще мне не дают покоя мысли об Арлетт. Она стала фавориткой герцога? Если уж это произошло, значит, она питает к Филиппу Орлеанскому некоторую симпатию. Что же помешало ей стать фавориткой раньше и попросить герцога милости для горячо любимого брата? Тогда не пришлось бы и мне писать то оскорбительное письмо! Но она сблизилась с герцогом уже после моего отъезда в Англию. Создается впечатление, что внезапная благосклонность, которой она избегала годами, – это ни что иное как расплата за что-то…

Я прокручивала эти дикие мысли в голове множество раз, пока не пришла к выводу, что я мешала им обоим– и герцогу, и Арлетт… Чтобы разорвать нашу связь с Эженом и освободить его от нее, меня и заставили написать то письмо, без которого можно было прекрасно обойтись, если бы все дело было только в спасении Эжена от тюрьмы!

Это неприятное открытие настолько подорвало мое самообладание, что я несколько дней заливалась слезами, чувствуя себя маленькой обиженной девчонкой, которую аббатисса Клотильда посадила в карцер за «неправильные» вопросы. Но такова моя природа: если я вижу острые углы там, на что говорят «круглое», я не могу промолчать и не задать вопросы. Но тогда, в кабинете у Монсеньора, на меня словно напал морок, я не посмела ни о чем спросить. И только сейчас, когда сложила всю картину целиком, мне стало еще горше, чем в тот день, когда я написала письмо.

Я билась, как зверь в капкане, не зная, что делать. Любой выход сулил еще большие неприятности. Развестись с мужем не получится, а если вдруг ему взбредет в голову такая идея, он не отдаст мне ребенка. Сбежать, когда ребенок родится, к отцу во Францию? Одна, с ребенком на руках, без средств? Даже если я волшебным образом оказалась бы в Париже, мой честолюбивый отец мог бы и выгнать меня от позора, да еще отнял бы ребенка. И что меня ожидало бы: участь проститутки Люсиль Вернье, сгинувшей в борделе или содержанки Клодетты Дюпен? Или меня выловили бы в Сене, как ее сестру? Рассказ Жюстин о судьбе знакомых девушек из ее деревни накрепко врезался мне в память.

И даже если бы я бросилась в ноги Эжену, разве он меня простил бы? А если простил бы, не закрутилось бы адово колесо испытаний для него вновь? Нет, если уж дело сделано, значит, нужно судить о том, какие преимущества оно принесло. Поразмыслив, я поняла – только одно: он не в тюрьме.

Наверное, это меня должно было успокоить, но сердце жгло от горя так, что терпеть не было никаких сил. От размышлений над спутанными нитями судьбы я высохла и похудела, только огромный живот торчал, говоря о том, что я в положении. Врач же всех успокоил, заявив, что у меня такая конституция, когда вынашивая ребенка, будущая мать худеет от волнений. Об этом же рассуждали мои новые приятельницы миссис Мортимер и миссис Гловер. Особенно усердно успокаивала меня Дороти Мортимер, пухленькая, румяная дама лет сорока, очень приятная и доброжелательная.

– Милочка, со мной все четыре беременности было то же самое: я превращалась в тростинку. Зато взгляните на меня сейчас, кто поверит? – ворковала она, быстро шевеля спицами.

Я и не верила. Смотрела безучастно, как под ее полными пальцами стремительно растут строчки очередной кофточки, еле сдерживала слезы и думала о смерти.

Я даже пыталась выспросить у Грейс Гловер, суховатой, немного угрюмой женщины, не растут ли в ее саду ядовитые растения. Она просто расцвела от моего интереса к ее саду, и я полчаса слушала ее пламенный рассказ о гиацинтах, фиалках и пионах. И все ждала, когда она заведет разговор о тех растениях, которыми можно отравиться.

Но тут вдруг внутри меня шевельнулась маленькая жизнь. Мой малыш толкнулся, словно строптиво топнул маленькой ножкой, негодуя от моих мыслей, что я хочу убить себя…. И его?! Эта мысль пронзила меня и отозвалась болью в висках. Этель, одумайся, приди в себя! Ты ждешь ЕГО ребенка! Как можно его убить? Его, родную частицу любимого мужчины!

У меня защипало в глазах. Несколько капель упали на вязанье. Мы сидели с Грейс и Дороти, как три норны, плетущие нити судеб. Только вот со своей судьбой я никак не могла разобраться. «Успокойся, – сказала я себе. – никто не знает, куда ведет нить судьбы. Думай сейчас о малыше, ЕГО малыше. Дальше будет видно.»

И я застучала спицами быстрее.

Глава 46. Арлетт Мари Беатрис де Ирсон. Раскаяние

Прошло уже много месяцев с тех пор, как мы с герцогом сотворили самую большую глупость, на которую были способны, когда заставили Этель написать злополучное письмо. Но если быть честной хотя бы с самой собой, то все началось именно в тот момент, когда я предложила брату идею с отравлением графа де Сен-Дени. И, рассказав обо всем Монсеньору, я фактически подписала смертный приговор всем нам троим: себе, Эжену и Этель. После чего пришлось изворачиваться, чтобы герцог надавил на Этель.

И к чему все это привело? Мне пришлось стать фавориткой человека, к которому я отношусь с симпатией, но только как к другу, как мужчина он мне совершенно не интересен, и эта связь меня тяготит. А Эжен сильно переменился, стал озлобленным на весь белый свет, творя циничные вещи, которые добром не кончатся.

– Эжен, я хочу поговорить с тобой, – начала я разговор, нервно теребя край кружевного рукава. – Тебе нужно остановиться.

– О чем ты, сестренка, я не понимаю, – Эжен лениво поднялся с постели, протирая глаза.

– Твои амурные похождения переходят все границы, – я начала нервничать, зная, как брат будет недоволен тем, что я вмешиваюсь в его личную жизнь.

– Малышка, стоит ли совать нос в дела, которые тебя не касаются? – Эжен грозно свернул глазами, они словно налились сталью. – Я же не лезу в твои отношения с Филиппом. Хотя, если честно, не понимаю, как ты решилась вдруг на это после стольких лет равнодушия.

– Эжен, в свете уже сплетничают, что ты разбил не одну семью! – я понимала, что бьюсь о каменную стену, но не могла отступить.

– И что? Это вопрос выбора. Никто не заставлял этих дур заявлять своим мужьям о своей «вечной и безумной» любви ко мне, – слова Эжена сочились ядом, мне даже показалось, что я чувствую их обволакивающий и смертельный аромат. – Какая «любовь»?! Обыкновенная похоть неразборчивых самок, готовых променять семейное благополучие на иллюзию чувств!

– Может быть, ты и прав, – продолжала я. – В отношении взрослых женщин. А как же Нинон де Рэвер?! Ей было всего 18 лет!

– Почему было? – Эжен взъерошил свои длинные локоны и зевнул.

– Да потому что на днях она повесилась! – выкрикнула я. Сама не знаю, откуда взялась эта злость. Может быть, я поставила себя на место этой бедной девочки.

Эжен вмиг пробудился. С его лица исчез румянец, его руки безвольно повисли вдоль тела.

– Как повесилась? – упавшим голосом спросил он.

– Как вешаются все висельники, на веревке, – огрызнулась я. – Ты бросил малышку, а она не выдержала, испугалась, что родители дознаются. Ты понимаешь, что ставишь себя под серьезный удар таким поведением?

Эжен молчал, что-то обдумывая. Ах, как мне хотелось бы, чтобы он, наконец, понял, что переходит границы дозволенного.

– Но она сама, понимаешь Арлетт, сама пошла на это… – попытался оправдаться Эжен. Но по его голосу я поняла, что он потрясен и уже не чувствует себя правым, как несколько минут назад.

– Ты старше, взрослее, мог бы и поставить девочку на место, – устало произнесла я. – Что тебе, мало взрослых теток?

– Ох, Арлетт, я думаю, что эти вещи тебя все-таки мало касаются! – безапелляционно заявил Эжен.

И тут меня словно прорвало. Вся горечь, накопленная за годы молчания, вдруг полилась из меня, словно горячий источник, бьющий из земной коры.

– Меня не касаются?! Ошибаешься, дорогой! Еще как касаются! – закричала я, и слезы непроизвольно хлынули из моих глаз. – Я кручусь, как волчок, чтобы ты не попал в тюрьму или на плаху. Я, аристократка, бегала за тобой по злачным кабакам, чтобы увезти домой, иначе ты мог сотворить там по пьяни что угодно! Я понимала, что отношения с замужней Этель далеко зашли и могут погубить тебя. Поэтому чтобы разорвать твою связь с ней, я уговорила герцога надавить на Этель. И он заставил ее написать то злополучное письмо, угрожая, что в ином случае посадит тебя в замок Иф. А мне пришлось стать его фавориткой, не испытывая к нему любви.

Эжен стоял молча, опустив глаза. Только играл желваками на скулах, сдерживая гнев.

– Зачем ты все это сделала, сестра?

– Да потому что люблю тебя! Люблю не как брата! С первой минуты, когда ты появился в доме графини Жантильанж! – выкрикнула я и сама испугалась своих слов. Но было поздно, сказанное не воротишь.

Эжен стоял, словно громом пораженный, сжав кулаки. Я не знала, что от него ожидать. А сама была готова к чему угодно: наговорит обидных слов, даже ударит или выгонит из дома, – настолько мрачно и угрожающе он выглядел.

Мы стояли молча минуту или две, но для меня время тянулось бесконечно. Наконец, Эжен немного расслабился и присел на кровать.

– Что же ты молчала, сестренка? – он выглядел растерянным, и его можно понять. – Ведь я ничего не замечал, даже в голове не возникало таких мыслей. Ты должно быть меня сильно ревновала, а мне казалось, что это как детстве, когда ты не хотела ни на шаг отпускать меня от себя… Я даже порой думал про себя: «Моя сестренка еще не выросла»… А оно вон как… Если бы ты рассказала все раньше, мы бы с тобой поговорили, и ты постепенно отпустила бы эту проблему. Вышла бы замуж за достойного человека, нарожала детишек…

– Нет! – резко оборвала я брата, чего себе никогда не позволяла ранее. – Я никогда никого не смогу полюбить. Ведь я уже пыталась: чем плох Филипп? Десятки дворянок были бы счастливы оказаться на моем месте, но мне оно не нужно. У меня есть идеал мужчины, и это ты.

– Но, сестренка, ты же понимаешь, что это невозможно! – Эжен смотрел на меня с такой любовью и сочувствием, что я едва снова не разрыдалась. Но взяла себя в руки:

– Понимаю. И еще я понимаю, что больше не могу жить с тобой под одной крышей. Когда-то мне казалось, что свой дом, сад, ты рядом, – это прекрасная мечта, которая сможет умиротворить меня. Но нет, ничего не получилось. Я как худое дерево, если судить по моим плодам. Все, что я делаю из благих побуждений для тебя, потом оборачивается злом. Поэтому сочту благоразумным уйти из этого дома.

– Куда?! – Эжен в потрясении сделал движение мне навстречу. Я остановила его рукой.

– В монастырь кармелиток в Нанте. И прошу, чтобы ты не писал мне и тем более не искал со мной встреч. Я уже списалась с местной аббатиссой, и она ждет меня на аудиенцию.

– Арлетт, малышка, как же так?! – Эжен выглядел поникшим, на его лице залегли мрачные тени.

– Все решено, Эжен. Мой идеал мужчины среди людей оказался невозможен. Возможно, я обрету его в Иисусе.