Текст книги "Яд Версаля (СИ)"
Автор книги: Эрика Грин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Глава 5. Эжен Рене Арман де Ирсон. Катрин
Когда наступило мое пятнадцатилетие, к нам в аббатство приехала одна из попечительниц-аристократок, баронесса Катрин де Бон, недавно овдовевшая и получившая после мужа богатое наследство. Баронессе было на вид лет тридцать. Миниатюрная, но с пышной грудью, с румянцем на белокожем миловидном лице, густыми светло-каштановыми волосами с медным отливом, она произвела на меня сильное впечатление. Не помню, была ли она красива, но ради ее улыбки хотелось сделать все что угодно.
Надо ли говорить, что я моментально влюбился без памяти. Баронесса сидела в первом ряду среди гостей, собравшихся на концерт нашего монастырского хора, и я чувствовал на себе ее заинтересованный взгляд. Это пробуждало во мне почти священный трепет, и я старался петь еще лучше, хотелось, чтобы она отметила меня.
Она и отметила. Баронесса договорилась с настоятелем, чтобы меня отпускали петь для ее гостей. Она даже сама приезжала за мной в экипаже. Катрин жеманно подавала мне руку, чтобы я помог ей сесть, и в этот момент мое тело откликалось всем своим естеством. Пока мы ехали до Тулузы, сидя напротив друг друга, она смотрела в окно, а я тайком упивался восторгом, разглядывая ее прелестную фигурку, затянутую в шелка, и вдыхая дурманящий аромат ее жасминовых духов. Мне хотелось сесть рядом с ней, так близко, чтобы касаться ее соблазнительных бедер, ощущать жар ее тела. От этих мыслей на лбу выступал пот, и я тайком вытирал его рукавом, стараясь, чтобы баронесса не заметила.
Иногда Катрин отрывала взгляд от пейзажей за окном и окидывала меня взглядом, который будоражил кровь. Я краснел и бледнел. Однажды она нагнулась ко мне, невольно обнажая белоснежную грудь в глубоком декольте и спросила: «С тобой все хорошо?» Я только кивнул и судорожно сглотнул, не в силах отвести взгляд от двух манящих полушарий в вырезе ее платья.
Я не только пел для ее гостей и носил за ней крошечный ридикюль, как заправский паж. Иногда я читал ей вслух книги и сквозь ресницы видел, как она разглядывает меня с легкой улыбкой на соблазнительных губах. В такие минуты мне казалось, что мое чувство взаимно.
Я решил, что нравлюсь баронессе, а сам уже просто пылал от желания обладать этой богиней. И чувства до того затмили мне разум, что я до сих пор стыжусь вспоминать, каким дураком я был тогда. Я, пятнадцатилетний хорист из монастырской школы, предложил баронессе… выйти за меня замуж!
– Катрин, я безумно люблю вас! Будьте моей женой! – пылко произнес я, опустившись на одно колено перед любимой женщиной. Я вел себя, как помешанный или пьяный, которые не видят перед собой препятствий.
В ответ я услышал заливистый смех баронессы, который бил по сердцу, словно кувалда. Она смеялась долго и чуть ли не до слез, сощурив свои красивые карие глаза. Я поднялся и стоял перед ней, пристыженный и злой.
– Малыш, ты, наверное, сошел с ума, – продолжала смеяться женщина, – если решил, что между мною, баронессой, и тобой может что-то быть. Ты прекрасно поешь, хорошо читаешь вслух и умеешь носить за мной ридикюль. Из тебя получился замечательный и красивый паж, которого не стыдно показать гостям. Но это все, на что ты годишься. С тебя и этой милости довольно.
Вся кровь бросилась мне в голову. Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Смотрел на хохочущую Катрин, и она уже не казалась мне прекрасной. Я заметил и неровные, желтоватые зубы, и оспинки около висков, и первые морщинки между бровями. Единственное, чего мне хотелось – это оглохнуть и не слышать этот смех, провалиться сквозь землю. А еще лучше – кого-нибудь убить: ее, себя или кого угодно.
В аббатство я ехал в карете один, понимая, что больше видеть баронессу не хочу. Да и вообще не хочу никого ни видеть, ни слышать. Душа моя почернела, как пепелище, и была пуста, как разоренное гнездо.
Идя по Ослиному мосту, я посмотрел вниз. В том году с гор в Орбье прибыло много воды, и река стала непривычно полноводной. Я смотрел на темную воду и думал, а не утопиться ли мне, чтобы избавиться от чувства стыда, от которого жгло душу и щеки.
Но бросаться вниз я не стал. То ли добрый ангел-хранитель, то ли остатки разума, которым я все же щедро был наделен природой, заставили меня отказаться от этой мысли: все же сказалось католическое воспитание.
Спустился вниз к реке, ополоснул горящее лицо холодной водой и немного остыл. Посмотрел на свое отражение в воде. Должен признаться, что никогда особенно не интересовался тем, как выгляжу, а пылкие восторги рыночных торговок меня смущали. Сейчас же я увидел себя словно в первый раз. Может это нескромно, но скажу: Господь не поскупился, сотворив меня. Отражение в воде показало мне сероглазого парня с длинными волнистыми волосами цвета спелой пшеницы и с очень красивыми чертами лица.
Так я и просидел несколько минут, словно мифический Нарцисс над ручьем, изучая свое отражение. Жгучая обида постепенно уступала место острому злому чувству, которому я не мог дать определение, но от него мне становилось легче.
– Ничего, я буду мстить…
Глава 6. Этель. Замужество
Жизнь в нашем доме шла своим чередом. Неудачный опыт первой любви остался в прошлом, но порой нет-нет да и всплывали воспоминания, отчего вся кровь бросалась мне в голову и щеки нестерпимо жгло стыдом. «Нет, никогда, слышишь, Этель, никогда не поддавайся на безумные эмоциональные порывы, чтобы потом не краснеть всю жизнь,» – говорила я сама себе, убаюкивая душу, как встревоженную птицу.
Да и пылкость души не находила применения, хотя мне было уже восемнадцать. Я все свободное время проводила дома, а если и выходила куда-то, то в сопровождении кого-то из домочадцев. Чаще всего это была Жюстин.
С тех пор, как она впервые переступила порог нашего дома, экономка довольно быстро освоилась и даже родила отцу одного за другим двух крепких малышей.
Я обожала своих братьев Анри и Шарля, да и к Жюстин у меня были самые теплые чувства. Не могу сказать, что она заменила мне мать (разница в возрасте между нами была не так уж и велика), но мы с ней подружились и любили посплетничать у камина, особенно когда отец изредка выезжал в Прованс проверить, как идут дела.
– Жюстин, скажи, а тебя не задевает, что мой папа не предлагает тебе руку и сердце?
– Да что ты такое говоришь, Этель, детка, – смеялась Жюстин, – Для провинциальной девчонки, попавшей в Париж, у меня не жизнь, а сказка! Знаешь, сколько таких провинциалок, как я, погибло в столице….
– Погибло?! – у меня глаза расширились от ужаса. Я представила, как на неведомую мне провинциальную девушку нападает страшный грабитель с ножом, убивает ее и оставляет окровавленный труп где-нибудь на берегу Сены под мостом.
– Погибают – не обязательно умирают, хотя и такое случается, – пояснила, вздохнув моя старшая подруга. – Из моей деревни три девушки в Париже обрели незавидную участь. Люсиль Вернье оказалась в борделе, забеременела и умерла в тяжелых родах.
А сестренки Шарлотта и Клодетта Дюпен попали в содержанки к какому-то хлыщу из благородных. Он ими позабавился, а как пришла пора жениться на богатенькой, выгнал их прочь без единого сантима.
Говорили, что Шарлотту нашли в Сене, а Клодетта ошивается по кабакам и предлагает себя за выпивку и тарелку супа. Так что мне несказанно повезло, моя дорогая!
Я слушала эти страшные рассказы из совершенно другой жизни, которую я не знала да и знать не хотела, не представляя, как я сама повела бы себя на месте несчастных девчонок. Продавать себя за деньги?! При одной мысли об этом меня передергивало от брезгливости.
И, как ни ужасно, я считала, что Шарлотта нашла единственно-правильный выход. Могла ли я знать, что было судьбой уготовано мне самой?…
Однажды теплым июньским вечером отец позвал меняв свой кабинет и, радостно встряхнув все еще густой, но изрядно поседевшей шевелюрой, сообщил, что его деловой партнер, влиятельный граф Франсуа Анри де Сен-Дени, попросил у него моей руки!
Я была потрясена. Я видела графа пару раз и на вид не дала бы ему меньше шестидесяти. Как?! Вот этот знатный вдовец с пергаментной кожей, при встрече пронзавший меня колючим взглядом темных глаз, должен стать моим мужем?!
Одна мысль о том, что в брачную ночь он снимет с моей головы венок из флердоранжа своими костлявыми холодными руками с рыжими старческими веснушками, вызывала у меня отвращение.
Я стояла перед отцом на коленях, умоляя не губить мою юность браком со стариком, но отец был непреклонен. Ведь для виноторговца стать тестем аристократа – это такая удача! Не беда, что отец побогаче него, зато тот настоящий граф! Титул!
Поплакав с неделю под непрестанные увещевания отца и жалостливые вздохи Жюстин, я дала согласие стать графиней де Сен-Дени. Выбора у меня не было.
Итак, я все-таки стала женой графа, как и пророчила моя покойная матушка. Но не прекрасного, а старого и не вполне здорового.
Мужа своего я не любила. Он был далеко не молод, хотя во время брачной ночи сумел осуществить свою священную обязанность – лишить меня невинности. Видимо, он женился на мне уже на излете своих мужских возможностей, потому что дальнейшие его усилия повторить этот подвиг в постели уже не имели успеха. Он каждый раз уходил мрачный, оставляя меня в постели измятой, с распухшими от плача глазами и губами, изнывающей от боли, стыда и жалости к самой себе.
Так что в части супружеских обязанностей графу пришлось ограничиваться лишь заботой и воспитанием своей юной жены. Впрочем, старый граф меня всячески баловал: в его замке я пользовалась относительной свободой.
Граф ни в чем мне отказывал, хотя я редко о чем просила. Ему нравилось наряжать меня, поэтому мои платья шил самый знаменитый парижский портной Жан Барайон. Мужу доставляло удовольствие во время прогулки по Марэ водить нарядную молодую жену по модным магазинам и ювелирным домам. Поэтому каждый раз мы возвращались то с новой шляпкой, то с очередным колечком, серьгами или ожерельем.
Со стороны порой мы могли выглядеть как отец и дочь, вполне довольные совместным существованием. Но это впечатление было обманчивым.
Мой муж, несомненно, переживал по причине отсутствия законного наследника, которого ввиду известных обстоятельств у него быть уже не могло. Не раз и не два краем уха я слышала его сетования по этому поводу, которыми он делился с нашим управляющим Жаком Дюлери.
К тому же старик был невероятно ревнив и постоянно следил за мной, хотя я никогда не давала ему повода для подобных подозрений. Хотя надо признать, что я была наделена природой чрезвычайно чувственной и пылкой.
Я проводила время за чтением романов и проживала жизнь героев, как будто свою. Любовные сцены чрезвычайно волновали меня и будили богатое воображение. В своих грезах я представляла себя на месте романтической героини, а в роли ее возлюбленного выступал некий обобщенный размытый образ, в котором иногда проступали черты светловолосого молодого незнакомца, который вперился в меня горящим животным взглядом через стекла витрины магазина, когда я примеряла шляпку. Что-то в нем показалось мне очень притягательным, но со временем этот образ почти выветрился из памяти.
Так я и встречала каждую новую весну в томлении духа и молодой неопытной плоти. Капель, падавшая с крыши под первыми жаркими лучами, не радовала и напоминала, скорее, звук гвоздей, вбиваемых в гроб, в котором прочно обосновалась моя надежда на женское счастье.
Глава 7. Эжен Рене Арман де Ирсон. Жизнь в имении
Я бросил монастырь и направился домой. Добирался на перекладных, не без содрогания представляя реакцию матери и отца на подобное своеволие, но делать уже было нечего. Родительский дом – это единственное место на Земле, где меня примут любого, даже если поначалу и отругают.
Все эти годы, что я провел в монастыре, меня навещала моя матушка, поэтому я все же надеялся на ее заступничество. А отец уже не посмеет на меня, почти взрослого, кричать, как прежде.
Уже недалеко от своего имения встретил нашего старого слугу Жан-Пьера. Он сильно сдал за годы моего отсутствия и, кажется, был рад меня увидеть. Но он огорошил меня рассказом о переменах, которые произошли в моей семье за последние месяцы.
Как оказалось, в нашей местности бушевала некая зараза, которая унесла жизни многих людей, в том числе и моих родителей.
Я стоял, как вкопанный, сраженный этой вестью. Затем встрепенулся:
– А Арлетт?!
– Вашу сестру еще до этой заразы увезла в воспитанницы какая-то ваша богатая родственница, слава Богу, – Жан-Пьер перекрестился дрожащей рукой.
– Кто именно? – мне стало страшно, что я никогда не увижу сестру.
– Господин Эжен, этого я не знаю, простите, – Жан-Пьер печально смотрел на меня, видимо, жалея, – об этом знали только ваши почившие родители…
Первое время я жил в сторожке, потому что наш дом окуривали серой, чтобы не осталось и следа от заразы.
Стояло жаркое лето, поэтому иногда я перебирался ночевать из душной сторожки на сеновал, где было прохладнее. Лежал на сене, пахнувшем ромашками, смотрел в звездное небо и слушал тихое пофыркивание лошадей в стойле.
Нужно было браться за ум и продолжать дело покойного отца– выращивать лошадей на продажу.
«Все вышло так, как ты хотел, отец», – думал я ухаживая за своими питомцами. Конечно, коневодством я занимался не один, у меня были помощники из слуг, оставшихся в живых после эпидемии. Но мне и самому нравилось возиться с лошадьми, нравился запах конюшни, запах смеси лошадиного пота и навоза, аромат заготовленного для них сена.
Многим утонченным натурам это покажется неприятным и грубым, но я ощущал это как запах жизни, далекий от салонной изысканности баронессы де Бон, а потому – настоящий.
Мне нравилось, как кони тычутся мне шершавыми мордами в ладони, нравилось ощущать, как подо мной перекатываются их упругие мускулы на выездке. Еще нравилось, наломавшись, как говаривал покойный отец, на конюшне, упасть ничком на душистое сено на сеновале и заснуть сном младенца.
Когда мне было шестнадцать, однажды ночью меня разбудили чьи-то прикосновения к моему лицу. Спросонья я подумал, что одна из лошадей вышла из стойла, чтобы пожевать свежего сена. Но услышав приглушенный смешок, протер глаза. Мое лицо ласкала молодая жена мельника, который днем сторговал у меня коня. Кажется, ее звали Вивьен. Она безудержно кокетничала со мной, строя глазки тайком от старого мужа. Я только молча хмыкал.
Она была гибкая, как ива, и горячая, как необъезженная кобылица. Ее глаза в темноте сверкали, как у дикой кошки, а ловкие руки легли на мое вздыбившееся мужское естество.
Я подмял женщину под себя, а она впилась в мой рот губами, яркими, как вишня…
К моим двадцати трем годам в моих объятиях на сеновале перебывало уже немало красоток. Мне нравилось именно там удовлетворять свои природные инстинкты, я чувствовал себя привольно, словно зверь, вышедший на охоту.
Одна беда – добыча слишком быстро и чересчур охотно шла в мои капканы. Я даже не успевал почувствовать радость от трудной охоты: гораздо больше хлопот составляло объездить молодую кобылицу, чем любую селянку из окрестных сел.
И ни одну из них я не любил. Хоть я и не вспоминал о баронессе де Бон, но давняя обида засела в сердце занозой и не позволяла сердцу раскрыться. Тем более что и девиц своего круга я не видел, вокруг были одни крестьянки, которые хоть и были естественны в своей страсти, но казались мне простоватыми…
Сию мирную деревенскую пастораль нарушило неожиданное появление моего парижского кузена Антуана де Бине, который собирался прикупить какое-нибудь именьице в Лангедок-Руссильоне, чтобы открыть собственную винокурню. И вспомнив о своем бедном родственнике, заглянул на огонек.
– Слушай, Эжен, я тебя не понимаю, – осторожно вымеряя шаги, чтобы не запачкать дорогую обувь, двигался по конюшне Антуан, брезгливо морща свое маленькое личико в то время, как я насыпал корм лошадям. – Ты настолько бездарно тратишь свои лучшие годы в этом зверинце, хотя с твоей-то внешностью и талантами, мог бы сделать потрясающую карьеру в Версале!
– Где я и где Версаль? – засмеялся я над нелепыми, как мне казалось, высказываниями кузена.
– А ты погоди смеяться, – заговорщицки понизив голос, сказал Антуан. – У нашего короля есть младший брат, герцог Орлеанский. Он примерно на пару лет моложе тебя. Парнишка капризный и разборчивый. И бесконечно одинокий: брату-то не до него, и друзей у него нет. Уж кого только ему ни предлагали в компаньоны! Не нравится никто! А я могу поспособствовать, чтобы тебя ему представили.
– Антуан, а сам ты почему не подружился с герцогом? – насмешливо поинтересовался я у своего кузена. – И зачем королю нужно, чтобы у брата был компаньон?
– Не вышло, – вздохнул кузен. – Разница в возрасте, да и говорю же – он разборчив чрезвычайно. А король устал с младшим братом возиться, да и некогда ему. А тот и пустился во все тяжкие, постоянно безобразничает и попадает в какие-то сомнительные ситуации и компании. Вот король и решил, что нужен кто-то, кто мог бы на него влиять, чтобы не наводил тень на репутацию солнцеликого.
– А почему ты решил, что я ему подойду в качестве приятеля, Антуан? – я воткнул вилы в кипу сена и внимательно посмотрел на кузена.
– Сам не знаю… Но есть в тебе что-то эдакое… – кузен задумался, подыскивая слова, – какая-то дикая, животная стать в сочетании с природным умом. Это своего рода талант, который завораживает людей. И этим нужно обязательно воспользоваться, Эжен.
– А тебе что с того, брат, если я стану компаньоном герцога?
Антуан хитро улыбнулся, и взял меня под локоть.
– О, дружище, в Версале связи решают многое, если не все. И лишних связей не бывает, особенно если это связи с братом короля.
Антуан пробыл в моем имении два дня и все время расписывал мне прелести жизни в королевской резиденции. В конце концов, я сдался. Мне всего лишь двадцать три года! Вернуться на родную конюшню я всегда успею. Так почему бы не попытать удачу в Версале?!
Глава 8. Эжен Рене Арман де Ирсон. В Париже
После отъезда Антуана, которому я обещал приехать в Париж, как только дам необходимые распоряжения в имении, меня посетил нежданный гость. Это был отец Себастьен, настоятель нашего прихода времен моего детства.
Оказалось, что он еще служил в то время, когда родители отправили Арлетт на воспитание в дом нашей дальней богатой тетушки. И отец Себастьен знал к кому именно, потому что благословлял малышку перед отъездом. Через какое-то время, его отправили с миссией конгрегации в некий приход на севере Франции, и он лишь недавно наведался в родные края.
Узнав, что нашим имением управляю теперь я, он решил проведать меня, прослышав, что я безуспешно ищу Арлетт. Отец Себастьен сильно постарел с тех пор, да ведь и воды утекло немало. Я помнил его худеньким, с густыми короткими волосами, нервно теребившим большой нательный крест поверх сутаны. Сейчас же передо мной предстал постаревший седой мужчина, движения которого были скупы и вальяжны. Только его не изменившиеся карие глаза разглядывали меня все с той же живостью, что и раньше.
– Эжен, сын мой, ты помнишь свою тетю, графиню де Жантильанж? – спросил настоятель после короткого обмена приветствиями.
– Смутно, отец Себастьен. Кажется, она какая-то кузина моего отца? – я на самом деле не помнил эту родственницу.
– Так и есть. Она дальняя кузина твоего отца, – настоятель смотрел на меня с сочувствием, как давно не смотрел никто. – После смерти мужа она осталась богатой, но бездетной. Поэтому решила взять на воспитание двух девочек из числа своей не слишком обеспеченной родни. Твою сестру Арлетт и еще одну малышку по имени Софи, тоже вашу кузину. Я сам присутствовал при заключении договора и благословлял девочек на жизнь в новой семье. Так что ищи Арлетт в предместье Парижа, в доме у графини.
– Отец Себастьен, благодарю вас за подаренную радость! – искренне сказал я, радуясь, что судьба моей младшей сестренки оказалась не такой уж печальной. – Вы дали мне большую надежду!
Само небо прислало отца Себастьена чуть ли не накануне моего отъезда в Париж! Теперь предстоящая поездка казалось мне более осмысленной, чем призрачная надежда стать компаньоном знатного шалопая и сделать на этом карьеру. Я еду на поиски своей сестры! Что может быть важнее воссоединения семейных уз?! Тем более что я устал от одиночества, и родная душа стала бы для меня поистине даром небес.
Сборы не заняли у меня много времени. Буквально недели через полторы я уже шагал по людным парижским улочкам, разыскивая дом своего кузена Антуана де Бине. Поначалу Париж оказался совершенно не похож на столицу, чей образ возник в моем воображении. Я представлял себе просторные улицы, по которым ездят красивые экипажи, везущие по делам роскошно одетых людей, приятно источающих изысканные ароматы. А в действительности, я шел по узким улочкам, под ногами чавкала вонючая апрельская жижа, и я еле успевал уворачиваться от каких-то развалюх, претендующих на то, чтобы называться экипажами, и большого количества грязных попрошаек, которые так и норовили срезать у меня кошелек.
Но постепенно картина менялась. Улицы становились все чище, попрошаек было почти не видно. Зато стали появляться в изобилии вяло бродящие по улицам королевские гвардейцы. В животе у меня давненько урчало от голода, но от мысли, чтобы что-то съесть в нищих районах города, вызывала тошноту. Здесь же, наконец, я увидел сносную харчевню под пафосной вывеской «Рычащий лев», в которой сытно перекусил добрым куском тушеной телятины и яблочным пирогом.
И вот, наконец, передо мной открылся величественный лик Парижа, украшенный трехэтажными и четырехэтажными зданиями, полными пышной торжественности, несколько искусственной, но не теряющей от этого своей привлекательности. Привыкший к более скромным образцам архитектуры, я с восхищением смотрел на кирпичные и каменные громады, очевидно, выглядя деревенским простачком, впервые попавшим в город на ярмарку. Но меня это ничуть не смущало. Напротив, я смотрел на все это великолепие с внутренним ощущение грядущих побед над этим городом. «Ты будешь моим, Париж!», – думал я, и дух захватывало от охотничьего азарта.
Я шел вдоль улиц с шикарными магазинами и кондитерскими лавками на первом этаже зданий, рассматривая выставленные в витринах товары и дурея от соблазнительных ароматов ванили и корицы.
Около магазина готового платья сквозь витрину я залюбовался молодой парижанкой, примеривающей модную шляпку. Она была не столько красива, сколько миловидна, а в ее движениях, когда она рассматривала свое отражение в зеркале, была такая природная грация, что я почувствовал возбуждение, как тигр в начале охоты. Девушка, очевидно, увидев в зеркале мою любопытствующую физиономию, повернулась и взглянула на меня…
У нее были выразительные ореховые глаза и чуть удивленные брови на полудетском круглом лице. На ее небольших пухлых губах появилась несмелая улыбка. Но тут к ней подошел высокий старик в хорошем камзоле, явно сшитом на заказ, и перекрыл мне вид. Я почувствовал досаду, но не расстроился, ибо вокруг было много всего интересного, что стоило бы рассмотреть.
На втором этаже домов тяжелые шторы стойко хранили тайны жизни своих богатых и знатных обитателей. Зато задрав голову и устремив взгляд повыше, на третий этаж, я увидел юных служанок с белыми чепцами на изящных кудрявых головках. Девушки переговаривались друг с другом через открытые окна, свешиваясь чуть ли не наполовину и демонстрируя свои свежие прелести, мелькающие в декольте.
Я, очарованный, засмотрелся и остановится, чтобы полюбоваться открывшейся картиной. Девушки заметили мой интерес.
– Смотри, смотри, Жюли, парень-то словно вкопанный стоит! – хохотнула худощавая востроносая шатенка со жгучими глазами.
– А какой хорошенький! – засмеялась пухленькая блондинка, про которых в народе говорят «кровь с молоком», похоже, вскормленная где-то на севере Нормандии. И ее светлые кудряшки тряслись в такт ее заливистому смеху.
Я уже было хотел что-то ответить задорной девчонке, как услышал грубый окрик.
– А ну посторонись, ротозей! – и возница кареты, которой я перегородил путь, крепко огрел меня хлыстом по спине.
Девчонки захохотали и скрылись, закрыв окна.
Дальше, мучаясь от желания расчесать опухшую от хлыста спину, я шел по кварталу Марэ, остерегаясь многочисленных экипажей поселившейся здесь знати.
Приходилось уворачиваться от нарядных, причудливо украшенных карет, а порой и уступать дорогу носильщикам паланкинов с нарисованными розочками или картинами на античные сюжеты.
Из одного такого, на стенах которого была нарисована сцена свидания Амура и Психеи, из-за отодвинутой темно-красной шторки нарядная молодка послала мне ослепительную улыбку. Я стоял, глядя вослед паланкину, и чуть не был сбит еще одним конным экипажем.
Наконец, я отыскал особняк своего кузена де Бине. У парадного входа трехэтажного каменного палевого дома под бледно-розовой крышей с белыми перекрытиями между этажами стояли два привратника в ливреях цвета божоле. Они одарили высокомерным взглядом мой небогатый наряд и грязные ботинки, выпачканные в грязи бедных парижских кварталов. Один из них крайне неохотно согласился оповестить хозяина о моем визите. Когда он вернулся, лакеи открыли передо мной двери, и я, наконец, попал внутрь.
Я успел как следует рассмотреть роскошное убранство первого этажа с богатой лепниной и статуями на античные сюжеты, белевшими в нишах. Особенно меня заинтересовал Геракл со смехотворно маленьким мраморным достоинством. Вдоль стен, украшенных гобеленами с серебряными и золотыми нитями, стояли несколько модных канапе, крытых парчой с цветочным узором. В гостиной висело несколько венецианских зеркал в бронзовых рамах, в которых я увидел себя уставшим и измотанным долгим путешествием почти через всю страну. Светлые длинные волосы спутаны, на бледном лице под глазами легли тени. А грязные ботинки… «Ну и пусть! Какого черта! Принимайте, какой есть!» – подумал я.
– Дорогой Эжен, ну, наконец-то! – кузен Антуан проворно сбегал по лестнице вниз, стуча каблуками. Он был одет в темно-вишневый кафтан с серебряными пуговицами, из-под длинных рукавов выглядывали тонкие белые кружева. Русые волосы де Бине были тщательно завиты по последней моде и свисали аккуратными буклями на грудь.
Кузен остановился в метре от меня и разглядывал родственника, отставив в сторону ногу в ботинке на довольно высоком каблуке. «Ну и моды у них тут в Париже!», – подумал я, но промолчал. Зато кузен не закрывал рта.
– М-да, братец, если бы я не знал о твоем родовитом происхождении, то решил бы, что ты недотепа из глухой провинции, приехавший в столицу на ярмарку. Я усмехнулся замечанию кузена и подумал про себя: «Но для чего-то же этот «недотепа» тебе нужен!»
– Ну, да это ничего, – добродушно продолжал де Бине, задумчиво морща некрасивое личико. – Лоск – дело наживное. Завтра и начнем его наводить! А сегодня отдыхай!
Меня разместили в небольшой гостевой спальне с бело-синими панелями, обведенными по краям позолотой. Я упал ничком на широкую кровать и тут же заснул от усталости под пристальным взглядом гипсового Амура.
