Текст книги "Три товарища и другие романы"

Автор книги: Эрих Мария Ремарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 64 страниц)

– Хорошо, – сказал Кестер.

Она все еще держала его руку. Ее губы дрожали. И вдруг она шагнула к нему и поцеловала.

– Прощайте! – пробормотала она просевшим голосом.

Лицо Кестера вспыхнуло, будто факел. Он еще хотел что-то сказать, но только круто повернулся, прыгнул в машину, одним рывком бросил ее вперед и не оглядываясь помчался вниз по серпантину. Мы смотрели ему вслед. Прогрохотав по главной улице поселка, машина, как одинокий светлячок, стала карабкаться на подъемы, выхватывая мутными фарами клочья серого снега. На вершине она остановилась, и Кестер помахал нам, выйдя из машины на свет фар. Потом он исчез, а мы еще долго слышали постепенно затихавшее жужжание мотора.

Пат стояла, вся подавшись вперед и прислушиваясь до тех пор, пока еще улавливала что-то. Потом повернулась ко мне.

– Ну вот и ушел последний корабль, Робби.

– Предпоследний, – возразил я. – Последний – это я. И знаешь, что я надумал? Хочу бросить якорь в другом месте. Комната во флигеле мне больше не нравится. Не понимаю, почему бы нам не жить вместе? Я попытаюсь перебраться к тебе поближе.

Она улыбнулась:

– Исключено. Это тебе не удастся! Что ты собираешься делать?

– А ты будешь рада, если я это устрою?

– Что за вопрос! Это было бы чудесно, милый. Почти как у матушки Залевски!

– Вот и прекрасно. Тогда я на полчасика оставлю тебя одну и займусь этим делом.

– Хорошо. А я пока поиграю с Антонио в шахматы. Я здесь научилась.

Я отправился в контору и заявил, что остаюсь здесь на длительное время и хочу получить комнату на одном этаже с Пат. Пожилая дама без бюста посмотрела на меня уничтожающим взглядом и отклонила мою просьбу, сославшись на заведенный порядок.

– А кто завел его? – спросил я.

– Дирекция, – парировала дама, тщательно разглаживая складки своего платья.

В конце концов она раздраженно бросила мне, что исключение может сделать только главный врач.

– Но он уже ушел, – добавила она. – А тревожить его вечером дома можно только по служебным делам.

– Прекрасно, – сказал я. – Как раз по служебному делу я и хочу его побеспокоить. По делу, касающемуся заведенного распорядка.

Главный врач жил в небольшом доме рядом с санаторием. Он сразу же принял меня и немедленно дал разрешение.

– Вот уж не думал, что все окажется так просто, – признался я.

Он рассмеялся.

– А, так вы имели дело со старухой Рексрот? Я ей сейчас позвоню.

Я вернулся в контору. Старуха Рексрот сочла за благо с достоинством удалиться, увидев вызывающую мину на моем лице. Я уладил формальности с секретаршей и поручил швейцару перенести мои вещи и раздобыть для меня пару бутылок. Потом я пошел к Пат.

– Ну как, удалось? – спросила она.

– Пока нет, но через несколько дней я добьюсь этого.

– Как жаль. – Она опрокинула шахматные фигуры и встала.

– Что будем делать? – спросил я. – Пойдем в бар?

– По вечерам мы часто играем в карты, – сказал Антонио: – Здесь порой дует фен, и это чувствительно. А за картами все забываешь.

– Ты играешь в карты, Пат? – удивился я. – Во что же ты умеешь играть? В подкидного да раскладывать пасьянс?

– В покер, милый, – заявила Пат.

Я засмеялся.

– Она действительно умеет, – подтвердил Антонио. – Только очень уж безрассудна. Блефует отчаянно.

– Я тоже, – заметил я. – Что ж, в таком случае надо попробовать.

Мы устроились в углу и приступили к игре. Пат совсем неплохо освоила покер. Блефовала она действительно так, что чертям становилось тошно. Час спустя Антонио показал на окно. Там шел снег. Большие хлопья медленно, будто раздумывая, падали почти вертикально.

– Ветра нет ни малейшего, – сказал Антонио. – Значит, будет много снега.

– Где сейчас может быть Кестер? – спросила Пат.

– Он уже миновал перевал, – ответил я. На мгновение я отчетливо представил себе, как Кестер с «Карлом» пробираются сквозь снежную ночь, и все вдруг показалось мне нереальным – что я сижу здесь, что Кестер где-то в пути и что Пат рядом со мной. Она улыбалась мне счастливой улыбкой, упершись в стол рукой, в которой держала карты.

– Ну что же ты, Робби, ходи!

Пробравшись через весь зал, за нашими спинами остановился пушечный снаряд и стал благодушно комментировать ход игры. Вероятно, его жена уснула, а он томился от скуки. Я положил карты на стол и ядовито сверлил его глазами до тех пор, пока он не ушел.

– Не очень-то ты любезен, – удовлетворенно произнесла Пат.

– Чего нет, того нет, – сказал я. – И не желаю быть любезным.

Потом мы пошли в бар и выпили несколько «Особых» коктейлей. Потом Пат должна была отправляться спать. Я простился с ней в ресторане. Она медленно поднялась по лестнице, остановилась и оглянулась, перед тем как свернуть в коридор. Выждав немного, я взял в приемной ключ от своей комнаты. Маленькая секретарша улыбнулась мне.

– Семьдесят восьмой номер, – сказала она.

Это была комната рядом с Пат.

– Неужто так распорядилась фройляйн Рексрот? – спросил я.

– Нет, фройляйн Рексрот сейчас в молитвенном доме.

– Да будут благословенны его стены, – проговорил я и быстро поднялся наверх. Мои вещи были уже распакованы.

Через полчаса я постучал в боковую дверь, соединявшую обе комнаты.

– Кто там? – спросила Пат.

– Полиция нравов, – ответил я.

Ключ звякнул, и дверь распахнулась.

– Робби, ты? – произнесла опешившая Пат.

– Победитель фройляйн Рексрот собственной персоной! А также обладатель коньяка и «Порто-Ронко». – Я вытащил бутылки из карманов халата. – А теперь отвечай мне немедля: сколько мужчин здесь уже побывало?

– Ну, на футбольную команду с филармоническим оркестром наберется! – рассмеялась Пат. – Ах, милый, теперь опять наступили прежние времена.

Она заснула на моем плече. Я долго не мог сомкнуть глаза. В углу комнаты горел ночник. Снежные хлопья тихонько стучались в окно, и казалось, что время остановилось в этом зыбком золотисто-коричневом полумраке. В комнате было очень тепло. Иногда потрескивали трубы центрального отопления. Пат пошевелилась во сне, и одеяло, шурша, медленно сползло на пол. Какая отливающая бронзой кожа! Какой чудесный изгиб этих тонких коленей! Какой тайной негой дышит эта грудь! Ее волосы касались моего плеча, под моими губами бился пульс ее руки. И ты должна умереть?! Нет, ты не можешь умереть. Ведь ты – это счастье.

Осторожным движением я снова натянул одеяло. Пат что-то пробормотала во сне и, умолкнув, медленно нашарила рукой мою голову и обняла за шею.

XXVII

Все последующие дни непрерывно шел снег. У Пат повысилась температура, и она должна была оставаться в постели. В санатории температурили многие.

– Это из-за погоды, – объяснял Антонио. – Оттепель, фен. Самая подходящая погода для лихорадки.

– Милый, ты бы прогулялся, – сказала мне Пат. – Ты катаешься на лыжах?

– Нет. Где бы я мог научиться? Ведь я впервые в горах.

– Антонио тебя научит. Ему это доставит удовольствие. Он к тебе привязался.

– Здесь мне нравится больше.

Она приподнялась на постели. Ночная сорочка соскользнула с плеч. Черт возьми, до чего же они стали худы! И до чего же худенькой стала шея!

– Робби, – сказала она, – ну сделай это ради меня. Мне не нравится, что ты все время сидишь здесь, у больничной постели. И вчера весь день просидел, и позавчера. Это уж слишком.

– А мне нравится здесь сидеть, – ответил я. – И меня совсем не тянет слоняться по снегу.

Она громко вздохнула, и я услышал прерывистый хрип.

– Поверь мне, – сказала она, – так будет лучше для нас обоих. Ты сам потом убедишься. Поверь моему опыту. – Она с трудом улыбнулась. – Насидишься еще после обеда и вечером. А по утрам, милый, мне не по себе из-за того, что ты здесь сидишь. По утрам я так ужасно выгляжу из-за лихорадки. Вот вечером дело другое. Я, наверное, набитая дура, но я не хочу выглядеть некрасиво, когда ты на меня смотришь.

– Бог мой, Пат… – Я встал. – Ну так и быть, пойду прогуляюсь с Антонио. Вернусь к обеду. Если, конечно, не поломаю себе кости на этих штуковинах.

– Ты быстро научишься, милый. – Ее лицо утратило выражение напряженности и тревоги. – И скоро будешь замечательно кататься.

– А ты находишь замечательные способы от меня избавиться, – сказал я и поцеловал ее. Ее руки были влажные и горячие, губы сухие и потрескавшиеся.

Антонио жил на третьем этаже. Он одолжил мне пару ботинок и лыжи. Рост и размер у нас совпадали, и ботинки его оказались мне впору. Мы отправились на учебную поляну, что была за поселком. По дороге Антонио испытующе посмотрел на меня.

– Лихорадка страшно действует на нервы, – сказал он. – В такие дни что здесь только не вытворяют. – Он опустил лыжи на снег и занялся креплениями. – Нет ничего хуже, когда вынужден ждать и не можешь ничего поделать. Это совершенно выбивает из седла, иной раз просто сводит с ума.

– Здоровым тоже приходится тяжко, – сказал я. – Когда находишься рядом, а сделать ничего не можешь.

Он кивнул.

– Кое-кто из нас работает, – продолжал он, – кое-кто перелопатил горы литературы. Но большинство снова превращается в школьников и сачкует лечебные процедуры, как сачковало в свое время уроки физкультуры. А завидев где-нибудь в поселке врача, они так же с визгом бросаются врассыпную, прячутся в магазинах и кондитерских. Тайком покуривают, тайком выпивают, предаются запрещенным игрищам, сплетням, шалостям – и как-то спасаются от пустоты. И от правды. Этакое ребячливое, шалопайское, но по-своему, пожалуй, и героическое пренебрежение к смерти. Да и что им в конце концов еще остается?

«Вот именно, – думал я, – что нам всем в конце концов еще остается?»

– Ну что, попробуем? – сказал Антонио и вонзил палки в снег.

– Попробуем.

Он показал мне, как нужно крепить лыжи и как держать равновесие. Штука, в общем, нехитрая. Поначалу я, правда, часто падал, но потом освоился, и дело пошло. Катались мы около часа.

– Хватит, пожалуй, – сказал Антонио. – Вечером вы почувствуете, как болят мышцы.

Я отстегнул лыжи, ощутив, с какой силой бьется во мне кровь.

– А хорошо, что мы выбрались на воздух, Антонио, – сказал я.

Он кивнул:

– Можем кататься каждое утро. Здорово проветривает мозги.

– Не зайти ли нам куда-нибудь выпить? – спросил я.

– Это можно. По рюмке «Дюбонне» у Форстера.

Мы выпили по рюмке «Дюбонне» и поднялись наверх к санаторию. В конторе секретарша сказала мне, что меня искал почтальон; он передал, чтобы я заглянул на почту. На мое имя пришли деньги. Я посмотрел на часы. Время еще оставалось, и я вернулся в поселок. На почте мне выдали две тысячи марок, а с ними письмо от Кестера. «Ни о чем не беспокойся, деньги есть и еще, напиши, если понадобятся».

Я уставился на банкноты. Где он их взял? Да еще так быстро. Я-то ведь знаю все наши источники. И вдруг я все понял. Вспомнил, как охаживал «Карла» гонщик и владелец магазина модной одежды Больвиз, как он говорил тогда у бара в день, когда проиграл пари: «Эту машину я всегда готов взять за любые деньги». Разрази меня гром, Кестер продал «Карла»! Вот и деньги. «Карла», о котором он говорил, что согласится скорее отдать руку, чем эту машину. И вот «Карл» ушел! Уплыл в жирные руки этого фабриканта костюмов, а Отто, который за километры на слух различал рокот его мотора, будет слышать его теперь на улицах, словно вой брошенного пса.

Я сунул в карман письмо Кестера и маленький пакет с ампулами морфия. И продолжал бессмысленно стоять перед почтовым окошком. Всего бы лучше отправить деньги обратно, но это невозможно, они нам нужны. Я разгладил бумажки и спрятал их. Потом вышел на улицу. Вот проклятие-то! Теперь я буду за версту обходить любую машину. Мы всегда водили дружбу с автомобилями, но «Карл» был для нас чем-то большим, чем друг. Он был надежный товарищ! «Карл», призрак дорог. Как мы подходили друг другу! «Карл» и Кестер, «Карл» и Ленц, «Карл» и Пат. Я раздраженно и беспомощно обивал снег с ботинок. Ленц мертв. «Карла» нет. А Пат? Я невидящими глазами смотрел в небо, в это бескрайнее серое небо сумасшедшего бога, придумавшего жизнь и смерть, видимо, себе на потеху.

К вечеру ветер переменился, прояснилось и похолодало. Пат почувствовала себя лучше. На следующее утро ей можно было вставать, а еще через несколько дней, когда уезжал Рот, человек, который вылечился, она даже смогла пойти на вокзал вместе со всеми.

Его провожали целой толпой. Так здесь было принято, когда кто-нибудь уезжал. Но сам Рот был не очень-то весел. По-своему ему крепко не повезло. Два года назад какое-то медицинское светило в ответ на его приставания прямо заявило, что ему осталось жить не больше двух лет, и то в случае тщательного ухода. Чтобы подстраховаться, он пристал с ножом к горлу к другому врачу и принудил того сказать правду. Вторая правда оказалась еще более горькой. Тогда Рот распределил на два года все свое состояние и пустился во все тяжкие, не обращая ни малейшего внимания на болезнь. В конце концов его с тяжелейшим кровохарканьем доставили в санаторий. Но здесь, вместо того чтобы помереть, он стал неуклонно поправляться. Когда он прибыл сюда, он весил всего девяносто фунтов. Теперь в нем было полторы сотни, и он настолько поздоровел, что мог отправляться восвояси. Да только денег теперь не было и в помине.

– Что ж мне теперь делать-то там, внизу? – спрашивал он меня, почесывая рыжий затылок. – Вы ведь недавно оттуда, как там, а?

– Там многое изменилось, – ответил я, разглядывая его круглое, набрякшее лицо с бесцветными ресницами. Он был безнадежен, но выздоровел, – вот все, что меня в нем интересовало.

– Придется поискать какое-то место, – сказал он. – Как там теперь с этим делом?

Я пожал плечами. Зачем ему объяснять, что скорее всего он не найдет никакой работы? Скоро сам во всем убедится.

– А у вас есть связи, друзья, какая-нибудь протекция?

– Друзья? – хмыкнул он. – Когда пускаешь денежки по ветру, друзья отскакивают, как блохи от мертвой собаки.

– Тогда будет трудно.

Он наморщил лоб.

– Ума не приложу, что мне делать. Осталось всего несколько сотен. Я только и умею, что сорить деньгами. Боюсь, профессор-то окажется прав, хотя и совсем по-другому. Получится, что я действительно дам дуба через два года – да только от пули.

Меня вдруг охватила лютая злоба к этому болтливому идиоту. Что он, скотина, не понимает, не чувствует цену жизни? Я смотрел на Пат, идущую впереди рядом с Антонио, смотрел на ее тонкую шею, поникшую от болезни, думал о том, как ей хочется жить, и видит Бог, я бы не задумываясь убил Рота, если бы это могло вернуть ей здоровье.

Поезд отошел. Рот махал шляпой. Провожающие кричали ему что попало вслед и смеялись. Какая-то девушка, спотыкаясь, бежала за вагоном и все кричала тонким, срывающимся голосом:

– До свидания! До свидания!

Потом она приплелась обратно и разрыдалась. У всех вокруг стали смущенные лица.

– Прошу внимания! – крикнул Антонио. – Кто плачет на вокзале, должен платить штраф. Это старый санаторный закон. Штраф идет на расходы по следующему празднику.

И он картинным жестом протянул руку для подаяния. Все опять засмеялись. Несчастная остролицая девушка тоже улыбнулась сквозь слезы и вынула из кармана пальто старенькое портмоне.

На душе у меня стало жутко тоскливо. Что за лица кругом, ведь это не улыбки, а вымученные, судорожные гримасы выморочного веселья.

– Пойдем, – сказал я Пат и крепко взял ее под руку.

И мы молча пошли по улице. У ближайшей кондитерской остановились, я заглянул внутрь и вышел с коробкой конфет.

– Жареный миндаль, – сказал я, протягивая ей коробку. – Ты ведь любишь, верно?

– Робби, – только и молвила Пат. Губы ее дрожали.

– Одну минутку, – ответил я и заскочил еще в цветочный магазин. Справившись с волнением, я появился на улице с букетом роз.

– Робби, – повторила Пат.

– Вот, становлюсь кавалером на старости лет. – Я выдавил из себя подобие жалкой улыбки.

Я не мог понять, что с нами внезапно случилось. Вероятно, виной всему был этот проклятый ушедший поезд. Будто нависла свинцовая туча, будто налетел беспокойный ветер и вырвал из рук то, что мы силились удержать. И кто мы теперь, как не заплутавшие дети, которые не знают, куда идти, но изо всех сил храбрятся?

– Надо бы выпить по рюмке сию же минуту, – сказал я.

Она кивнула. Мы зашли в ближайшее кафе и сели за пустой стол у окна.

– Ты чего хочешь, Пат?

– Рому, – сказала она и посмотрела на меня.

– Рому, – повторил я и поискал под столом ее руку. Она порывисто стиснула мою.

Подали ром. Баккарди с лимоном.

– Милый мой, старый возлюбленный! – сказала Пат и подняла бокал.

– Мой старый надежный дружище, – сказал я.

Мы посидели еще немного.

– Каким иногда все кажется странным, правда? – сказала Пат.

– Да, бывает. Но потом это проходит.

Она кивнула. Мы пошли дальше, крепко прижавшись друг к другу. Мимо промчали сани лошади, от которых валил пар. Возвращались с лыжной прогулки усталые загорелые парни из хоккейной команды в красно-белых свитерах, это буйное цветение жизни.

– Как ты себя чувствуешь, Пат? – спросил я.

– Хорошо, Робби.

– Пусть к нам только кто сунется, правда?

– Да, милый. – Она прижала к себе мою руку.

Улица опустела. На заснеженные горы розовым одеялом лег закат.

– Да, Пат, ты ведь еще не знаешь, – сказал я, – у нас теперь куча денег. Кестер прислал.

Она остановилась.

– Вот это чудесно, Робби. Тогда мы можем хоть раз попировать от души.

– Нет проблем, – сказал я. – И не раз.

– Тогда пойдем в субботу в курзал. Там будет последний бал в этом году.

– Но тебе ведь нельзя выходить по вечерам.

– Никому нельзя. Но все выходят.

Я задумался.

– Робби, – сказала Пат, – пока тебя не было, я выполняла здесь все предписания. Не человек, а перепуганный рецепт – вот кто я была. И ничто не помогло. Мне стало только хуже. Не перебивай меня, я ведь заранее знаю, что ты скажешь. И знаю, что поставлено на карту. Но то время, что у меня еще есть, то время, что я с тобой, – позволь мне делать, что я хочу.

Ее лицо в багровых отсветах заката было серьезным, тихим и очень нежным. «О чем это мы? – подумал я, и во рту у меня пересохло. – Может ли это быть, бывает ли такое, чтобы люди вот так стояли и разговаривали о том, что невозможно, что не имеет права случиться? И это Пат, это она произносит эти слова – с таким спокойствием, почти беспечально, будто противостоять этому уже нельзя, будто не осталось у нас ни клочка и самой жалкой, обманной надежды. И это Пат, почти ребенок, которого нужно оберегать, это Пат говорит вдруг со мной словно из дальней дали, словно причастившись, предавшись уже тому потустороннему, чему нет названия».

– Не говори так, – пробормотал я чуть слышно. – Я ведь только имел в виду, что нам, может быть, лучше сначала посоветоваться с врачом.

– Ни с кем нам больше не нужно советоваться, ни с кем! – Она тряхнула своей прекрасной изящной головкой, глядя на меня глазами, которые я так любил. – Я ничего не хочу больше знать. Я хочу теперь быть только счастливой.

* * *

Вечером в коридорах санатория царило оживление, все о чем-то шушукались, бегали взад и вперед. К нам заглянул Антонио. Он принес приглашение на вечеринку, которая должна была состояться в комнате какого-то русского.

– Что же, и я могу так запросто пойти вместе со всеми? – спросил я.

– Здесь? – ответила Пат вопросом на вопрос.

– Здесь можно многое, чего нельзя в других местах, – сказал, улыбаясь, Антонио.

Русский оказался пожилым смуглолицым брюнетом. Он занимал две комнаты, в которых было много ковров. На сундуке стояли бутылки с водкой. В комнатах полумрак. Горели только свечи. Среди гостей находилась молодая, очень красивая испанка. У нее был день рождения, который и отмечался.

Настроение в этих озаренных мерцающим светом комнатах царило своеобразное – все это напоминало таинственное подземелье, приютившее некое братство людей одинаковой судьбы.

– Что вы будете пить? – спросил меня русский. Голос у него был низкий и мягкий.

– Все, что предложите.

Он принес бутылку коньяка и графинчик водки.

– Ведь вы здесь не лечитесь? – спросил он.

– Нет, – ответил я, смутившись.

Он предложил мне папиросы – русские сигареты с длинными бумажными мундштуками. Мы выпили.

– Вам наверняка здесь многое кажется странным, не так ли? – спросил он.

– Не могу сказать, чтобы очень, – ответил я. – Я не привык к нормальной жизни.

– Да, – сказал он, бросив затаенно-пристальный взгляд на испанку, – здесь, наверху, мир особый. И он меняет людей.

Я кивнул.

– Странная эта болезнь, – добавил он задумчиво. – Она заставляет людей жить интенсивнее. А подчас даже делает их лучше. Мистическая болезнь. Она уносит шлаки.

Он поднялся, кивнул мне и направился к испанке, которая ему улыбалась.

– Слюнявый трепач, не правда ли? – спросил кто-то позади меня.

Лицо без подбородка. Шишковатый лоб. Беспокойные лихорадочные глаза.

– Я здесь в гостях, – ответил я. – А вы разве нет?

– Вот на это он женщин и ловит, – продолжал он, не слушая меня, – на это самое. И малышку на это поймал.

Я не ответил.

– Кто это? – спросил я Пат, когда он отошел.

– Музыкант. Скрипач. Безнадежно влюблен в испанку. Так, как влюбляются только здесь, наверху. Но она не желает ничего о нем знать. Она любит русского.

– Ее можно понять.

Пат засмеялась.

– По-моему, это мужчина, в которого нельзя не влюбиться. Ты не находишь?

– Нет, – ответила она.

– Ты ни разу здесь не влюблялась?

– Всерьез нет.

– Мне это было бы безразлично, – сказал я.

– Замечательное признание. – Пат выпрямилась. – А ведь это должно было бы тебе быть далеко не безразлично.

– Я не то хотел сказать. Даже не могу тебе объяснить, что я имел в виду. Это оттого, что я до сих пор не понимаю, что ты во мне находишь.

– Предоставь это мне, – проговорила она.

– А сама-то ты знаешь?

– Не так уж точно, – ответила она с улыбкой. – Иначе это была бы уже не любовь.

Русский оставил бутылки около нас. Я наливал себе рюмку за рюмкой и выпивал залпом. Атмосфера здесь меня угнетала. Я не любил видеть Пат в окружении больных.

– Тебе здесь не нравится? – спросила она.

– Не очень. Я еще должен привыкнуть.

– Бедненький мой… – Она погладила мою руку.

– Я не бедненький, когда ты со мной, – сказал я.

– А какая Рита красавица! Ведь правда?

– Нет, – сказал я, – ты красивее.

На коленях у молодой испанки появилась гитара. Взяв несколько аккордов, она запела, и сразу почудилось, будто в комнату впорхнула большая темная птица. Рита пела испанские песни негромко, хрипловатым, ломким голосом, какой бывает у всех больных. И не знаю отчего: то ли от незнакомых меланхолических мелодий, то ли от проникновенного, сумеречного голоса девушки, то ли от теней больных, разбросанных по креслам или просто по полу, то ли от широкого, поникшего, смуглого лица русского, – но мне вдруг показалось, что все это лишь одно рыдающее, жалобное заклинание судьбы, стоявшей, дожидавшейся там, позади занавешенных окон, что все это только мольба, только крик отчаяния и страха, страха от одиночества перед лицом безмолвно перемалывающего людей небытия.

На следующее утро Пат в прекрасном озорном настроении возилась со своими платьями.

– Болтается все как на вешалке, – бормотала она, оглядывая себя в зеркало. Потом обернулась ко мне: – А ты взял с собой смокинг, милый?

– Нет, – сказал я. – Я ведь не думал, что он здесь понадобится.

– Тогда попроси у Антонио. Он одолжит тебе свой. У вас ведь одинаковые фигуры.

– Но ведь ему самому будет нужен.

– Он наденет фрак. – Она заколола булавкой складку. – И потом сходи покатайся на лыжах. Мне тут нужно кое-что соорудить себе. А при тебе я ничего не могу делать.

– Опять Антонио, – сказал я. – Я его просто граблю. Что бы мы делали без него?

– Славный он парень, правда?

– Да, – согласился я. – Для него это самое подходящее слово. Он именно славный парень.

– Даже не знаю, что бы я делала без него, когда была здесь одна.

– Не будем больше вспоминать, – сказал я. – Что прошло, то прошло.

– Верно. – Она поцеловала меня. – Ну а теперь иди покатайся на лыжах.

Антонио уже поджидал меня.

– Я так и думал, что смокинг вы с собой не захватили, – сказал он. – Попробуйте пиджак.

Пиджак был узковат, но в целом вполне подходил. Антонио, присвистывая от удовольствия, достал и брюки.

– Повеселимся завтра на славу, – заявил он. – Дежурит, к счастью, маленькая секретарша. А то старуха Рексрот никуда бы нас не пустила. Ведь официально все это запрещено. Но неофициально мы все же не дети.

Мы отправились кататься на лыжах. Я уже вполне научился, так что учебная поляна нам была не нужна. По дороге нам встретился мужчина с бриллиантовыми кольцами на руках, в клетчатых брюках и с пышным развевающимся бантом на шее, как у художника…

– Смешные здесь попадаются типы, – заметил я.

Антонио рассмеялся.

– Это важная птица. Сопроводитель покойников.

– Что, что? – удивился я.

– Сопроводитель покойников, – повторил Антонио. – Сюда ведь приезжают лечиться со всего мира. Особенно часто из Южной Америки. Ну а родственники, как правило, хотят, чтобы их домочадцы были похоронены на родине. Такой вот сопроводитель и доставляет им гроб с покойником за весьма приличное вознаграждение. Эти люди и путешествуют по миру, и капиталец себе сколачивают изрядный. Из этого смерть сделала денди, как видите.

Мы поднялись еще немного в гору, потом стали на лыжи и покатили вниз. Белая простыня трассы то бросала нас вниз, то подкидывала на пригорках, а позади, как краснобурый мяч, кубарем катился, по грудь зарываясь в снег, заливисто лающий Билли. Он уже снова привык ко мне, хотя случалось, что посреди дороги вдруг останавливался и, поджав уши, что есть мочи несся назад к санаторию.

Я разучивал спуск «плугом» и всякий раз, когда предстояло особенно крутое место, загадывал: если не упаду, Пат выздоровеет. Ветер свистел мне в лицо, снег был тяжелым и вязким, но я снова и снова взбирался наверх, выискивая все более отвесные, все более трудные склоны, и всякий раз, когда мне удавалось их преодолеть, не упав, я думал: «Спасена!» – и хотя понимал, насколько все это глупо, тем не менее радовался, как ребенок.

В субботу вечером состоялась массовая тайная вылазка. Антонио заказал сани, которые ждали несколько ниже по склону и в стороне от санатория. Сам он, испуская веселые тирольские рулады, скатывался по откосу в лакированных ботинках и пальто нараспашку, из-под которого сверкала белая манишка.

– Он с ума сошел, – сказал я.

– Ему это не впервой, – откликнулась Пат. – Он страшно легкомысленный. Только это и помогает ему держаться. Иначе он не был бы всегда в хорошем настроении.

– Зато тем тщательнее мы упакуем тебя.

Я укутал ее всеми пледами и шарфами, которые у нас были. И мы покатили на санях под гору. Образовался довольно длинный поезд. Удрали все, кто только мог. Можно было подумать, что в долину спускается свадебный кортеж – так торжественно покачивались в лунном свете султаны на головах лошадей, так много на санках смеялись и задорно окликали друг друга.

Курзал утопал в роскошном убранстве. Когда мы приехали, уже вовсю танцевали. Для гостей из санатория были резервированы столики в углу, надежно защищенном от сквозняков. В зале было тепло, пахло цветами, вином и духами.

За нашим столом собралась куча народа – русский, Рита, скрипач, какая-то старуха, еще одна дама с лицом, словно размалеванный скелет, и при ней ее неотлучный ферт, Антонио и еще несколько человек.

– Пойдем, Робби, – сказала Пат, – попробуем потанцевать.

Покрытая паркетом площадка медленно закружилась вокруг нас. Скрипка и виолончель вели нежный диалог под приглушенные звуки оркестра. По полу чуть слышно скользили ноги танцующих.

– Милый мой, да ты, оказывается, превосходно танцуешь, – с удивлением заметила Пат.

– Ну уж и превосходно…

– Нет-нет, в самом деле. Где ты научился?

– Это Готфрид меня обучил, – сказал я.

– У вас в мастерской?

– Да, и в кафе «Интернациональ». Нужны ведь были и дамы для этого дела. Так что Роза, Марион и Валли придали мастерству окончательный лоск. Боюсь только, что от этого мастерство не стало особенно элегантным.

– Стало! – Ее глаза сияли. – Ведь мы впервые танцуем, Робби!

Рядом с нами танцевали русский с испанкой. Он улыбнулся нам и кивнул. Испанка была очень бледна. Иссиня-черные блестящие волосы обвили ее лоб, как воронье крыло. Она танцевала с неподвижным, серьезным лицом. На руке у нее был браслет из больших четырехугольных смарагдов. Ей было восемнадцать лет. Скрипач, сидя за столом, следил жадным взором за каждым ее движением.

Мы вернулись к столу.

– А теперь я хочу выкурить сигарету, – сказала Пат.

– Может, лучше не надо? – осторожно возразил я.

– Ну хоть несколько затяжек, Робби. Я так давно не курила. – Она взяла сигарету, но тут же снова ее отложила. – Ты знаешь, что-то совсем невкусно.

Я засмеялся.

– Всегда так бывает, когда долго обходишься без чего-нибудь.

– А ведь ты долго без меня обходился, – сказала Пат.

– Ну, это относится только к ядам, – возразил я. – К табаку или алкоголю.

– Люди, мой милый, еще больший яд, чем алкоголь и табак.

Я засмеялся:

– Ты умная девочка, Пат.

Она облокотилась обеими руками о стол и посмотрела на меня.

– А ведь ты никогда не принимал меня слишком всерьез, признайся, а?

– Я и себя-то никогда не принимал слишком всерьез, – ответил я.

– И меня тоже. Признайся.

– Этого я не знаю. Зато нас вместе я всегда принимал страшно серьезно. Это уж точно.

Она улыбнулась. Антонио пригласил ее на танец. Они направились к площадке. Я не отрываясь смотрел на нее, пока она танцевала. Всякий раз, оказываясь рядом, она мне улыбалась. Ее серебристые туфельки почти не касались пола. Она двигалась как лань.

Русский опять танцевал с испанкой. Оба молчали. Его широкое смуглое лицо было полно грустной нежности. Скрипач попытался было пригласить испанку. Но она только покачала головой и пошла к площадке с русским.

Скрипач раскрошил сигарету длинными костлявыми пальцами. Мне вдруг стало его жалко. Я предложил ему свои сигареты. Он отказался.

– Мне нужно беречь себя, – отрывисто сказал он.

Я кивнул.

– Этот тип, – продолжал он, хмыкнув и показав на русского, – выкуривает по пятьдесят штук в день.

– Что ж, каждый живет по-своему, – заметил я.

– Пусть она теперь даже не хочет танцевать со мной, но она все равно достанется мне.

– Кто?

– Рита.

Он придвинулся ко мне.

– У нас были прекрасные отношения. Мы играли с ней в карты. А потом явился этот русский и вскружил ей голову своим трепом. Но все равно она достанется мне.

– Ну, для этого вам придется постараться, – сказал я. Он мне не нравился.

Скрипач закатился козлиным смешком.

– Постараться? Святая невинность! Мне надо только подождать.

– Ну, тогда ждите.

– Пятьдесят сигарет в день, – прошептал он. – Вчера я видел его рентгеновский снимок. Каверна на каверне. Он обречен. – Он снова хохотнул. – Поначалу-то мы были на равных. Наши рентгеновские снимки можно было перепутать. А видели бы вы, какая разница теперь! Я-то поправился здесь на два фунта. Нет, голубчик, мне нужно только беречь себя и ждать. Эти снимки – самая большая моя радость. Сестра мне показывает их каждый раз. Только ждать. Когда он скопытится, настанет моя очередь.