Текст книги "Три товарища и другие романы"

Автор книги: Эрих Мария Ремарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 64 страниц)

– Что там могло случиться, Отто? Господи, почему она не позвонила? Значит, что-то случилось!

Кестер положил телеграмму на стол.

– Когда ты в последний раз разговаривал с ней?

– Неделю назад… Нет, больше.

– Закажи разговор по телефону. Если что не так, сразу же едем. На машине. Железнодорожный справочник у тебя есть?

Я заказал разговор с санаторием и, заглянув в гостиную фрау Залевски, отыскал там справочник. Кестер листал его, пока мы ждали звонка.

– Ближайший удобный поезд отправляется только завтра днем, – сказал он. – Лучше проехать, сколько удастся, на машине. А там пересесть на проходящий поезд. Так мы наверняка выгадаем несколько часов. Ты как считаешь?

– Да, пожалуй. – Я не мог себе представить, как смогу просидеть несколько часов в полной бездеятельности в поезде.

Раздался звонок. Кестер, прихватив справочник, отправился в мою комнату. Меня соединили с санаторием. Я попросил позвать Пат. Через минуту дежурная сестра ответила, что Пат сегодня не может подойти к телефону.

– Что с ней?

– У нее было небольшое кровотечение несколько дней назад. И пока еще держится температура.

– Передайте ей, что я еду к ней. Со мной Кестер и «Карл». Мы сейчас выезжаем. Вы меня поняли?

– Да, Карл и Кестер, – повторил голос.

– Верно. Но только сразу же передайте. Мы уже выезжаем.

Я вернулся в свою комнату. Ноги были как ватные. Кестер сидел за столом и делал выписки из расписания.

– Уложи пока чемодан, – сказал он. – А я съезжу домой за своим. Через полчаса буду здесь.

Я снял чемодан со шкафа. Это был все тот же чемодан Ленца с пестрыми наклейками гостиниц. Я быстро собрал вещи и предупредил фрау Залевски и хозяина «Интернационаля» о том, что уезжаю. Потом сел в своей комнате к окну и стал поджидать Кестера. Было очень тихо. Я подумал о том, что завтра вечером увижу Пат, и меня охватило жгучее, дикое нетерпение, перед которым померкло все: и страх, и беспокойство, и печаль, и отчаяние. Завтра вечером я буду с ней. Это было то, во что я уже перестал верить, невозможное, невообразимое счастье. Ведь столько было утрат с тех пор, как мы с ней расстались…

Я взял чемодан и спустился вниз. Все стало вдруг таким близким, родным: лестница, устоявшийся запах подъезда, холодная сероватая матовость асфальта, по которому стремительно подкатил «Карл».

– Я прихватил с собой парочку пледов, – сказал Кестер. – Будет холодно. Укройся получше.

– Вести будем по очереди, ладно? – спросил я.

– Да. Но сначала я. Я-то выспался после обеда.

Через полчаса город остался позади, и нас окутало бездонное молчание ясной лунной ночи. Шоссе белой лентой убегало от нас к горизонту. Было так светло, что можно было ехать без фар. Звук мотора напоминал глухой органный бас, он не разрывал тишину, а делал ее еще более ощутимой.

– Тебе надо бы вздремнуть, – сказал Кестер.

Я покачал головой:

– Я не смогу, Отто.

– Ну так хоть полежи, расслабься, чтобы к утру быть свежим. Нам еще через всю Германию ехать.

– Отдохну и так.

Я сидел рядом с Кестером. Луна медленно скользила по небу. Поля светились перламутровым блеском. Время от времени мимо пролетали деревни, реже – какой-нибудь городишко, заспанный и пустынный. Улицы-ущелья, пролегшие между рядами домов, были залиты призрачным, бесплотным светом луны, превращавшим эту ночь в какой-то фантастический фильм.

Под утро стало холодно. На лугах вдруг заискрился иней, деревья, как стальные пики, уперлись в бледное небо, их раскачивал ветер, а кое-где над крышами уже вился дымок. Я сменил Кестера и вел машину до десяти часов. Потом мы наскоро позавтракали в придорожном трактире, и я снова правил до двенадцати. После этого за рулем оставался только Кестер, дело у нас подвигалось быстрее, когда он правил один. После обеда, в сумерках, мы добрались до гор. Нужно было расспросить местных жителей, как далеко мы могли забраться своим ходом, – цепи для колес и лопата у нас были с собой.

– С цепями-то рискнуть можно, – сказал секретарь местного автомобильного клуба. – В этом году снега очень мало. Только вот каково придется на последних километрах, сказать не могу. Возможно, там и застрянете.

Мы намного обогнали поезд и решили попытаться доехать на машине до самого санатория. Стало холодно, поэтому тумана можно было не опасаться. «Карл» неутомимо наматывал серпантин дороги, как часовой механизм – спираль. Проехав половину пути, мы надели на колеса цепи. Шоссе было очищено от снега, но во многих местах оно заледенело, и машину частенько заносило и подбрасывало. Иногда приходилось вылезать и толкать ее. Дважды мы зарывались в сугроб и должны были откапывать колеса. Достигнув перевала, мы в ближайшей деревне раздобыли ведро песку, так как опасались обледенелых поворотов на спусках. Стемнело, голые отвесные стены гор растаяли в вечернем небе. Дорога сужалась, ревел мотор машины, бравшей на спуске поворот за поворотом. Внезапно свет фар сорвался с каменных склонов, провалившись в пустоту; горы расступились, и внизу под нами мы увидели паутину огней.

Машина прогрохотала между пестрыми витринами магазинов на главной улице. Напуганные небывалым зрелищем пешеходы шарахались, а лошади становились на дыбы; какие-то сами съехали даже в кювет, а наша машина промчалась мимо них и, поднявшись по извилистой дороге к санаторию, остановилась у подъезда. В ту же секунду я выскочил, как в дымке мелькнули какие-то лица, любопытствующие глаза, контора, лифт – и вот я уже бегу по белому коридору, распахиваю дверь, вижу Пат, такой, какой я сотни раз видел ее во сне и в мечтах, а тут она наяву, живая, делает шаг мне навстречу, падает в мои объятия, и я обнимаю ее, обнимаю, как саму жизнь, нет, больше, чем жизнь…

– Слава Богу, – сказал я, когда снова пришел в себя, – а то я думал, что ты в постели.

Она покачала головой, прижимаясь ею к моему плечу. Потом выпрямилась, сжала ладонями мое лицо и посмотрела на меня.

– Приехал! – прошептала она. – Господи, он приехал!

Она поцеловала меня осторожно, серьезно и бережно, словно боясь повредить хрупкую вещь. Я почувствовал ее губы, и меня охватила дрожь. Все произошло настолько быстро, что я еще не мог осознать, где я и что со мной. Я еще не был здесь по-настоящему, во мне еще ревел мотор и убегала вдаль лента шоссе. Так чувствует себя человек, когда попадает из ледяного мрака в теплую комнату, – он уже ощущает тепло кожей, глазами, но сам еще не согрелся.

– Мы быстро ехали, – сказал я.

Она не ответила. Она продолжала молча смотреть на меня. Ее лицо было серьезно и вдохновенно, широко распахнутые глаза смотрели на меня в упор, она словно искала, хотела снова найти что-то очень важное. Смутившись, я взял ее за плечи и опустил глаза.

– Теперь ты останешься здесь? – спросила она.

Я кивнул.

– Скажи мне сразу все как есть. Уедешь ли ты – чтобы я знала.

Я хотел ответить, что еще не знаю этого и что через несколько дней мне, по всей вероятности, придется уехать, потому что у меня нет денег, чтобы остаться. Но мне это оказалось не по силам. Я не мог ей это сказать, когда она так смотрела на меня.

– Нет, – сказал я, – не уеду. Я останусь здесь до тех пор, пока мы не сможем уехать вдвоем.

В ее лице ничто не дрогнуло. Но оно сразу просветлело, словно озарилось изнутри.

– О Господи, – пробормотала она, – я бы иначе и не вынесла.

Я попытался разглядеть через ее плечо цифры на температурном листке, который висел над изголовьем постели. Заметив это, она быстро сорвала листок, скомкала его и бросила под кровать.

– Теперь это уже не важно, – сказала она.

Я заприметил место, куда закатился бумажный шарик, и решил как-нибудь незаметно поднять его и припрятать.

– Ты болела? – спросил я.

– Немного. Но уже все прошло.

– А что говорит врач?

Она рассмеялась.

– Лучше не спрашивай о такой ерунде. Вообще ни о чем больше не спрашивай. Ты здесь, и это самое главное!

Вдруг мне пришло в голову, что она изменилась. Может быть, оттого, что я давно не видел ее, но теперь она показалась мне совсем не такой, как раньше. Ее движения стали еще более плавными, кожа – более теплой, и даже то, как она пошла мне навстречу, было каким-то новым, другим. Она была уже не просто красивой девушкой, которую нужно лелеять, в ней появилось что-то такое, чего я раньше не замечал, например, я никогда не мог быть уверенным в том, что она меня любит, а теперь это было так очевидно, теперь в ней было больше жизни и больше тепла, чем когда-либо прежде, больше жизни, тепла и красоты, больше щедро даримого счастья, но странным образом и больше тревоги…

– Пат, – сказал я, – мне нужно спуститься. Там внизу Кестер. Нам надо подумать о ночлеге.

– Кестер? А где Ленц?

– Ленц, – проговорил я, – Ленц остался дома.

Она ничего не заметила.

– Ты потом спустишься? – спросил я. – Или нам подняться к тебе?

– Спущусь. Теперь мне можно все. Выпьем чего-нибудь в баре. Я буду смотреть, как вы пьете.

– Хорошо. Тогда мы подождем тебя внизу, в холле.

Она подошла к шкафу, чтобы достать платье. Я воспользовался моментом и, вытащив из-под кровати бумажный шарик, сунул его в карман.

– Значит, пока, Пат?

– Робби! – Она подошла и обняла меня. – Я так много хотела тебе сказать.

– И я тебе, Пат. И теперь у нас есть время на это. Целый день будем что-нибудь рассказывать друг другу. Завтра. Сразу оно как-то не получается.

Она кивнула:

– Да, будем все-все рассказывать. И тогда то время, что мы не виделись, уже не будет для нас разлукой. Мы узнаем все друг о друге, и тогда получится, как будто мы были вместе.

– Да так все и было, – сказал я.

Она улыбнулась:

– Ко мне это не относится. У меня сил меньше. Мне тяжелее. Я не умею утешаться мечтами, когда остаюсь одна. Я тогда просто одна, и все. А одной быть легко, только когда не любишь.

Она все еще улыбалась, но какой-то стеклянной улыбкой – она держала ее на губах, но сквозь нее можно было видеть то, что за ней.

– Пат, – сказал я, – старый, храбрый дружище!

– Давно я этого не слышала, – сказала она, и глаза ее наполнились слезами.

Я спустился вниз к Кестеру. Он уже выгрузил чемоданы. Нам отвели две смежные комнаты во флигеле.

– Взгляни, – показал я ему кривой график температуры. – Так и скачет вверх и вниз.

Мы шли, скрипя снегом, по лестнице, что вела к флигелю.

– Спроси завтра врача, – сказал Кестер. – Сама по себе кривая еще ни о чем не говорит.

– Мне она говорит достаточно, – сказал я, складывая листок и снова пряча его в карман.

Мы умылись. Потом Кестер зашел ко мне в комнату. Он выглядел так, будто только что встал после сна.

– Тебе надо одеться, Робби, – сказал он.

– Да, да. – Я очнулся от своих раздумий и распаковал чемодан.

Мы пошли обратно в санаторий. «Карл» еще стоял у подъезда. Кестер набросил одеяло на радиатор.

– Когда поедем обратно, Отто? – спросил я.

Он остановился.

– Я думаю выехать завтра вечером или послезавтра утром. А тебе нужно остаться.

– Но каким образом? – спросил я с отчаянием. – Денег у меня дней на десять, не больше. И за Пат оплачено только до пятнадцатого. Я должен вернуться, чтобы зарабатывать. Здесь-то вряд ли кому понадобится такой неважный тапер.

Склонившись над радиатором «Карла», Кестер приподнял одеяло.

– Я достану тебе денег, – сказал он, выпрямляясь. – Так что можешь спокойно оставаться здесь.

– Отто, – сказал я, – я-то знаю, сколько у тебя осталось от аукциона. Меньше трех сотен.

– Не о них речь. Я добуду еще. Не беспокойся. Через неделю ты их получишь.

– Ждешь наследства? – родил я мрачную шутку.

– Что-то вроде этого. Положись на меня. Нельзя тебе сейчас уезжать.

– Что верно, то верно, – сказал я. – Даже не представляю, как бы я ей об этом заикнулся.

Кестер снова накрыл радиатор одеялом и слегка погладил капот. Потом мы вошли в холл санатория и устроились у камина.

– Который, собственно, час? – спросил я.

Кестер посмотрел на часы.

– Половина седьмого.

– Странно, – сказал я. – Мне казалось, что уже гораздо больше.

По лестнице спускалась Пат. На ней была меховая куртка. Увидев Кестера, она быстро прошла через холл и поздоровалась с ним. Только теперь я заметил, как она загорела. Ее кожа приобрела такой красновато-бронзовый оттенок, что ее можно было принять за молодую индианку. Но лицо похудело, и в глазах появился неестественный блеск.

– У тебя температура? – спросил я.

– Небольшая, – поспешно и уклончиво ответила она. – По вечерам здесь у всех поднимается температура, а кроме того, подействовал ваш приезд. Вы очень устали?

– От чего?

– Тогда пойдемте в бар, ладно? Ведь вы мои первые гости здесь, наверху.

– А что, тут есть и бар?

– Да, небольшой. Или скорее уголок, напоминающий бар. Это тоже предусмотрено курсом лечения. Тут избегают всего, что напоминало бы больницу. А если кому что-либо запрещено, то ему этого все равно не дадут.

Бар был переполнен. Пат раскланялась кое с кем. Я приметил среди них одного итальянца. Мы сели за столик, который только что освободился.

– Что ты будешь пить? – спросил я Пат.

– Ромовый коктейль, какой мы всегда пили в баре. Ты знаешь рецепт?

– Это очень просто, – сказал я девушке-официантке. – Портвейн пополам с ямайским ромом.

– Два бокала, – сказала Пат. – И один «Особый».

Девушка принесла два «Порто-Ронко» и розоватый напиток.

– Это для меня, – сказала Пат и пододвинула нам бокалы. – Салют!

Она поставила свой бокал, не пригубив, потом, оглянувшись, быстро схватила мой и выпила.

– Ах, как хорошо! – сказала она.

– А ты что заказала? – спросил я и отведал подозрительную сиропообразную жидкость. На вкус это был малиновый сок с лимоном. И без капли алкоголя. – Вкусная штука, – сказал я.

Пат посмотрела на меня.

– Жажду утоляет, – пояснил я.

Она рассмеялась.

– Закажи-ка лучше еще один «Порто-Ронко». Но для себя. Мне не дадут.

Я подозвал девушку.

– Один «Порто-Ронко» и один «Особый», – сказал я. Я заметил, что кругом за столиками было довольно много «Особых».

– Сегодня мне можно, ведь правда, Робби? – воскликнула Пат. – Только сегодня. Как раньше. Верно, Кестер?

– «Особый» совсем неплох, – проговорил я, выпивая второй бокал розовой дряни.

– Как я его ненавижу! Бедный Робби, из-за меня ты вынужден пить эту бурду!

– Ну, если мы будем заказывать достаточно часто, то я свое еще наверстаю!

Пат засмеялась.

– За ужином мне можно немного красного.

Мы выпили еще несколько «Порто-Ронко» и перешли в столовую. Пат была необыкновенно красива. Ее лицо сияло. Мы сели за один из небольших столиков, расставленных вдоль окон. Он был покрыт белой скатертью. Было тепло, а внизу, за окном, раскинулся поселок с улицами, посеребренными снегом.

– А где же Хельга Гутман? – спросил я.

– Уехала, – не сразу ответила Пат.

– Уехала? Так рано?

– Да, – сказала Пат таким тоном, что я понял, о чем идет речь.

Девушка принесла вино. Оно было густого темно-красного цвета. Кестер наполнил бокалы до краев. Все столики тем временем уже были заняты. С разных сторон доносился людской говор. Я почувствовал, как Пат коснулась моей руки.

– Милый, – сказала она нежным, тихим голосом. – Я больше не могла это вынести.

XXVI

Я вышел из кабинета главного врача. Кестер дожидался в ресторане. Увидев меня, он встал. Мы вышли и сели на скамейке перед санаторием.

– Неважно обстоят дела, Отто, – сказал я. – Хуже, чем я предполагал.

Мимо нас, шумя и галдя, прошла группа лыжников. Среди них было несколько пышущих здоровьем женщин: широкий белозубый оскал, упитанные загорелые лица с размазанным на коже кремом. Они не говорили, а кричали друг другу – в основном о том, как они хотят есть, какой у них волчий аппетит.

Мы подождали, пока они прошли.

– Вот таким, конечно, все нипочем, – сказал я. – Эти живы себе и здоровы и будут здравствовать до скончания века. До чего же все это гнусно.

– Ты поговорил с главным врачом? – спросил Кестер.

– Да. Его объяснения – сплошной туман со множеством оговорок. Но вывод ясен – стало хуже. Впрочем, он утверждает, что стало лучше.

– То есть?

– Он говорит, что если бы она оставалась внизу, то уже давно не было бы никакой надежды. А здесь процесс развивается медленнее. Вот это он и называет улучшением.

Кестер царапал каблуками какие-то руны на плотном снегу. Потом он поднял голову.

– Значит, он говорит, что надежда есть?

– Врач всегда это говорит, это свойство профессии. А вот у меня с этим хуже. Я спрашивал, делал ли он вдувание. Он сказал, что теперь уже поздно. Ей уже делали несколько лет назад. А теперь поражены оба легких. Дело ни к черту, Отто!

Перед нашей скамьей остановилась какая-то старуха в стоптанных ботах. У нее было посиневшее, иссохшее лицо и потухшие мутно-серые глаза, казавшиеся слепыми. На шее болталось старомодное боа из перьев. Она медленно навела на нас лорнет. Разглядев, побрела дальше.

– Сгинь, жуткий призрак! – Я сплюнул.

– Что он еще говорил? – спросил Кестер.

– Объяснил, почему вдруг так распространилась эта болезнь. У него полно пациентов такого же возраста. Все это последствия войны. Недоедание в годы развития организма. Но мне-то какое до этого дело? Она должна выздороветь. – Я посмотрел на Кестера. – Он, конечно, сказал мне, что чудеса при этой болезни случаются часто. Процесс иногда неожиданно прекращается, замораживается, и люди выздоравливают – иной раз те, которых считали безнадежными. То же самое говорил и Жаффе. Но я в чудеса не верю.

Кестер не отвечал. Мы продолжали молча сидеть рядом. О чем было еще говорить? Мы побывали вместе в слишком многих переделках, чтобы пытаться утешать друг друга.

– Она не должна ничего замечать, Робби, – сказал наконец Кестер.

– Само собой, – сказал я.

Так мы сидели, пока не пришла Пат. Я ни о чем не думал, я даже не чувствовал отчаяния, совершенно отупел, почерствел, помертвел.

– Вот и она, – сказал Кестер.

– Да, – сказал я и встал.

– Хэлло! – Пат помахала нам и подошла, слегка пошатываясь. – Я опять немного захмелела, – сказала она со смехом. – От солнца. Каждый раз, как полежу на солнце, качаюсь, точно старый морской волк.

Я взглянул на нее – и внезапно все изменилось. Я не верил больше врачу, я верил в чудеса. Она была здесь, со мной, она была жива, стояла рядом, смеялась, – перед этим отступало все остальное.

– Какие у вас постные физиономии! – сказала Пат.

– Городские физиономии, что поделать, – ответил Кестер. – Здесь они, конечно, мало уместны. Никак не можем привыкнуть к солнцу.

Она рассмеялась.

– У меня сегодня замечательный день. Температуры нет. Мне разрешили выходить. Может, сходим в деревню и чего-нибудь выпьем перед обедом?

– Конечно.

– Ну тогда пошли.

– А не проехаться ли нам на санях? – спросил Кестер.

– Я выдержу и пешком, – сказала Пат.

– Я знаю, – сказал Кестер. – Но я еще ни разу в жизни не катался на этой штуке. Хочется попробовать.

Мы подозвали извозчика и поехали вниз по змеевидной дороге в деревню. Остановились перед кафе с небольшой, залитой солнцем террасой. Там сидело много людей, и среди них я узнал некоторых постояльцев санатория. Итальянец, которого я видел в баре, тоже был здесь. Он подошел к нашему столу поприветствовать Пат. Его звали Антонио. Он рассказал потешную историю: прошлой ночью несколько шутников перетащили одного крепко спавшего пациента вместе с кроватью из его палаты в палату одной престарелой учительницы.

– Зачем же они это сделали? – спросил я.

– Он уже выздоровел и в ближайшие дни уезжает, – ответил Антонио. – А в таких случаях здесь всегда устраивают что-нибудь в этом роде.

– Это и есть, милый, пресловутый юмор висельников – удел тех, кто остается, – сказала Пат.

– Да, люди здесь часто впадают в детство, – извиняющимся тоном заметил Антонио.

«Выздоровел, – подумал я. – Значит, кто-то ведь выздоровел и вот уезжает обратно».

– Что ты будешь пить, Пат? – спросил я.

– Я бы выпила рюмку мартини. Сухого мартини.

Заиграло радио. Венские вальсы. Они веяли в теплом, прогретом солнцем воздухе, словно легкие белые флаги. Кельнер принес нам мартини. Рюмки были холодными, они искрились в лучах солнца.

– Хорошо ведь вот так посидеть, а? – спросила Пат.

– Чудо, – ответил я.

– Но иногда это бывает невыносимо, – сказала она.

Мы остались внизу обедать. Пат очень хотела этого. Все последнее время она должна была сидеть в санатории и сегодня впервые вышла; вот она и заявила, что почувствует себя вдвойне здоровой, если ей дадут пообедать в деревне. Антонио присоединился к нам. Потом мы опять поднялись на гору, и Пат ушла к себе в комнату, потому что ей полагалось два часа полежать. Мы с Кестером выкатили из гаража «Карла» и осмотрели его. Нужно было починить поломанную рессору. У владельца гаража нашлись инструменты, и мы принялись за дело. Кроме того, подлили масла и смазали шасси. Покончив с этим, мы вывезли «Карла» на улицу. Он стоял на снегу, забрызганный грязью, с обвисшими, как ослиные уши, крыльями.

– А не помыть ли нам его? – спросил я.

– Нет, в дорогу не стоит – он этого не любит, – сказал Кестер.

Подошла Пат. Она была еще теплой после крепкого сна. В ногах у нее вертелась собака.

– Билли! – позвал я.

Пес насторожился и замер, но смотрел не слишком приветливо. Он не узнал меня и явно смутился, когда Пат стала его за это корить.

– Ладно уж, – сказал я. – Спасибо хоть у людей память получше. Где же это он пропадал вчера?

Пат рассмеялась.

– Лежал под кроватью. Он очень ревнует и сердится, когда ко мне кто-нибудь приходит. И всегда прячется в знак протеста.

– Ты выглядишь великолепно, – сказал я.

Она посмотрела на меня счастливыми глазами. Потом подошла к «Карлу».

– Ах, как бы мне хотелось снова посидеть в машине и немножечко покататься.

– Нет ничего проще, – сказал я. – Что ты думаешь, Отто?

– Конечно, конечно. Ведь пальто на вас теплое. Да и у нас здесь достаточно всяких шарфов и одеял.

Пат села впереди, рядом с Кестером, спрятавшись за лобовое стекло. «Карл» взревел. Выхлопные газы заклубились в морозном воздухе голубовато-белыми облачками. Мотор еще не прогрелся. Цепи начали медленно и со скрежетом перемалывать снег. «Карл», фыркая, отстреливаясь и ворча, пополз вниз в деревню и крадучись, словно волк, прижавший уши от конского топота и звона бубенцов, потрусил по главной улице.

Но вот мы выбрались из поселка. День клонился к вечеру, долина была залита багровым сиянием закатывающегося светила. Немногочисленные сараи на откосе почти утонули в снегу. Со склонов крошечными запятыми скатывались последние лыжники. Они скользили прямо по красному диску солнца, которое напоследок окидывало долину тяжелым и мутным взором.

– Вы здесь вчера ехали? – спросила Пат.

– Да.

Машина взяла гребень первого подъема. Кестер остановился, вид отсюда был потрясающий. Вчера, когда мы с грохотом пробивались сквозь синий стеклянный вечер, мы следили только за дорогой и ничего этого не видели.

За откосом открывалась многоярусная долина. Дальние вершины остро и четко вырисовывались на бледно-зеленом небе. Они были в золотых парящих нимбах. Золотые пятна, словно напыление, испещряли снежные склоны пониже вершин. Но с каждой секундой их все сильнее заливал роскошный сиренево-розовый цвет, а на теневых сторонах все больше сгущалась синева. Солнце стояло ровно посередине между двумя мерцающими вершинами, расположенными по обе стороны уходящей вдаль долины, а перед ним, властелином, тянулись словно бы выстроившиеся для прощального парада могучие безмолвные холмы и откосы. Среди холмов петляла лиловая лента дороги – она то пропадала, то, обогнув деревеньки, выныривала вновь, пока наконец не устремилась прямой стрелой с перевала на горизонте.

– Так далеко от поселка я еще никогда не забиралась, – сказала Пат. – Эта дорога ведет и к нам домой?

– Да.

Она молча смотрела вниз. Потом вышла из машины и, прикрыв глаза, как щитком, ладонью, стала вглядываться в даль так, будто различала там башни города.

– Это далеко отсюда? – спросила она.

– Что-нибудь около тысячи километров. Мы отправимся туда в мае. Отто приедет за нами.

– В мае, – повторила она. – Господи, в мае!

Солнце медленно опускалось. Долина оживилась; тени, доселе неподвижно лежавшие в горных складках, стали бесшумно расползаться и карабкаться вверх, как огромные синие пауки. Становилось прохладно.

– Пора возвращаться, Пат, – сказал я.

Она взглянула в мою сторону, и внезапно лицо ее сжалось как от удара. Я сразу понял, что она знает все. Знает, что никогда больше не переедет через этот не ведающий пощады горный хребет на горизонте, знает и хочет скрыть от нас свое знание, так же как мы от нее; и вот на один только миг она потеряла контроль над собой – и из глаз ее хлынула вся боль и скорбь мира.

– Давайте проедем еще немного, – сказала она. – Спустимся еще чуть-чуть вниз.

– Что ж, едем, – сказал я, переглянувшись с Кестером.

Она села ко мне на заднее сиденье, я обнял ее и натянул плед нам обоим до самого подбородка. Машина, медленно погружаясь в тень, начала съезжать в долину.

– Робби, милый, – прошептала Пат мне на ухо. – Вот теперь все выглядит так, будто мы едем домой, обратно в нашу жизнь.

– Да, – сказал я, укрывая пледом ее с головой.

Чем ниже мы спускались, тем резче надвигалась на нас темнота. И тем глубже зарывалась Пат под пледы. Она просунула руку мне на грудь, под рубашку, я кожей почувствовал сначала тепло ее ладони, потом ее дыхание, потом ее губы, а потом ее слезы.

Осторожно, чтобы она не заметила, что мы поворачиваем, Кестер по большой дуге развернулся на рыночной площади следующей деревни и медленно поехал обратно.

Солнце уже совсем скрылось, когда мы снова добрались до вершины, а на востоке между клубящимися облаками блестела луна. Мы возвращались, цепи монотонно скребли снег, было очень тихо. Я сидел неподвижно, не шевелясь, чувствуя слезы Пат на своем, словно разверстом, сердце.

Час спустя я сидел в холле. Пат была у себя в комнате, а Кестер пошел на метеостанцию узнать, ожидается ли снегопад. Наступили мутные потемки, луну заволокло, вечер стоял под окном серый и мягкий, как бархат. Немного погодя пришел Антонио и подсел ко мне.

В нескольких столиках от нас сидел этакий пушечный снаряд в твидовом пиджаке и брюках-гольф. Младенческое личико, пухлые губки, холодные глаза и круглая красная, совершенно лысая голова, сверкавшая как бильярдный шар. Рядом с ним сидела тощая женщина с глубокими впадинами под глазами, полными мольбы и печали. Пушечный снаряд был этакий живчик, так и крутил головой в разные стороны, плавно поводя розовыми ладошками.

– Ах, как чудесно здесь, наверху, просто великолепно! Эти виды, этот воздух, эта кормежка! Нет, тебе в самом деле повезло…

– Бернхард, – тихо взмолилась женщина.

– Нет, ей-богу, я бы и сам не прочь так пожить, побарствовать тут на всем готовом. – Он жирно хохотнул. – Ну, да тебе я, так и быть, не завидую – пользуйся…

– Боже мой, Бернхард, – сказала женщина с отчаянием.

– А что? Разве я не прав? – радостно тарахтел пушечный снаряд. – Живешь тут как в раю, понимаешь. Лучше просто не бывает. А каково там, внизу! Завтра опять впрягаться в эту лямку. Радуйся, что тебя это не касается. А я рад был убедиться, что тебе здесь хорошо.

– Бернхард, мне вовсе не хорошо, – сказала женщина.

– Ну-ну, не надо кукситься, детка! – громыхал Бернхард. – Что ж тогда говорить нашему брату? Крутишься как белка в колесе посреди этих банкротств да налогов – я-то, впрочем, это дело люблю.

Женщина молчала.

– Ну и пень! – сказал я Антонио.

– Еще какой! – откликнулся он. – Он тут уже третий день и знай долдонит одно – «тебе тут чудесно живется», о чем бы она ни заикнулась. Он, видите ли, ничего не хочет замечать – ни ее страха, ни ее болезни, ни ее одиночества. Надо полагать, он давно уже подыскал себе в Берлине подходящее пушечное ядрышко, а тут раз в полгода отбывает повинность, потирает ручки, похохатывает и в ус не дует. Только бы ни на что не обращать внимания! Такое здесь встречается часто.

– А его жена давно уже здесь?

– Года два.

Через зал с хохотом прошествовала группа молодежи. Антонио засмеялся.

– Они возвращаются с почты. Отбили телеграмму Роту.

– Кто это – Рот?

– Тот, который на днях уезжает. Они телеграфировали ему, что ввиду эпидемии гриппа в его родных местах он не имеет права отсюда уезжать и должен еще на какое-то время остаться. Все это обычные шуточки. Ведь им-то приходится оставаться, понимаете?

Я посмотрел в окно на горы, окутанные серым бархатом. «Все это неправда, – думал я, – всего этого нет, потому что быть не может. Все это только сцена, на которой слегка, для забавы ставят пьеску о смерти. Ведь настоящая смерть – это так серьезно и страшно». Мне хотелось подойти к этим ребятам, потрепать их по плечу и сказать: «Не правда ли, ваша смерть лишь милая салонная шутка, а вы сами любители веселой игры в умирание? А в конце все встанут и раскланяются, верно? Не умирают же всерьез от повышенной температуры и затрудненного дыхания, для этого нужно стрелять, нужно ранить, я-то ведь знаю…»

– А вы тоже больны? – спросил я Антонио.

– Ну конечно, – ответил он с улыбкой.

– Нет, ей-богу, и кофе превосходный, – шумел рядом пушечный снаряд. – У нас теперь такого не сыщешь. Ну просто страна Шлараффия!

Вернулся с метеостанции Кестер.

– Я должен ехать, Робби, – сказал он. – Барометр падает, ночью, по всей вероятности, пойдет снег. Тогда мне завтра уже не пробиться. Сегодня вечером я еще должен проскочить.

– Ничего не поделаешь. Но мы еще поужинаем вместе?

– Да. Я только быстро упакую вещи.

– Я с тобой, – сказал я.

Мы собрали вещи Кестера и отнесли их вниз к гаражу. Потом мы вернулись за Пат.

– В случае чего сразу звони мне, Робби, – сказал Отто.

Я кивнул.

– Деньги получишь через несколько дней. На какое-то время хватит. Ни в чем себе не отказывай.

– Ладно, Отто. – Я немного помедлил. – Послушай, у нас там еще оставалась парочка ампул морфия. Может, ты мне их перешлешь?

Он посмотрел на меня:

– Зачем они тебе?

– Не знаю, как здесь пойдут дела. Может, и не понадобятся. Я все еще надеюсь, что все обойдется, несмотря ни на что. Особенно когда вижу ее. Когда же один, не надеюсь. Но я не хочу, чтобы она мучилась, Отто. Чтобы лежала пластом и не испытывала ничего, кроме боли. Может, они и сами ей дадут, если понадобится. Но мне было бы спокойнее знать, что я могу ей помочь.

– Только для этого, Робби? – спросил Кестер.

– Только для этого, Отто. Не сомневайся. Иначе я бы тебе не сказал.

Он кивнул.

– Ведь нас теперь только двое, – медленно произнес он.

– Да.

– Ладно, Робби.

Мы пошли в зал, и я сбегал за Пат. Поели мы второпях, так как небо стремительно заволакивало тучами. Кестер выехал на «Карле» из гаража и остановился у главного подъезда.

– Ну, будь здоров, Робби, – сказал он.

– И ты, Отто.

– До свидания, Пат. – Он протянул ей руку и посмотрел в глаза. – Весной приеду за вами.

– Прощайте, Кестер. – Пат крепко держала его руку. – Я так рада, что еще повидала вас. Передайте от меня привет Готфриду Ленцу.