Текст книги "Три товарища и другие романы"

Автор книги: Эрих Мария Ремарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 64 страниц)

– Вот она, – сказал врач, выпрямляясь. Он вытер пулю и передал ее чиновнику.

– Такая же в точности. Обе из одного оружия, не правда ли?

Кестер наклонился и внимательно рассмотрел маленькие, тускло поблескивавшие пули, перекатывавшиеся на ладони чиновника.

– Да, – сказал он.

Чиновник завернул их в бумагу и сунул в карман.

– Вообще-то не полагается, – сказал он затем, – но раз вы хотите забрать его домой… Суть дела не вызывает сомнений, не правда ли, господин доктор? – Врач кивнул. – К тому же вы и судебный врач, – продолжал чиновник, – так что в случае чего… Словом, как хотите… Вот только если завтра пожалует комиссия…

– Я знаю, – сказал Кестер. – Все останется как есть.

Полицейские ушли. Врач снова заклеил раны Готфрида.

– Как вы его возьмете? – спросил он. – С носилками? Только пришлите их завтра же обратно.

– Да, спасибо, – сказал Кестер. – Пойдем, Робби.

– Я помогу вам, – сказал санитар.

Я покачал головой:

– Не надо, мы сами.

Мы взяли носилки, вынесли их и положили на оба левых сиденья – спинку переднего мы откинули назад. Санитар и врач вышли на крыльцо и наблюдали за нами.

Мы накрыли Готфрида его пальто и поехали. Через минуту Кестер повернулся ко мне.

– Давай-ка проедем еще раз по тем улицам. Я уже был там, да, видать, слишком рано. Может, теперь их встретим.

Незаметно начался снег. Кестер вел машину почти бесшумно. Он выжимал сцепление и часто выключал зажигание. Он не хотел, чтобы нас слышали, хотя четверка, которую мы искали, не могла знать, что у нас машина. В конце концов наш автомобиль превратился в белое привидение, бесшумно скользившее в густеющем снегопаде. Я вынул из ящика с инструментами молоток и положил его рядом с собой, чтобы сразу пустить в дело, как только выскочу из машины.

Мы ехали по улице, где это случилось. Под фонарем еще чернело пятно крови. Кестер выключил фары. Мы продвигались вдоль самого тротуара, наблюдая за улицей. Никого не было видно. И только из освещенной пивной доносился галдеж.

Кестер остановил машину у перекрестка.

– Подожди меня здесь, – сказал он. – Я загляну в пивную.

– Я пойду с тобой, – сказал я.

Он посмотрел на меня тем взглядом, который запомнился мне еще с тех пор, когда он один уходил в разведку.

– В пивной это не годится, – сказал Кестер, – там он еще, чего доброго, улизнет. Я только гляну, нет ли его. А уж тогда будем караулить. Побудь здесь с Готфридом.

Я кивнул, и Отто исчез в снежной пороше. Хлопья снега били мне в лицо и таяли на ресницах. Мне вдруг стало не по себе оттого, что Готфрид укрыт так, будто он уже не с нами, и я стянул пальто с его головы. Теперь снег падал и на его лицо, на глаза и губы, но не таял. Я вынул платок, смахнул снег с его головы и снова натянул на нее пальто.

Вернулся Кестер.

– Нету?

– Нет, – сказал он, садясь за руль. – Проедем-ка еще по соседним улицам. Я чувствую, что мы можем встретить их в любую минуту.

Мотор привычно взревел, но тут же осекся. Мы бесшумным призраком крались сквозь белую взвихренную ночь от одной улицы к другой; на поворотах я придерживал тело Готфрида от падений; время от времени мы останавливались в сотне метров от какой-нибудь пивной, и Кестер вприпрыжку бежал назад, чтобы ее проверить. Он был во власти мрачного, холодного бешенства, он даже не думал о том, что сначала надо отвезти Готфрида; он кружил и кружил по улицам, потому что был уверен, что мы вот-вот встретим тех четверых.

Вдруг далеко впереди на длинной пустынной улице мы и впрямь заметили темную группу людей. Кестер тут же выключил освещение, и мы тихо, с потушенным светом стали нагонять их. Занятые разговором, они нас не слыхали.

– Их четверо, – шепнул я Кестеру.

В то же мгновение мотор взревел, и машина, пролетев метров двести, выскочила боком на тротуар и, заскрежетав тормозами, остановилась как вкопанная на расстоянии метра от четырех насмерть перепуганных прохожих.

Кестер уже наполовину высунулся из машины, его тело было готово к броску, как стальная пружина, а лицо было неумолимо, как смерть.

Перед нами оказались четверо безобидных пожилых обывателей. Один из них был пьян. Опомнившись, они стали браниться. Кестер им ничего не ответил. Мы поехали дальше.

– Отто, – сказал я, – сегодня нам его не найти. Вряд ли он сунется на улицу.

– Да, пожалуй, – не сразу ответил он и развернул машину.

Мы поехали к нему домой. У его комнаты был отдельный вход, так что нам не нужно было никого будить. Когда мы вышли из машины, я сказал:

– Почему ты не сообщил его приметы этим парням из полиции? Все-таки у нас были бы помощники. Ведь мы-то его достаточно хорошо разглядели.

Кестер посмотрел на меня.

– Потому что это дело наше, а не полиции. Неужели ты думаешь, – перешел он на сдавленный шепот, от которого стало страшно, – что я отдам его полиции? Чтобы он схлопотал пару лет тюрьмы? Сам знаешь, чем кончаются такие процессы! Эти парни прекрасно знают, что строго их не накажут. Как бы не так! Да если даже полиция найдет его, я заявлю, что это не он. И сам с ним разберусь. Понял? Готфрид мертв, а он жив! Не будет этого!

Мы вытащили из машины носилки, пронесли их сквозь ветер и пургу в дом – все было так, будто мы еще где-то во Фландрии и вот принесли убитого товарища с переднего края.

Мы купили гроб и место для могилы на общинном кладбище. Готфрид, когда, бывало, об этом заходила речь, часто говорил, что крематорий – это не для солдата. Он хотел лежать в земле, на которой прожил свой век.

Похороны состоялись в ясный солнечный день. Мы надели на Готфрида его старую полевую форму, всю в выцветших пятнах крови, с рукавом, изодранным в клочья осколками гранаты. Мы сами прибили крышку гвоздями и снесли гроб вниз по лестнице. Провожающих было немного: Фердинанд, Валентин, Альфонс, бармен Фред, Георгий, Юпп, фрау Штосс, Густав, Стефан Григоляйт и Роза.

У ворот кладбища нам пришлось немного подождать. Впереди были еще две похоронные процессии, которые пришлось пропустить. Одна шла за черной машиной, другая за каретой, в которую были впряжены лошади, укрытые черным и серебряным крепом. За каретой шла бесконечная толпа провожающих, которые оживленно о чем-то беседовали.

Мы сняли гроб с машины и сами опустили его на веревках в могилу. Могильщик был этому рад, так как у него и без нас дел хватало. Был приглашен и священник. Правда, мы не знали, как отнесся бы к этому сам Готфрид, но Валентин сказал, что без этого нельзя. Впрочем, мы просили священника обойтись без надгробной речи. Он должен был прочитать лишь небольшой кусочек из Библии.

Пастор оказался человеком немолодым и близоруким. Подойдя к могиле, он споткнулся о бугор и наверняка свалился бы вниз, если бы Кестер с Валентином его не подхватили. Споткнувшись, он выронил в яму Библию и очки, которые как раз собирался водрузить на нос. Он ошалело смотрел им вслед.

– Не беда, господин пастор, – сказал Валентин, – мы возместим вам потерю.

– Книга-то ничего, – тихо ответил священник, – а вот очки мне нужны.

Валентин выломал ветку из кладбищенской живой изгороди, потом встал на колени у могилы и ухитрился подцепить очки за дужку и вытащить их из венка. Оправа очков была золотая. Может быть, поэтому священнику так хотелось заполучить их обратно. Библия проскользнула под гроб, и достать ее, не подняв гроб наверх, было невозможно. Этого не захотел и сам пастор. Он стоял в полной растерянности.

– Не сказать ли мне вместо этого несколько слов? – смущенно спросил он.

– Не беспокойтесь, господин пастор, – ответил Фердинанд. – Теперь у него там под головой оба Завета.

Вскопанная земля источала острый запах. В одном из комьев копошилась белая личинка. «Вот завалят сейчас могилу, – подумал я, – а она будет жить там внизу, превратится в куколку, а в будущем году, пробившись сквозь почву, выйдет на поверхность. А Готфрид останется мертв. Он угас навсегда». Мы стояли у его могилы, мы знали, что его тело, глаза и волосы еще существуют, правда, они уже изменились, но все же еще существуют, а он, несмотря на это, ушел и больше никогда не вернется. Это было непостижимо. Наша кожа была теплой, наш мозг действовал, а сердце гнало кровь по жилам, мы были такие же, как прежде, как вчера, у нас по-прежнему было по две руки, мы не ослепли, не онемели, все было как всегда, – и вот мы скоро уйдем, а Готфрид останется и никогда уже не сможет пойти за нами. Непостижимо.

Комья земли захлопали по крышке гроба. Могильщик раздал нам лопаты, и мы стали закапывать Готфрида – Валентин, Кестер, Альфонс, я, – как закапывали когда-то своих товарищей там, на фронте. В ушах моих вдруг зазвучала старая солдатская песня, старая печальная солдатская песня, которую он любил напевать:

Аргоннский лес, Аргоннский лес.

Кресты отсюда до небес…

Альфонс принес с собой черный крест, простой, деревянный, какие бесконечными рядами стоят во Франции у безымянных могил. Мы укрепили его у изголовья и повесили на него старый солдатский шлем.

– Пошли, – хрипло проговорил наконец Валентин.

– Пошли, – сказал Кестер, но остался на месте. И никто не двинулся с места. Валентин обвел нас всех по очереди взглядом.

– За что? – произнес он. – За что же? Будь проклято все!

Ему не ответили.

Валентин устало махнул рукой.

– Пошли.

И мы направились к выходу по усыпанной гравием дорожке. У ворот нас ждали Фред, Георгий и все остальные.

– Как он умел чудесно смеяться, – сказал Стефан Григоляйт, по лицу которого, гневному и беспомощному, текли слезы.

Я оглянулся. Никто за нами не шел.

XXV

В феврале мы с Кестером в последний раз сидели у себя в мастерской. Мы были вынуждены ее продать и теперь поджидали распорядителя аукциона, которому предстояло пустить с молотка и оборудование, и колымагу такси. У Кестера обозначился шанс по весне устроиться гонщиком в небольшой автомобильной фирме. Я по-прежнему играл вечерами в кафе «Интернациональ» и пытался подыскать себе еще какую-нибудь работенку днем, чтобы зарабатывать побольше.

Во дворе постепенно собирались какие-то люди. Наконец явился и аукционист.

– Ты выйдешь, Отто? – спросил я.

– С какой стати? Все ведь выставлено, и он в курсе дела.

Вид у Кестера был усталый. Это не бросалось в глаза, но тем, кто знал его хорошо, было заметно, выражение лица стало напряженным и жестким. Вечер за вечером он колесил в одном и том же районе. Он уже давно узнал фамилию типа, убившего Готфрида. Найти его, однако, не удавалось, потому что тот из страха перед полицией переехал на другую квартиру и прятался. Все это разузнал Альфонс. Он тоже пока выжидал. Вполне вероятно, что этот малый и вовсе уехал из города. Но что Кестер и Альфонс выслеживают его, он не знал. Они же рассчитывали, что он снова выползет наружу, как только почувствует себя в безопасности.

– Отто, я все-таки гляну.

– Ладно.

Я вышел во двор. Наши станки и прочее оборудование были расставлены в середине двора. Около стены замерло такси. Мы его хорошенько помыли. Я бросил взгляд на сиденья и колеса. Наша старая дойная корова, как Готфрид нередко называл эту машину. Расставаться с ней было нелегко.

Кто-то стукнул меня по плечу. Я озадаченно обернулся. Передо мной стоял молодой человек нагловатого вида в пальто с поясом. Он вертел бамбуковой тростью и подмигивал мне:

– Хэлло! Никак знакомый!

Я напрягся, чтобы припомнить.

– Гвидо Тисс из «Аугеки»!

– То-то! – самодовольно заявил Гвидо. – И тогда мы встретились у этой же рухляди. Правда, с вами был какой-то мерзкий тип. Я еще чуть было не дал ему по физиономии.

Представив себе, как он дал бы по физиономии Кестеру, я невольно скорчил гримасу. Тисс принял ее за улыбку и тоже осклабился, обнажив довольно скверные зубы.

– Но так и быть, не будем поминать старое – Гвидо ни на кого зла не держит. Помнится, вы тогда отвалили сумасшедшие деньги за этого автомобильного патриарха. Ну и как, был в этом хоть какой-нибудь толк?

– Да, – сказал я, – машина оказалась хорошая.

– Послушали бы меня, – заблеял Тисс, – получили бы больше. И я бы не остался внакладе. Ну да ладно, не будем поминать старое! Простим и забудем! Но сегодня-то мы можем обтяпать дельце. Приберем ее к рукам за пятьсот марок. Верняк! Никто и не сунется. По рукам?

Я все понял. Он, верно, думал, что мы тогда перепродали машину, и не догадывался, что эта мастерская наша. И видимо, считал, что мы хотим снова купить эту же машину.

– Да она еще и сегодня потянет на полторы тысячи, – сказал я. – Даже без учета патента на право использовать ее в качестве такси.

– Вот и я говорю! – с жаром подхватил Гвидо. – Поднимем цену до пятисот. Это сделаю я. Если нам уступят ее за эти деньги – тут же отслюниваю вам три с половиной сотки.

– Этот номер не пройдет, – сказал я. – У меня уже есть покупатель.

– Ну и что… – Он явно не хотел сдаваться.

– Нет, для меня это не имеет смысла, – сказал я и перешел на середину двора. Теперь я знал, что он дойдет и до тысячи двухсот.

Аукционист приступил к делу. Начал он с отдельных предметов оборудования. Они принесли немного. Инструменты – тоже. Настала очередь такси. Первая цена была триста марок.

– Четыреста, – сказал Гвидо.

– Четыреста пятьдесят, – предложил после долгих колебаний один, судя по блузе, слесарь.

Гвидо предложил пятьсот. Аукционист обвел всех взглядом. Человек в блузе молчал. Гвидо подмигнул мне и поднял четыре пальца.

– Шестьсот, – сказал я.

Гвидо с недовольным видом покачал головой и предложил семьсот. Я продолжал поднимать цену. Гвидо отчаянно сражался. Когда дошло до тысячи, он сделал умоляющий жест и на пальцах показал мне, что я могу заработать еще сотню. И предложил тысячу десять марок. Я в ответ назвал тысячу сто. Он покраснел и злобным фальцетом выкрикнул:

– Тысяча сто десять.

Я предложил тысячу сто девяносто марок, ожидая, что он не удержится от тысячи двухсот марок. На этом я решил остановиться.

Но Гвидо уже завелся. Считая, что я над ним издеваюсь, он рассердился и предложил тысячу триста. Я стал лихорадочно соображать. Если бы он на самом деле хотел купить машину, то наверняка остановился бы на тысяче двухстах. Теперь же он явно взвинчивал цену, чтобы досадить мне. Из нашего разговора он, видимо, вынес, что мой предел – тысяча пятьсот, и не видел для себя никакой опасности в этой игре.

– Тысяча триста десять, – сказал я.

– Тысяча четыреста, – выпалил Гвидо.

– Тысяча четыреста десять, – нерешительно проговорил я, боясь попасть впросак.

– Тысяча четыреста девяносто! – Гвидо смотрел на меня насмешливо и торжествующе. Он был уверен, что здорово насолил мне.

Я выдержал его взгляд и промолчал.

Аукционист спросил раз, другой, поднял молоток. В тот момент, когда Гвидо осознал, что машина принадлежит ему, торжествующая мина на его лице сменилась выражением беспомощного изумления. Он подошел ко мне с совершенно опрокинутым лицом.

– А я-то думал, что вы хотите.

– Нет, – сказал я.

Придя в себя, он почесал затылок.

– Вот проклятие-то! Нелегко будет оправдать перед фирмой такую покупку. Думал, что вы дойдете до полутора тысяч. Но как бы там ни было, а на сей раз я урвал этот ящик у вас из-под носа!

– Это вы как раз и должны были сделать, – сказал я.

Гвидо ошалело смотрел на меня. Только когда из конторы вышел Кестер, он понял все и схватился за голову.

– Бог мой! Так это была ваша машина? Ах я осел, безмозглый осел! Так влипнуть! Так попасться! На такой старый трюк! И это ты, Гвидо! Ладно, не будем поминать старое. Самые ушлые ребята всегда клюют на самую примитивную наживу. В другой раз отыграюсь. За мной не пропадет.

Он сел за руль и поехал. Мы смотрели вслед машине, а на душе у нас скребли кошки.

После обеда зашла Матильда Штосс. Мы должны были рассчитаться с ней за последний месяц. Кестер выдал ей деньги и стал советовать попросить нового владельца мастерской оставить ее на прежнем месте. Нам уже удалось таким образом пристроить у него Юппа. Но Матильда покачала головой:

– Нет, господин Кестер, с меня хватит. Боюсь, уж и спину не разогну.

– А что же вы собираетесь делать? – спросил я.

– Отправлюсь к дочери. Она живет с мужем в Бунцлау. Вы бывали в Бунцлау?

– Нет, Матильда.

– А вы, господин Кестер?

– И я не был, фрау Штосс.

– Странно, – сказала Матильда. – Кого ни спросишь, никто не слыхал про Бунцлау. А ведь моя дочь живет там уже целых двенадцать лет. Она там замужем. Муж у нее секретарь канцелярии.

– Ну, раз так, значит, город Бунцлау действительно существует. Можете не сомневаться. Раз уж там живет секретарь канцелярии…

– Это уж точно. Но все-таки странно, что никто не был в Бунцлау, не так ли?

– Что же вы сами-то ни разу не съездили туда за все эти годы? – спросил я.

Матильда ухмыльнулась:

– О, это долго рассказывать. Но теперь-то я обязательно поеду к внукам. Их уже четверо. И малыш Эдуард поедет со мной.

– Кажется, в тех краях делают отличный шнапс, – сказал я. – Из слив или чего-то в этом роде…

Матильда замахала руками.

– Да в этом-то вся штука и есть. Мой зять, видите ли, абстинент. Это люди такие, которые не пьют. Ни капельки.

Кестер достал с опустевшей полки последнюю бутылку.

– Ну что ж, фрау Штосс, на прощание полагается выпить по рюмочке.

– Это завсегда, – сказала Матильда.

Кестер поставил на стол рюмки и наполнил их. В Матильду ром уходил, как через сито. Ее верхняя губа вздрагивала, усики подергивались.

– Еще по одной? – спросил и.

– Не откажусь.

Я налил ей доверху большой фужер, и она, выпив, стала прощаться.

– Всего хорошего вам в Бунцлау.

– Спасибо на добром слове. А все-таки странно, что никто не был в Бунцлау, не так ли?

Она, пошатываясь, вышла. Мы постояли еще немного в пустой мастерской.

– Ну, пора и нам, – сказал Кестер.

– Да, – согласился я. – Здесь нам больше делать нечего.

Мы заперли дверь и вышли на улицу. Потом отправились за «Карлом». Его мы продавать не стали. Он стоял поблизости, в гараже. Мы заехали на почту и в банк, где Кестер заплатил налоги по аукциону.

– Пойду теперь спать, – сказал Кестер, выйдя из банка. – А ты к себе?

– Да, я отпросился сегодня на весь вечер.

– Вот и славно, зайду за тобой часиков в восемь.

Мы поужинали в небольшом пригородном трактире и поехали обратно. При въезде в город у нас лопнула передняя шина. Пришлось заменить колесо. «Карл» давно не был на мойке, и я здорово перепачкался.

– Надо бы вымыть руки, Отто, – сказал я.

Поблизости было довольно большое кафе. Мы пошли туда, сели за столик у входа. К нашему удивлению, свободных мест почти не было. Играл женский ансамбль, было шумно и весело. На оркестрантках красовались пестрые бумажные шапочки, многие посетители были в маскарадных костюмах, над столиками порхали ленты серпантина, взлетали воздушные шары, кельнеры с тяжело нагруженными подносами сновали по залу, который так и ходил ходуном под всеобщий галдеж и хохот.

– Что здесь происходит? – спросил Кестер.

Белокурая девушка, сидевшая за соседним столом, осыпала нас целым облаком конфетти.

– Вы что, с луны свалились? – рассмеялась она. – Даже не знаете, что сегодня первый день карнавала?

– Вот оно что! – сказал я. – Ну, тогда пойду помою руки.

В туалет надо было идти через весь зал. У одного из столиков мне преградили путь несколько пьяных мужчин, которые пытались взгромоздить какую-то дамочку на стол, требуя, чтобы она им спела. Та отбивалась и визжала. При этом она опрокинула столик, и вся компания повалилась на пол. Я стоял, ожидая, когда освободится проход, и озираясь. Вдруг меня как будто ударило током. Я оцепенел, кафе куда-то исчезло, я не слышал ни шума, ни музыки, ничего, только мелькали расплывчатые, неясные тени – зато с необыкновенной отчетливостью, резкостью, ясностью предстал один столик, один-единственный столик во всем этом бедламе, а за ним молодой человек в шутовском колпаке, обнимавший за талию какую-то пьяную девицу: человек был с тупыми, стеклянными глазами и очень тонкими губами, а из-под стола высовывались броские, ярко-желтые, начищенные до блеска краги…

Меня, проходя, толкнул кельнер. Я как во хмелю сделал несколько неверных шагов и снова остановился. Стало невыносимо жарко, но меня трясло как в ознобе. Руки намокли. Теперь я различал и остальных, сидевших за столиком, слышал, как они с вызовом что-то пели, отбивая такт пивными кружками. Опять меня кто-то толкнул.

– Не загораживайте, проход, – услышал я.

Я машинально пошел дальше, нашел туалет, стал мыть руки и очнулся, только когда ошпарил их почти кипятком. Тогда я пошел назад.

– Что с тобой? – спросил Кестер.

Я онемел.

– Тебе плохо? – спросил он.

Я покачал головой и посмотрел на соседний столик, за которым сидела строившая нам глазки блондинка. Вдруг Кестер сделался белым. Его глаза сузились. Он наклонился ко мне.

– Да? – спросил он чуть слышно.

– Да, – ответил я.

– Где?

Я посмотрел в ту сторону.

Кестер медленно поднялся. Так змея принимает боевую стойку.

– Осторожней, – шепнул я. – Не здесь, Отто.

Он отмахнулся одной кистью руки и медленно пошел вперед. Я готов был броситься следом. Тут какая-то женщина повисла у него на шее, нахлобучив ему на голову красно-зеленый бумажный колпак. Но в ту же секунду она вдруг отвалилась, хотя Отто ее даже не коснулся, и озадаченно уставилась на него. Обойдя весь зал, Отто вернулся к нашему столику.

– Смылся, – сказал он.

Я встал, окинул взглядом зал. Кестер был прав.

– По-твоему, он узнал меня? – спросил я.

Кестер пожал плечами. Только теперь он почувствовал, что на нем бумажный колпак, и смахнул его.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – Я был в туалете всего одну-две минуты.

– Ты был там более четверти часа.

– Что?… – Я снова посмотрел в сторону того столика. Остальные тоже ушли. Ушла и девушка, которая была с ними. Если бы он меня узнал, он наверняка исчез бы один.

Кестер подозвал кельнера.

– У вас есть еще один выход?

– Да, вон там, с другой стороны, – на Гардецбергштрассе.

Кестер достал монету и дал ее кельнеру.

– Пойдем, – сказал он мне.

– А жаль, – с улыбкой произнесла блондинка за соседним столиком. – Такие представительные кавалеры.

Ветер на улице ударил нам в лицо. После душного кафе он показался нам ледяным.

– Ступай домой, – сказал Кестер.

– Их было несколько, – ответил я и сел рядом с ним в машину.

«Карл» рванулся с места. Мы исколесили вдоль и поперек все улицы вокруг кафе, постепенно удаляясь от него, но так никого и не встретили. Наконец Кестер остановился.

– Уполз, – сказал он. – Но ничего. Теперь он от нас не уйдет.

– Отто, – сказал я. – Нам надо оставить это дело.

Он посмотрел на меня.

– Готфрид все равно уже мертв, – сказал я, сам удивляясь тому, что говорю, – и от этого он не воскреснет…

Кестер продолжал смотреть на меня.

– Робби, – медленно произнес он наконец, – не помню теперь, сколько человек я убил. Но помню, как однажды сбил одного мальчишку-англичанина. У него патрон застрял в стволе, и он ничего не мог сделать. Я летел вплотную за ним и ясно видел перепуганное детское лицо и глаза, застывшие от ужаса; у него это был первый боевой вылет, как мы потом узнали, ему только что исполнилось восемнадцать. И вот в это перепуганное, беспомощное, очаровательное детское личико я почти в упор всадил целую пулеметную очередь, так что череп его разлетелся, как куриное яйцо. А ведь я даже не знал этого малого, и ничего плохого он мне не сделал. В тот раз я дольше обычного не мог успокоиться, пока не заглушил совесть этой проклятой присказкой: «Война есть война!» И вот что я тебе скажу теперь: если я не прикончу подлеца, убившего Готфрида, пристрелившего его походя, как собаку, значит, вся та история с англичанином была страшным преступлением. Можешь ты это понять?

– Да, – сказал я.

– А теперь иди домой. Я хочу довести дело до конца. Оно стоит передо мной, как стена. Я не могу идти дальше, пока не свалю ее.

– Я не пойду домой, Отто. Раз уж так, будем вместе.

– Не мели чушь, – нетерпеливо произнес он. – Ты мне не нужен. – Он оборвал взмахом руки мои возражения. – Я буду начеку, подкараулю его одного, без остальных. Совсем одного! Не беспокойся.

Он вытолкал меня из машины и тут же умчался. Я понимал – нет силы на свете, которая может его удержать. Я понимал и то, почему он не взял меня с собой. Из-за Пат. Готфрида он бы взял.

Я пошел к Альфонсу. С ним единственным я мог говорить. Хотелось посоветоваться, прикинуть наши возможности. Но Альфонса на месте не оказалось. Заспанная девица рассказала, что около часа назад он ушел на собрание. Я сел за столик и стал ждать.

Трактир был пуст. Единственная маленькая лампочка горела над пивной стойкой. Девица снова уселась и опять заснула. Я думал об Отто и Готфриде – смотрел из окна на улицу, освещенную полной луной, которая медленно вставала над крышами, а думал о могиле с черным деревянным крестом и стальным шлемом. Неожиданно я заметил, что плачу, и смахнул слезы.

Некоторое время спустя послышались быстрые негромкие шаги. Дверь, которая вела во двор, отворилась, и вошел Альфонс. Его лицо поблескивало от пота.

– Это я, Альфонс! – сказал я.

– Иди сюда скорее!

Я пошел за ним в комнату справа за стойкой. Альфонс ринулся к шкафу и достал из него два старых санитарных пакета.

– Можешь заняться перевязкой, – сказал он, бережно стягивая брюки.

На бедре у него была рваная рана.

– Похоже, задело по касательной, – сказал я.

– Так точно, – буркнул Альфонс. – Перевязывай же!

– Альфонс, – сказал я, выпрямляясь. – Где Отто?

– Почем я знаю, где Отто, – пробормотал он, выдавливая из раны кровь.

– Ты был не с ним?

– Нет.

– И не видел его?

– Понятия о нем не имею. Разорви второй пакет и наложи его сверху. Вот так, пустяки, царапина.

Что-то бормоча себе под нос, он опять занялся своей раной.

– Альфонс, – сказал я, – мы его видели… ну, этого, который Готфрида… Ты ведь знаешь… Мы видели его сегодня вечером. Отто его ищет.

– Что? – Альфонс сразу же встрепенулся. – А где он? Теперь это некстати! Ему надо уходить.

– Он не уйдет.

Альфонс отбросил ножницы.

– Поезжай к нему! Ты знаешь, где он? Пускай немедленно смоется. Скажи ему, что за Готфрида мы уже квиты. Я узнал обо всем раньше вас. Сам видишь! Он стрелял, но я сбил его руку. А потом стрелял сам. Где Отто?

– Где-то в районе Менкештрассе.

– Слава Богу. Там он давно уже не живет. Но все равно убери его оттуда, Робби!

Я подошел к телефону и вызвал стоянку такси, на которой обычно бывал Густав. Он оказался на месте.

– Густав, – сказал я, – можешь сейчас подъехать на угол Визенштрассе и Бельвюплац? Только поскорее. Жду.

– Ладно. Буду через десять минут.

Я повесил трубку и вернулся к Альфонсу. Он надевал другие брюки.

– А я и не знал, что вы рыскаете по городу, – сказал он. Лицо его оставалось мокрым. – Лучше бы сидели где-нибудь на видном месте. Для алиби. А то вдруг хватятся. Всяко бывает…

– Подумай лучше о себе, – сказал я.

– Мне что! – Он говорил быстрее обычного. – Мы же с ним были одни. Поджидал его в комнате. Что-то вроде садового домика. Кругом никаких соседей. К тому же вынужденная самооборона. Он выстрелил первым, как только вошел. Мне и не надо алиби. А захочу – буду иметь хоть десять. – Он сидел на стуле, обратив ко мне широкое мокрое лицо, его волосы слиплись, крупный рот искривился, в глаза его почти нельзя было смотреть – столько в них было обнаженной и безнадежной муки, любви и тоски. – Теперь Готфрид успокоится, – произнес он тихим хриплым голосом. – А то мне все казалось, что ему неспокойно.

Я молча стоял перед ним.

– Иди же, – сказал он.

Я прошел через зал. Девушка все еще спала. Она шумно дышала. Луна поднялась уже высоко, и на улице было совсем светло. Я направился в сторону площади. Окна домов в лунном свете сверкали, как серебряные зеркала. Ветер утих. Нигде ни звука.

Через несколько минут подъехал Густав.

– Что случилось, Роберт? – спросил он.

– Сегодня вечером угнали нашу машину. Только что мне сказали, что ее видели в районе Менкештрассе. Подбросишь меня туда?

– Само собой! – Густав оживился. – Сколько же теперь угоняют машин! Каждый день по нескольку штук. Но чаще всего на них катаются, пока есть бензин, а потом где-нибудь бросают.

– И с нашей скорее всего будет так же.

Густав сообщил, что скоро у него свадьба. У невесты кое-что наметилось в талии, так что пиши пропало. Мы проехали по Менкештрассе и по прилегающим к ней улицам.

– Вот она! – крикнул вдруг Густав.

Машина стояла в неприметном месте, в темном переулке. Я вылез и подошел к ней, достал свой ключ и включил зажигание.

– Все в порядке, Густав, – сказал я. – Спасибо, что подвез.

– Не пропустить ли нам по этому случаю по рюмочке? – предложил он.

– Нет, сегодня никак не могу. Очень спешу. Завтра.

Я полез в карман, чтобы заплатить ему.

– Ты в своем уме? – обиделся он.

– Ну спасибо, Густав. Не задерживайся из-за меня. До свидания.

– Слушай, а что, если нам подкараулить типа, который угнал ее?

– Нет, нет, он наверняка уже смылся. – Меня вдруг стало все это раздражать. – До свидания, Густав.

– А бензин у тебя есть?

– Есть, есть, все в порядке! Я проверил. Ну, бывай.

Наконец он уехал. Выждав немного, я двинулся вслед за ним. Добрался до Менкештрассе и медленно, на третьей скорости, поехал по ней. А когда развернулся и так же медленно поехал обратно, то увидел на углу Кестера.

– Что это значит?

– Садись, – быстро сказал я. – Тебе уже ни к чему торчать здесь. Я только что был у Альфонса. Он уже… уже его встретил.

– И?

– Да, – сказал я.

Кестер молча залез в машину. За руль он не сел, а как-то съежившись, устроился рядом со мной, и я дал газ.

– Заедем ко мне? – спросил я.

Он кивнул. Я увеличил скорость и свернул на набережную канала. Вода тянулась сплошной и широкой серебряной полосой. На противоположном берегу чернели в тени сараи, но мостовая словно излучала тусклый бледноватый свет, по которому шины скользили, как по невидимому снегу. Над рядами крыш возвышались массивные башни собора в стиле барокко. Они переливались серебристо-зелеными бликами на фоне далеко отступавшего фосфоресцирующего неба, в котором яркой осветительной ракетой зависла луна.

– Отто, я рад, что все случилось именно так, – сказал я.

– А я нет, – ответил он. – Это должен был сделать я.

У фрау Залевски еще горел свет. Когда я открыл входную дверь, она тут же вышла из гостиной.

– Вам телеграмма, – сказала она.

– Телеграмма? – озадаченно переспросил я. В голове у меня еще не улегся прошедший вечер. Но потом до меня дошло, и я побежал в свою комнату.

Телеграмма лежала на середине стола, выделяясь под яркой лампой своей белизной. Я сорвал наклейку. Сердце сдавило, буквы расплылись, разбежались, но вот снова собрались вместе – я облегченно вздохнул, успокоился и показал телеграмму Кестеру.

– Слава Богу. А я уж подумал…

Там было только три слова: «Робби приезжай скорее».

Я снова взял в руки листок. Чувство облегчения исчезло. Вернулся страх.