355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Еремей Парнов » Заговор против маршалов. Книга 2 » Текст книги (страница 3)
Заговор против маршалов. Книга 2
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 04:34

Текст книги "Заговор против маршалов. Книга 2"


Автор книги: Еремей Парнов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

На службу, куда собирался, он уже не поехал. Под заявлением, где его имя шло первым, была подверстана большая статья. Строчки о «предательском поведении Томского» сразу бросились в глаза. Черными мушками заплясали буковки: «банда», «и сейчас скрывает свои связи»...

Последняя встреча со Сталиным окончательно определила отношения.

–       А на меня кому будешь жаловаться? – Сталин, едва зашла речь о постоянных нападках в печати, с нескрываемым удовольствием взял сторону клеветников.– Слыхал басню о лягушке, которую скорпион упросил переправить его на другой берег?.. Ты что, хочешь, чтобы я поступил, как эта глупая лягушка?

Михаил Павлович отпустил машину и позвал сына.

–      Я ни в чем не виноват, Юра,– он протянул сложенную газету.– Без партии жить не смогу...

Не он первый, не он последний. Тысячи, сотни тысяч повторят эти слова.

«Нас упрекают за границей, что у нас режим одной партии,– говорил Томский в двадцать втором году на Одиннадцатом партийном съезде.– Это неверно. У нас много партий. Но в отличие от заграницы, у нас одна партия у власти, а остальные в тюрьме».

Свобода, любовь, честь, наконец, сама жизнь – это как бы второстепенно. Главное – партия. Потому и шли на любые унижения бывшие оппозиционеры и уклонисты, что не мыслили жизни вне партии. И давали нужные показания во имя высших интересов ее, как уверяли следователи. И умирали с ее именем на устах. Томский избрал наиболее достойный выход.

«Я обращаюсь к тебе,– писал он последние в жизни строки,– не только как к руководителю партии, но и как к старому боевому товарищу, и вот моя последняя просьба – не верь наглой клевете Зиновьева, никогда ни в какие блоки я с ним не входил, никогда заговоров против партии я не делал...»

«Тов. Сталину»,– крупно начертал на конверте.

Вскоре за дверью оглушительно хлопнул выстрел.

Ночью приехал Ежов. Разбирая, на предмет изъятия, документы, нашел паспарту с фотографией улыбающегося вождя. «Моему дружку Мишке»,– легко читалась размашистая подпись и год: 1926-й.

Смерть Томского, «запутавшегося в своих связях», как сообщили на другой день, ничем не осложнила мероприятие. Скорее напротив – подбавила непредусмотренного разнообразия, коим живая жизнь так умудренно отличается от запрограммированных инсценировок. Эти признались, те тщатся оправдаться, а Томский... Всяко бывает. Но разве подобная трусость лишний раз не доказывает вину?

Версия была высочайше утверждена, а захороненное на дачном участке тело эксгумировано работниками органов. Жену Томского, старую большевичку Ефремову, и сына Юрия отправили в лагерь. Обоих старших сыновей расстреляли. Важно было подкрепить впечатление, что главные разоблачения еще впереди, хотя процесс и приближается к логическому финалу. Собственно, это и отвечало долговременным планам, изменявшимся в отдельных деталях сообразно обстоятельствам. Вышинский видел все слабости, хотя в целом спектакль удался. За исключением Смирнова, роли были отыграны. Досадно, конечно, «военная организация», за недостатком подготовки, прозвучала слабовато, можно сказать, под сурдинку, но тут не вина, а беда. Кого дали, с теми и работали. Ни одного имени. Смирнов, Мрачковский – это тени, далекое прошлое. К тому же известно, что в начале тридцатых они были практически изолированы.

Кстати, это не помешало им доставить обвинению немало неприятных моментов.

Когда Вышинский потребовал от Смирнова подтвердить свое участие в объединенном центре, тот грубо бросил:

–      Какой там центр!

Да, к Ивану Никитичу прокурор испытывал особую неприязнь. Чуть не испортил всю обедню. Кстати, он был единственным, кого, дабы не спутать с другими Смирновыми, постоянно давали с инициалами. Победитель Колчака!

Мрачковский тоже хорош, даром что бывший комиссар. Позер, краснобай... Судьи и те недоуменно переглянулись, когда он брякнул ни с того ни с сего:

–      И вот стою я перед вами как контрреволюционер!

Ничего себе?! Да еще и с ухмылкой.

А чего стоит досадный казус с Гольцманом? Сегодня он заявляет, что получил инструкции от сына Троцкого в Копенгагене, в отеле «Бристоль», а назавтра датские газеты с издевательским восторгом сообщают, что «Бристоль» снесли еще в том самом семнадцатом, когда по Зимнему якобы выстрелила «Аврора». Да еще требуют выложить доказательства на стол. Головы надо рубить за такую работу! Ягода еще ответит за такое следствие...

Забрасывая мостик на будущее, Вышинский позволил себе как бы случайно проговориться:

–       Не бывший до этого на подозрении в партии комдив Шмидт должен был во время киевских маневров убить Ворошилова...

«Не бывший до этого...»– что было написано рукой хозяина, то и становилось законом.

Сурово-озабоченное лицо прокурора, многозначительность его умолчаний, подавленное усилием воли благородное негодование – все должно было подсказать, что приоткрылась лишь верхушка гигантского айсберга, грозящего опрокинуть корабль социализма.

Наконец заключительный день. Смирнов практически отвергает главные обвинения и, вновь единственный среди всех, не просит о снисхождении. Но это уже не изменит общего впечатления.

Появляются судьи: Председатель Военной коллегии Верховного суда Ульрих, зам. Председателя корвоенюрист Матулевич, диввоенюрист Никитченко. Недолго они просидели в совещательной комнате.

Все стоят, пока Ульрих зачитывает приговор.

Так и есть – высшая мера.

По указу тридцать четвертого года исполняется немедленно.

Сталин желал знать, как встретят свой смертный час бывшие соратники. Ему доложили.

Каменев вел себя мужественно. Зиновьев бился в истерике. Когда тащили по коридору, так кричал, что пришлось впихнуть в первый попавшийся бокс. Лейтенант исполнительской команды кончил его из нагана, прямо там – нервы не выдержали.

Пока Сталин в раздумье прохаживался по кабинету. Ежов заметил на столе книгу в неприглядной бумажной обложке номерного специздания.

Странное совпадение. Это была «Моя борьба» Гитлера, выпущенная для служебного пользования в 1927 году по указанию Зиновьева.

–       Нервы? – переспросил вождь. В проклюнувшемся зерне он угадывал грядущий колос. За жатвой следует посев, затем новая жатва. Смена поколений – это всегда значительно.– Некоторые товарищи любят ссылаться на нервы... Думаю, мы не ошибемся, если скажем, что молодой лейтенант проявил находчивость, и дадим ему орден «Красной звезды».

Перед отъездом в Сочи Сталин вызвал Хрущева. Отчитавшись о положении дел в столице, Никита Сергеевич упомянул о ЧП в одном из комсомольских райкомов: во время ночного дежурства новоназначенный секретарь пытался изнасиловать стенографистку.

–      Что собираетесь предпринять? – спросил Сталин.

–      Снять, конечно, исключить из партии.

Путну арестовали двадцатого. Он уже успел прочесть о начале процесса и сделал для себя определенные выводы. К дому подъехали на новеньком «ЗИСе». Трое поднялись в квартиру, один остался дежурить возле подъезда.

Ожидаешь, внутренне готовишь себя, но такое всегда застает врасплох. Здоровое тело не верит рассудку, сопротивляется, гонит прочь дурные предчувствия.

В первое мгновение Витовт Казимирович ощутил нечто близкое к полуобморочной растерянности, но переборол себя, заставил собраться в комок.

Главный чекист в майорских петлицах собственноручно простукал стены, распорядился отодрать скрипевшие при ходьбе половицы. Заглянули в духовку, полезли, грохнув чугунной крышкой, в сливной бачок. Вывалив на пол книги из этажерок, стали брать по одной и просматривать.

Обыск затянулся до позднего вечера. Изъяли все документы, все книги с пометками и дарственными надписями, письма жены. Наталья Павловна хранила их в лаковой, инкрустированной перламутром шкатулке вместе с драгоценностями.

– Японская? – спросил майор, забирая все скопом.

Особый интерес вызвала не до конца заполненная анкета устаревшего образца, случайно оказавшаяся в столе.


ГЕРМАНИЯ гор. БЕРЛИН

Должность: военный атташе, оклад: 280 американских д олларов.

Фамилия: Путна

Имя:           Витовт

Отчество: Казимирович

Год рождения: 1893

Национальность: по происхождению литовец, по убеждению интернационалист.

Знание языков и каких (пишет, читает, говорит): русский, литовский, латышский, польский, немецкий и отчасти английский.

Продолжительность пребывания за границей

страна               название учреждения         в качестве кого

                              полпредство                     военный атташе

Япония               27 авг. —28 авг.                       12 мес.

Финляндия          28 окт. – 29 июнь                     8

Германия                21июнь – по настоящее время

Кем направлен за границу из СССР или принят как эмигрант:

Рев. военсовет СССР

Листок долго рассматривали, передавая из рук в руки.

–       Где находились после Германии? – хмуро спросил майор.– После Берлина?

Допрос не входил в его обязанности, но ведь время какое! И, главное, все, как на ладони: разъезжает по заграницам, загребает доллары – троцкист...

–       В Лондоне,– безучастно ответил Путна. Волнение окончательно схлынуло, но еще покруживалась голова и затылок пульсировал болью.

–      Почему не написано?

–      Старая же анкета, разве не видите?

–       Вопросы здесь задаю я... Почему не сдали по назначению? Зачем храните?

–       А пошел ты знаешь куда? – Путна вырвал венский стул из-под сапога смазливого лейтенанта, разглядывавшего, согнув колено, альбом с видами Берлина и Потсдама, и отвернулся к окну.

В ту самую ночь, с 24 по 25 августа, когда расстреляли Зиновьева, Каменева и всех, проходивших по «объединенному центру», Путну допрашивал Леплевскии.

–       Следствию известно, что вы являетесь активным участником военной контрреволюционной троцкистской организации... Имеете что заявить по этому поводу?

–      Я за собой такого не знаю.

–       Так ли? Вы же заядлый троцкист! Когда последний раз виделись с Троцким? Конк-кретно?

–       Сладко поешь! Мы вас не про оппозицию спрашиваем. Прошлогодним снегом после займемся. Вы о своих шпионских связях расскажите. Где встречались с Троцким? С Седовым?.. В Германии? В Финляндии? В Англии? – самодовольно жмурясь, следователь при каждом вопросе подергивал пальцами, словно карты раскладывал, предлагая на выбор. Ему и в самом деле было все равно где.– А нелегальную поездку в Норвегию когда совершили? Конк-кретно.

«Далось ему это «конкретно»! – промелькнуло на грани сознания.– Выговорить и то не может как следует...»

–      Вы же сами понимаете, что это невозможно для военного атташе.– Путна стиснул зубы и опустил голову. Доказывать, что, пока он работал на континенте, Троцкий несколько лет безвылазно просидел на острове Принкипо? А теперь норвежское правительство не дает ему и пальцем пошевелить? И каждый шаг советского дипломата известен?.. Напрасная трата слов. Они и сами все знают.

Ничего не добившись, Леплевский пригрозил, что в следующий раз будет разговаривать по-другому, и вызвал надзирателя.

Путну вернули в узкую, выложенную возле унитаза белым кафелем камеру внутренней тюрьмы.

В КПК справка на него поступила вместе с документом на Примакова. Они и названы были в единой сопроводиловке. И вообще, кроме упоминания о связях с Троцким, бумаги ничем между собой не различались. Те же подписи, то же число, и дело слушалось на одной коллегии.

СПРАВКА

Путна Витовт Казимирович является участником военной контрреволюционной организации, входящей в качестве составной части Всесоюзной троцкистской террористической контрреволюционной организации.

За границей был связан с Троцким, от которого получал директивные указания о терроре.

Зам. начальника 1-го отделения СПО ГУГБ.

Капитан Государственной безопасности

Григорьев

26 авг. 36

КПК

Москва, Центр, улица Куйбышева, 14 СПО НКВД т. Молчанову (для ознакомления Путна), ЦК ВКП(б) т. Власову/в дело (3)

27. 8. 36

Заседание Партколлегии КПК М 146 / 2 пункт 11 от 27. 8. 36

Слушали: дело Путна В. К.

Путна Витовт Казимирович, г . р. 93, член ВКП(б) с 1917 (партбилет изъят НКВД), последнее время комкор, военный атташе при Полпредстве СССР в Великобритании обвиняется в контрреволюционной троцкистской деятельности.

(Доклад т. Семенова, заочно)

Постановили: исключить Путна В. К. из рядов ВКП(б) как контрреволюционера.

Секретарь Партколлегии Шкирятов

Одно на первый взгляд незаметное различие все же имело место. В справке капитана Григорьева и, следовательно, в выписке из протокола, подписанной Шкирятовым, не был указан номер партбилета. То ли Григорьев случайно опустил, а может, недоглядела торопливая машинистка, но ни в НКВД, ни в КПК никто не обратил на это внимания. Недочеты – прямое следствие поточного производства.

Второй допрос состоялся через неделю.

Угрозу Леплевского Путна воспринял серьезно. В отличие от товарищей по несчастью – сокамерник, которого взяли незадолго до процесса, пребывал в уверенности, что в стране произошел контрреволюционный переворот,– Витовт Казимирович не терзался догадками. Находясь за границей, он пристально и с понятной тревогой следил за сенсационными разоблачениями, которые время от времени выплескивала печать. Погоду они не делали. Общественное мнение относилось к свидетельствам перебежчиков с невозмутимым безразличием, окрашенным дозой скепсиса. На первых порах это вызывало возмущенное удивление. Детская уверенность в том, что слово правды способно перевернуть мир, сменилась холодным презрением к сытому эгоизму. Мартин Андерсен-Нексе, Ромен Роллан, Герберт Уэллс, Бернард Шоу – светочи гуманизма – и те отказались поставить свое имя под предисловием к книге Дон Исаака, в которой были собраны свидетельства о Соловецких лагерях. Чего же требовать от прочих? Политики выстраивали головоломные трюки, а простой обыватель был слишком занят собой.

Путна примерно догадывался, чего ждет от него следователь. Сначала Троцкий, потом гестапо, а после пуля в затылок. Сколько ни ломай голову, от этого не уйдешь. «Легкой жизни просил я у бога, легкой смерти бы надо просить»... Видно, не зря Миша Тухачевский так любит эти стихи. Легкую смерть не вымолишь, вырвать придется. Конечно, они попытаются привязать к Смирнову, Мрачковскому, может быть, к Шмидту. Но ведь этим не ограничатся. Потребуют имена. Иван Никитичу уже ничем не навредишь, а вот дальше... О том и помыслить страшно. А надо, надо... Нужна своя незаметная линия, которая их же заманит в тупик.

На столе у Леплевского поверх папок лежал отрезок шланга.

–      Не желаете ознакомиться? – следователь передал газетную вырезку с приговором, все имена в которой были тщательно заклеены полосочками черной бумаги. Едва ли он забыл, что комкора взяли двадцатого. Наверное, так полагалось.

Путна, заставляя выдавливать слово за словом, признал, что на первом допросе вел себя неправильно. Да, он знал о существовании всесоюзного центра троцкистско-зиновьевского блока. И параллельного – тоже. «Что еще за параллельный?» И московского.

–       Расскажите теперь о своем, совместно с Примаковым, участии в военной организации троцкистов,– не отрываясь от записи, сказал Леплевский.

–      Могу только о своем. Тем более что ни я, ни Примаков не играли сколько-нибудь видной роли. Строго говоря, мы не были даже участниками, скорее так... случайными свидетелями.

–      Случайными свидетелями? – Леплевский понимающе закивал.– Почему же не поступили тогда, как положено честным большевикам? Или прошлое тянуло назад? Троцкистская заквасочка?

–      И это,– одолевая удушье, пробормотал Путна.– Но больше другое. Слишком крупная фигура стояла над всем.

–      Троцкий? – обрадованно уточнил следователь.

–      Нет,– Витовт Казимирович локтем отер разгоряченное лицо. Его внутренняя борьба была непритворной. Наступал действительно переломный момент.

–      Кто же?

–      Ворошилов.

–      Кто-кто?! – Леплевский от неожиданности выронил ручку.

–      Климент Ефремович Ворошилов.

–      Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

–      Ну, если этого нельзя... лучше буду молчать.

–      Нет-нет, продолжайте! – спохватился Леплевский, принимаясь записывать.

Протокол незамедлительно переслали Ежову. Войдя в приемную Сталина, он услышал за дверью взвинченный гневным окриком его голос:

–       Кого вы защищаете – убийц защищаете! Через минуту из кабинета вывели, если не вынесли.

Надежду Константиновну Крупскую и Марию Ильиничну Ульянову. Даже Ежов не выдержал – отвернулся.

Двое незнакомых мужчин в одинаковых черных тужурках сидели, вдавившись в стулья. Один, более молодой, был бледен, другой, постарше, налился кровью. Казалось, его вот-вот хватит удар.

–      Кто эти люди? – тихо спросил Поскребышева.

–      С Путиловского завода, то есть с Кировского. Директор Отс и главный конструктор – Маханов, артиллерист.

–      Пожалуй, мне не стоит сегодня?..

–      Как считаете, Николай Иванович... Доложить?

–      Нет, лучше в другой раз.

Фамилию Маханова Ежов где-то слышал. Кажется,это связано со спорами о какой-то пушке для танка. С Тухачевским связано. Заводчанам сегодня не позавидуешь...

Бухарин, путешествуя по Памиру – исполнилась– таки давняя мечта,– о процессе узнал с опозданием. Возвращаясь самолетом в Москву, он приготовился к тому, что его возьмут прямо на аэродроме. Накануне отъезда пришла тревожная весть, что забрали Гришу Сокольникова. Миша Томский... ушел... Остальные все, кого перечислил Вышинский, почти наверняка арестованы.

Из Фрунзе Бухарин послал Сталину телеграмму, умоляя задержать исполнение приговора. Он просил очной ставки с Зиновьевым и Каменевым. В самолете нашелся свежий номер «Известий». Редактор Н. Бухарин по-прежнему значился в хвосте полосы.

Сходя с трапа, Николай Иванович увидел бледное от переживаний лицо жены и мрачного, как туча, шофера Клыкова.

Не помня себя – спрашивал и отвечал, как во сне, и поездка казалась мучительно долгой – влетел в кабинет и бросился к вертушке.

–      Товарищ Сталин в Сочи,– холодно и отчужденно ответил кто-то неизвестный.

–      Такое творится, а он... отдыхает... Где Алексей Рыков?

–      Вчера был дома,– вздохнула Анна Михайловна.

Предсовнаркома Молотов после затянувшегося на полтора месяца отпуска благополучно вернулся к своим обязанностям. Последние дни он провел в Сочи, вместе со Сталиным и Ждановым, секретарем ЦК, возглавившим после Кирова Ленинградскую парторганизацию.

Вскоре к ним, правда совсем ненадолго, присоединился Ежов. Говорили о прошедшем процессе. В целом Сталин оценивал его положительно, несмотря на значительные издержки. Больше всего беспокоили отклики. Злопыхательные нападки социал-фашистской печати грозили осложнить отношения с прогрессивной общественностью.

–      Они хотят, чтобы на суде были защитники? Мы дадим им таких защитников,– сказал Сталин, когда от итогов перешли к планам.– Требуют от нас документов? Надо дать им такие документы. Хотят направить корреспондентов? Мы и этого не боимся.

Вечером собрались за вином и фруктами на полукруглой веранде с беломраморной балюстрадой. Сталин снова завел речь о ближайших перспективах:

–       Скоро мы дадим советскому народу самую демократическую конституцию в мире. Не кажется ли вам странным, товарищ Ежов, что по меньшей мере два члена конституционной комиссии заподозрены в пособничестве врагу? Мне так не кажется. Напротив, это закономерно. Осуществив поголовную коллективизацию, мы могли бы достичь значительно больших успехов в социалистическом строительстве, если бы не миндальничали со всякими отщепенцами. Упущено, как минимум, четыре года.

Ежов выжидательно заулыбался и закивал. Бухарин и Радек, а именно они имелись в виду, были в том же пакете, что и Сокольников, но санкция последовала лишь на него одного. Дает показания...

Но Сталин опять не сказал ни да, ни нет.

25 сентября в Политбюро поступила телеграмма– молния:

...Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост Наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей Наркомвнудела. Замом Ежова в Наркомвнуделе можно оставить Агранова.

Сталин, Жданов

36

В мертвой пустоте, раздираемой вечной борьбой между льдом и огнем, солнце смыкало годичный круг. Войдя в созвездие Весов, на которых раскачивались в опасном размахе судьба мира и пересилившая ее воля войны.

Год, назначенный фюрером поворотным, оправдал, а в чем-то и превзошел предначертания рока.

Четырехлетний план вступил в действие. Четыре конца хакенкрейца знаменуют движение. Четыре конца креста – распутье дорог. Четыре – число мировой гармонии. Перекресток пройден. Начато движение к абсолюту.

Гитлер направил имперским руководителям памятную записку, в которой излагался поэтапный план овладения миром. « Die Welt» – подчеркнул он своей рукой, вобрав все ипостаси бесконечного ряда, весь универсум, где в протуберанцах пожара рвутся ледяные гранаты планет: Weltall – Вселенная. Она была неотделима от его, вождя и избранника, неповторимой судьбы: Weltalter – век, Weltanschauung – мировоззрение, Weltereignis – событие мирового значения, Weltgeschichte – всемирная история, Weltkarte – карта мира, Weltkrieg – мировая война. Прошлое и будущее слились воедино, через его Weltkenntnis – жизненный опыт, Его Борьбу. Ибо нет трех времен для посвященного, но лишь вечное теперь, в котором зародыши перемешаны с мертвецами.

Земной шар — Weltkugel [22]22
  Kugel– шар, пуля, ядро (нем.).


[Закрыть]
  запущенный в
Weltraum – мировое пространство. В пламени взрыва пройдет Сверхчеловек по трупам обезьяноподобных.

Вот откровение weltfern – не от мира сего.

«Мы перенаселены и на собственной базе не можем обеспечить себе пропитание,– напомнил лишний раз исходные принципы Гитлер...– окончательное решение может быть достигнуто лишь путем расширения жизненного пространства, т. е. сырьевой и продовольственной базы нашего народа. Цель политического руководства – обеспечить выполнение этой задачи в надлежащее время».

Отсюда следовал чисто практический вывод, незамутненный мнимофилософской и геополитической премудростью:

«Превратить германские вооруженные силы в сильнейшую армию мира по всем статьям – и по обученности, и по мобильности, и по оснащенности, и в первую очередь по идеологическому воспитанию... Перед лицом этой задачи все остальные потребности безусловно отодвигаются на задний план».

Назначая Геринга уполномоченным по четырехлетнему плану, фюрер коротко повторил перечисленные в меморандуме пункты:

–      Самыми ускоренными темпами решить проблемы синтетического бензина, наладить поточное производство искусственного каучука. Отговорки, что новый способ еще недостаточно исследован, решительно пресекать. Выпуск стали также следует неуклонно наращивать... Немцам придется подтянуть животы. Любые попытки экономического саботажа должны караться самым жестоким образом.

–      Если не хватит гильотин, мы построим новые,– пообещал министр-президент.

–      Итак, я ставлю следующие задачи: первое – германская армия через четыре года должна быть приведена в боевую готовность; второе – германская экономика через четыре года должна быть готова к войне.

–      Мой фюрер! – Геринг благодарно склонил голову.– Клянусь вам, что через четыре года вся наша экономика будет готова!

«Пушки вместо масла»,– вспыхнул в мозгу заманчивый лозунг.

Геббельс запустил его в обиход.

Рейхсфюрер СС Гиммлер, действительный член германской академии права, поделился с коллегами– академиками опытом «Лебенсборна»:

–      Если бы нам, например, удалось увеличить рождаемость на сто тысяч детей в год, то, с солдатской точки зрения, это означало бы: из ста тысяч около сорока тысяч будут детьми мужского пола и лет через восемнадцать у нас прибавлялось бы сорок тысяч потенциальных пехотинцев ежегодно.

Со всех сторон в рейхсканцелярию поступали ободряющие вести: инженер Тодд рапортовал, что пройден тысячный километр на строительстве автобанов, в Москве шла резня, Франсиско Франко развивал наступление.

Особенно обрадовало послание Муссолини. Дуче обещал в самое ближайшее время направить в Берлин графа Чиано.

Поезд министра иностранных дел дружественной Италии прибыл на Потсдамский вокзал. На перроне встречали Нейрат и Риббентроп. Но как только закончилась церемония взаимных приветствий, Нейрат откланялся, приподняв цилиндр, и уехал к себе в министерство. Высокая честь сопровождать зятя самого дуче выпала Риббентропу. После официального завтрака состоялась аудиенция в рейхсканцелярии.

Переговоры охватывали широкий круг проблем: двусторонние отношения, Абиссиния, австрийский вопрос и, конечно, Испания.

Фюрер начал с Австрии.

–      Позвольте еще раз заверить вас, дорогой министр, что германский народ свято чтит неприкосновенность границ братского государства. Мы вполне удовлетворены соглашением с господином канцлером Шушнигом. Важен сам принцип национальной общности, что никак не связано с государственным суверенитетом. В том, что между Германской империей и Новой Римской империей пролегает буферная территория, я вижу не разъединяющий, а соединяющий фактор. Он способствует геополитической стабилизации во всей Европе.

Главный камень преткновения удалось обойти, хотя голословные заверения не слишком убедили Чиано. Но Шушниг сам вырыл себе могилу. В свете вновь открывшихся перспектив Австрией, на худой конец, можно и пожертвовать.

Подписанный Риббентропом и Чиано протокол состоял из пяти пунктов. Рейх формально признавал аннексию Абиссинии. Устанавливалась общая линия поведения в лондонском Комитете по невмешательству в испанские события. Закреплялось разграничение сфер экономической деятельности на Балканах и в Дунайском бассейне. Венцом всего явилось соглашение о признании правительства генерала Франко и дальнейшей военной помощи испанским националистам.

«Ось Берлин – Рим!» – принялась обыгрывать очередную сенсацию пресса.

Знаменитый астролог предсказал, что Мадрид падет ровно через четырнадцать дней.

В кафедральном соборе Сан Хуан де Л oc Рейес, построенном еще католическими величествами Фердинандом и Изабеллой, генерал Франко принес торжественную клятву провести свои отряды по улицам Мадрида к празднику Кристобаля Коломба. И хотя первооткрыватель Америки не был причислен к лику святых и праздник носил чисто светский характер, архиепископ Толедский благословил обет. Когда подошла к концу пышная литургия, Франко, припав на колено, облобызал архипастырский перстень. Седой, но статный, с офицерской выправкой кардинал сотворил крестное знамение и прочитал молитву. Так провожали крестоносцев, отправлявшихся отвоевывать гроб господень.

Выйдя из-под многоярусной арки портала, генерал надел пилотку, впрыгнул в открытый «альфа-ромео» и стоя проехал по узким розовым, как апельсины, улочкам Толедо к Альказару, где сосредоточивались для похода войска.

Мадрид был практически отрезан. Только по дорогам, связывающим с Валенсией и Албасете, еще осуществлялся подвоз продовольствия.

Мятежники наступали с четырех сторон четырьмя далеко растянутыми колоннами. В самом городе, особенно по ночам, активно действовало вооруженное подполье. Понятие «пятая колонна» вскоре стало международным.

Военная техника поступала через Португалию. В Лиссабоне, в отеле «Авис», разместился центр вербовки волонтеров. Германские и итальянские транспорты были освобождены от таможенных и фрахтовых сборов. Предназначенные для Франко самолеты обслуживались на местных аэродромах в первую очередь.

Правительство Народного фронта с Ларго Кабальеро во главе направило демократическим странам призыв о помощи. Национальное правительство, сформированное в Бургосе, со своей стороны требовало полного невмешательства во внутрииспанские дела. Германия и Италия, не прерывая поставок бургосским мятежникам, дали заверения, что присоединяются к соглашению о запрещении ввоза оружия.

Их представители в Международном комитете по вопросам невмешательства Отто фон Бисмарк и посол Гранди даже не попытались опровергнуть факты несоблюдения нейтралитета, но сообщили об аналогичных нарушениях со стороны СССР. Оперативная съемка зафиксировала суда с тяжелым вооружением на черноморских причалах. Те же пароходы, только под другими названиями, были замечены в испанских портах. Под видом добровольцев Москва направляла кадровых офицеров. Большинство из них проникало в Испанию из Франции. Естественно, в штатском и под чужими фамилиями. Абвер и СД с первых же дней установили наблюдение за транзитными пассажирами. «Пятая колонна» получила указание фотографировать каждого, кто появляется вблизи правительственных учреждений, парадных и митинговых трибун, аэродромов и любых военных объектов. Особое внимание обращалось на летчиков и танкистов. По фотографиям, сделанным в Берлине, пытались опознать советских военных советников, разведчиков и командиров РККА. Но доказательств, которые нельзя было бы оспорить, собрали не слишком много.

Лорд Плимут, председатель Комитета по невмешательству, уподобился рефери на состязании соперничающих команд. Считал штрафные очки, воздерживаясь от сурового осуждения и конкретных действий. Его возможности оказать давление на Португалию, с одной стороны, и на Францию, с другой, по существу, были весьма ограниченны, хотя премьер Леон Блюм и министр иностранных дел Ивон Дельбос, в прошлом журналист и профессор литературы, действовали с большой оглядкой на Англию. Да и какое значение могут иметь отдельные эпизоды, если все разговоры о невмешательстве служат лишь дымовой завесой? Сомневаться в том, что на полях Испании схлестнулись две беспощадные силы: коммунизм и фашизм – мог только явный слепец. Так стоило ли разнимать хищников? В Лондоне считали, что ситуация для этого еще не созрела. Пусть сначала хорошенько намнут друг другу бока. Исконный принцип «разделяй и властвуй» лежит в основе всякой политики. Антони Иден, однако, сомневался в его непогрешимости, справедливо считая, что беспринципное маневрирование лишь усиливает от этапа к этапу позиции как Германии, так и СССР на международной арене и нужно объединить усилия против большего из двух зол, но к нему не прислушались.

Полпред Майский направил в Форин офис ноту с предложением признать и восстановить право испанского правительства на закупку оружия. В противном случае, следовало недвусмысленное предупреждение, советское правительство не будет считать себя связанным соглашением о невмешательстве в большей мере, чем другие участники.

В ответ последовал подробный перечень нарушений, допущенных СССР и Италией. «Счет» штрафных очков, как мог бы выразиться лорд Плимут, был три – один не в пользу Союза. Германия и Португалия вообще не упоминались. Обмен мнениями в какой-то степени легализовал существующий порядок вещей.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю