Текст книги "Суть дела"

Автор книги: Эмили Гиффин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Эйприл кивает.

– Они воссоединились на двадцатилетии их школьного выпуска, – говорит Эйприл, жестом беря в кавычки слово «воссоединились». – Шлюха с акцентом Фарго[31].

– Откуда ты узнала? Ты уверена? – спрашиваю я, представляя себе сцену наподобие той, что произошла после прогулки Ника по Коммону.

– Я прочла около пятидесяти писем, которыми они обменялись. И, скажем так... там все было написано практически прямым текстом. Он мог и фотографии сделать...

– О, Эйприл, – произношу я, окончательно забывая про обиду на нее – за звонок, за покровительственный тон во время рассказа о Нике, замеченном Роми (тон, звучавший, вероятно, лишь в моем сознании), а больше всего за то, что мне казалось идеальной жизнью. Я лихорадочно вспоминаю, когда же в прошлом году Эйприл была не похожа на себя, сдержанную и собранную, и ничего на ум не приходит. – Я и понятия не имела.

– Я никому не сказала.

– Никому? Даже своей сестре? Или матери?

Она снова качает головой.

– Даже моему психоаналитику, – говорит она с нервным смешком. – Я просто перестала к ней ходить... Мне было слишком неловко рассказывать ей об этом.

С тяжелым вздохом я чертыхаюсь.

– Они что, все изменяют?

Эйприл смотрит в окно на задний двор и уныло пожимает плечами.

– Как же вы с этим справились? – спрашиваю я, надеясь узнать об альтернативном пути по сравнению с тем, которым пошла моя мать.

– А мы не справились.

– Но вы же вместе.

– Формально. Почти год у нас не было секса... Мы спим на разных кроватях... Мы даже просто поужинать никуда не ходим... И я... в сущности, презираю его.

– Эйприл, – беру я подругу за руку, – так жить нельзя... А ты... Он раскаивается? Ты когда-нибудь думала о том, чтобы простить его? – спрашиваю я, как будто это так просто.

Она качает головой.

– Он раскаивается. Да. Но я не могу его простить. Я просто... не могу.

– Ну что ж, – нерешительно говорю я, размышляя о своем отце, потом о Робе, затем о Нике, – а ты когда-нибудь думала бросить его? Положить этому конец?

Она прикусывает губу, потом отвечает:

– Нет. Этого делать я не собираюсь. Мой брак – смешон, но я не хочу лишаться всей своей жизни из-за его поступка. И не хочу нанести травму своим детям.

– Ты могла бы начать заново, – говорю я, зная, что это легко только на словах. Разрушение брака – одно из тягчайших испытаний для человека. Я знаю, так как лично видела на примере своих родителей, и теперь сама переживаю это каждый день, почти каждый час с тех пор, как Ник обрушил на меня свою маленькую новость.

– Ты это собираешься сделать? – спрашивает Эйприл.

Я пожимаю плечами, чувствуя себя такой же жалкой и ожесточенной, как она.

– Не знаю. Честно, не знаю, что я собираюсь сделать.

– Ну, я начать сначала не могу, – печально качает головой Эйприл. – Я просто не могу... Видимо, я не настолько сильная.

Я в полном смятении смотрю на подругу. Я не знаю, как точно следует поступить Эйприл. На что решиться мне? Как ведут себя сильные женщины? На самом деле, единственное, в чем я уверена, что в таких ситуациях легких ответов нет, и всякий, кто станет утверждать обратное, никогда не был на нашем месте.

И вот рождественский сочельник, а я еду по темным, в основном пустым улицам, наблюдая за вихрем снежных хлопьев, пляшущих в свете фар моего автомобиля. У меня еще час до возвращения домой, а я уже разделалась со всеми делами – купила несколько последних вещей, чтобы набить подарками чулки для детей, вернула свитера, купленные для Ника, заехала в пекарню за пирогами, которые заказала всего за несколько минут до прихода Ника с его прогулки по Коммону, включая пирог с кокосовым кремом, он попросил его накануне, при всем том, что он знал.

Я стараюсь об этом не думать, стараюсь вообще ни о чем не думать, крутясь по общественному парку, сворачивая на Бикон, а затем на мост Массачусетс-авеню. Когда я добираюсь до Мемориала, звонит лежащий на пассажирском сиденье телефон. Я подпрыгиваю, надеясь, что это Ник и я смогу выразить ему в очередной раз свое презрение. Но это не Ник, а мой брат, он еще не знает о случившемся. Я удерживаю себя от ответа, так как лгать не хочу, но и нагружать его перед Рождеством не имею права. Однако мысль о его голосе оказывается сильнее меня, мысль о любом голосе. Поэтому я надеваю наушники и здороваюсь.

– Веселого Рождества! – гудит он в телефон, перекрывая обычный для него шум на заднем плане.

Я бросаю взгляд на башню Хэнкока, шпиль которой пылает красными и зелеными огнями, и ответно желаю Дексу веселого Рождества.

– Получила сегодня твою открытку, – продолжаю я. – Какое роскошное фото девочек.

– Спасибо. Это все Рэйчел.

– Понятно, – улыбаюсь я.

– Ну так какие у вас планы? – спрашивает он тоном, какой и полагается в канун Рождества – жизнерадостным, веселым, счастливым.

Я слышу, как Джулия поет китчевую версию «Рудольфа, красноносого оленя» (голосок у нее высокий, и поет она фальшиво), и свою мать, заливающуюся смехом, как колокольчик. Я так и вижу эту сцену, которую обычно воспринимала как само собой разумеющуюся.

– Э... да не очень, – отвечаю я, проезжая по мосту «Соль и перец»[32] обратно на Бикон-хилл. – Просто... понимаешь... рождественский сочельник.

Я умолкаю, сообразив, что несу какую-то бессмыслицу, не в состоянии построить связную фразу.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Декс.

– У меня все будет хорошо, – говорю я, понимая всю разоблачительность этого заявления, и назад пути нет. Я хоть и виновата в том, что омрачаю ему этот вечер, но испытываю невероятное облегчение. Мой брат должен знать.

– Что случилось? – спрашивает он, словно уже знает ответ. Он скорее сердит, чем встревожен; реакция Кейт была иной.

– У Ника случился роман, – продолжаю я, впервые используя это слово, решив пару часов назад, в пекарне, что даже «один раз» является романом, по крайней мере когда «этот раз» является результатом эмоциональной увлеченности.

Декс не спрашивает о подробностях, но я все равно кое-что сообщаю ему: о признании Ника, о том, что выгнала его и с тех пор не видела, и что, хотя сейчас он на несколько часов встретился с детьми, рождественские праздники он будет проводить один.

Потом я прошу:

– Я знаю, ты захочешь рассказать Рэйчел. Можешь это сделать. Но пожалуйста, не говори ничего маме. Я хочу сама это сделать.

– Обещаю, Тесс, – говорит Декс, потом громко вздыхает и чертыхается.

– Понимаю.

– Не могу, черт побери, поверить, что он это сделал.

От этих слов верности, столь горячей и непоколебимой, к глазам у меня подступают слезы, ноет сердце. Я приказываю себе не плакать. Только не перед возвращением домой. Не в канун Рождества.

– Все будет нормально, – говорю я, проезжая мимо церкви адвентистов, рядом с которой на тротуаре толпятся семьи с детьми, – служба только что закончилась или вот-вот начнется.

– Могу я ему позвонить? – спрашивает брат.

– Не знаю, Декс... – отвечаю я, прикидывая, насколько это может кому-либо помочь. – Что ты скажешь?

– Я просто хочу с ним поговорить, – продолжает Декс, и я представляю себе гангстера, который собирается с кем– то «поговорить» с пистолетом у пояса.

Я еду по Чарлз-стрит, ее витрины закрыты и темны, и говорю:

– Нет никакого смысла, правда... Мне кажется, я свой выбор сделала.

– А именно?

– Думаю, я его брошу... Не хочу жить во лжи, – поясняю я, вспомнив об Эйприл и внезапно решив, что ее путь мне не подходит.

– Хорошо, так и надо, – одобряет Декс.

Я удивлена его решительным ответом, особенно потому, что Ник всегда очень нравился ему.

– Думаешь, он снова это сделает, да? – спрашиваю я, думая о нашем отце и уверенная, что и Дексу пришла та же мысль.

– Не знаю. Но не думаю, что тебе следует оставаться рядом и выяснять это.

Я с трудом сглатываю вставший в горле комок, удивляясь, почему его уверенный совет вызывает во мне такую противоречивую реакцию. Хотя его четкая позиция успокаивает меня, я испытываю потребность смягчить ее, заставить брата признать неоднозначность моего решения.

– Ты бы никогда не поступил так с Рэйчел, не правда ли?

– Никогда, – со всей уверенностью отвечает он. – Абсолютно точно.

– Но... ты...

– Да, – обрывает он меня, – раньше я обманывал. Но не Рэйчел.

Он резко умолкает, вероятно, осознав болезненный подтекст. Он никогда не изменит жене, любви всей своей жизни. Люди не изменяют своей истинной любви.

– Правильно, – соглашаюсь я.

– Послушай, – пытается пойти на попятную Декс, – я не сомневаюсь, Ник тебя любит. Я уверен... Но это... Это просто...

– Что? – спрашиваю я, собираясь с духом.

– Это непростительно, – заканчивает Декс.

Я киваю, глаза у меня наполняются слезами, пока я проигрываю это слово во всех его вариантах – непростительно, простить, прощенный, прощение. Это слово эхом звучит в моей голове, пока мы с братом обмениваемся заверениями в любви, прощаемся и я еду назад в Уэллсли, мимо дома Эйприл, окна которого украшены венками, перевитыми алыми лентами, затем вкатываюсь на свою подъездную дорожку и вижу белый «сааб» Кэролайн, припаркованный на обычном месте Ника. Я продолжаю слышать это слово, пока мы с детьми оставляем угощение для Санты – сахарное печенье и эггног, пока сижу в цокольном этаже и заворачиваю подарки, читаю инструкции, напечатанные мелким шрифтом, и собираю пластмассовые детали. «Могу ли я простить Ника? – думаю я, делая очередной виток ленты, очередной поворот отвертки. – Смогу ли я когда-нибудь простить его?»

Есть и другие вопросы. Их больше, чем мне бы хотелось, одни кажутся важными, другие – нет, но все равно они возникают. Как поступили бы мои подруги? Что скажет моя мать? Люблю ли я все еще своего мужа? Любит ли он меня, или другую женщину, или нас обеих? А она его любит? Действительно ли он раскаивается? Правда ли, что это было всего один раз? Повторит ли он это когда-нибудь? Хочет ли он это повторить? Что есть в ней, чего нет во мне? Признался он из чувства вины или верности? Действительно ли он с ней порвал... а она? Действительно ли он хочет вернуться домой или просто желает сохранить семью? Что лучше для детей? Что лучше для меня? Как изменится моя жизнь? Вернусь ли я в нормальное состояние? Вернусь ли я когда-нибудь снова в нормальное состояние?

ВЭЛЕРИ:

глава сороковая

Вэлери так и не может решить, куда нужно обратить свой взор в канун Нового года – назад или вперед, но пока воспоминания о прошлом и мысли о будущем связаны с Ником, и она чувствует себя несчастной. Она ужасно тоскует по нему и уверена, что по-прежнему его любит. И злится, особенно этим вечером. Она уверена: он так и не признался жене, – и не может отделаться от романтических, приятных образов: они вдвоем встречают Новый год тостами с шампанским и продолжительными поцелуями и строят грандиозные планы совместного будущего – возможно, с новым ребенком, чтобы Ник по-настоящему мог начать с чистого листа.

В какой-то момент Вэлери приходит к убеждению, что он совсем ее забыл, и едва не срывается и не шлет ему сообщение, безобидное коротенькое поздравление с Новым годом, хотя бы для того, чтобы испортить ему вечер и напомнить о его поступке.

Но передумывает: она слишком горда и на самом деле не хочет желать ему счастливого нового года. Она хочет, чтобы он страдал не меньше, чем она. Но она стыдится этого и размышляет, можно ли действительно любить того, кому желаешь несчастья. Ответа нет, да это и не важно, ничего невозможно изменить. Она ничего не может сделать для того, чтобы изменить ситуацию, думает Вэлери, садясь за кухонный стол вместе с Чарли и предлагая написать намерения для наступающего года.

– А что это значит? – спрашивает Чарли, когда Вэлери подвигает к нему листок желтой линованной бумаги из блокнота.

– Это как цель... Обещание самому себе, – отвечает она.

– Как обещание заниматься на пианино? – уточняет Чарли; со времени несчастного случая ему не слишком много пришлось упражняться.

– Конечно. Или поддерживать в своей комнате чистоту и порядок. Или обзавестись новыми друзьями. Или по-настоящему усердно заниматься терапией.

Чарли кивает, берет карандаш и спрашивает у Вэлери, как пишется слово «терапия». Она помогает ему произнести это слово, а потом пишет на своем листке: «Есть меньше мучного, больше фруктов и овощей».

Следующие полчаса они продолжают в том же духе: обдумывают, уточняют правописание, обсуждают, пока каждый не набирает по пять намерений – все практичные, предсказуемые и абсолютно выполнимые. Однако, прикрепляя списки к холодильнику, Вэлери понимает: данное упражнение хоть и продуктивно, но в общем-то притворно, и есть только одно намерение, важное сейчас для них обоих, – пережить историю с Ником.

С этой целью Вэлери делает вечер насколько возможно веселым и праздничным, до бесконечности играя в простенькую карточную игру, устроив просмотр «Звездных войн» и разрешив Чарли впервые в жизни не ложиться спать до полуночи. Как только на Таймс-сквер падают воздушные шары, они пьют из хрустальных бокалов игристый сидр и бросают пригоршнями конфетти, изготовленные с помощью дырокола из цветной бумаги. Тем не менее все это время Вэлери понимает неискреннюю, неестественную радость своих усилий, и, что еще хуже, она улавливает то же и в Чарли, особенно когда укладывает его спать в ту ночь. С чересчур серьезным выражением лица он слишком крепко обнимает Вэлери за шею, и его слова звучат формально, когда он говорит, как здорово повеселился, и благодарит ее.

– О, родной мой, – произносит Вэлери, думая, что она, должно быть, единственная мать в мире, огорчившаяся, когда сын не забыл сказать «спасибо». – Я так люблю проводить с тобой время. Больше всего на свете.

– Я тоже, – говорит Чарли.

Вэлери укрывает его до подбородка и целует в обе щеки и в лоб. Затем желает ему спокойной ночи и идет в свою постель, в последний раз проверив телефон, прежде чем уснуть и проснуться в новом году.

Она всегда ненавидела январь по причинам, известный всем: постпраздничный спад, короткие темные дни и отвратительная бостонская погода, к которой Вэлери, никогда не жившая в других местах, не может привыкнуть. Она ненавидит северо-восточные шторма, серую снеговую кашу, в которой ноги вязнут по щиколотку, бесконечный холод, настолько болезненно-резкий и пронизывающий даже при небольшом минусе, что дни с нулевой температурой кажутся, как ни странно, передышкой, попыткой раздразнить весну, пока не приходит дождь и не падает температура, в очередной раз накрепко все замораживая.

Но в этом году январь особенно невыносим. И с течением дней Вэлери начинает волноваться, что уже никогда не выберется из своей депрессии. Глубокое разочарование в Нике и почти непрестанная тревога за Чарли сгущаются в ее сердце, превращаясь в банальную старую озлобленность – состояние, которого Вэлери всегда остерегалась, даже в самые худшие периоды жизни.

Как-то днем ближе к концу месяца на работу ей звонит мать Саммер. Вэлери испытывает всплеск отрицательных эмоций, вспоминая слова ее дочери на игровой площадке, и собирает волю в комок, опасаясь услышать о новом инциденте.

Но голос Беверли звучит тепло и беззаботно, без малейшего намека на неприятности.

– Привет, Вэлери! Вы можете говорить? – спрашивает она.

Вэлери смотрит на стопку документов на своем столе и с сосущим ощущением под ложечкой отвечает:

– Да. Все нормально... Так приятно вырваться из увлекательного мира страхового возмещения.

– Звучит лишь чуточку лучше увлекательного мира бухгалтерии, – жизнерадостно смеется Беверли, тем самым напоминая Вэлери, что эта женщина вопреки всему ей нравится. – Как у вас дела? Хорошо провели праздники? – продолжает она.

– Да, – лжет Вэлери, – праздники прошли удачно. А у вас как?

– О... все было отлично, но в полном хаосе. В этом году приехали дети моего мужа – все четверо – и его бывшие родственники... это длинная, совершенно запутанная история, которой я вас утомлять не стану... Поэтому, сказать вам правду, я почти с радостью вышла на работу. А ведь она мне не нравится.

Она снова смеется, и Вэлери с облегчением решает, что если сегодня в школе и случилась какая-то неприятность, то не слишком ужасная.

– Так вы слышали новость? – спрашивает Беверли, явно веселясь.

– Новость? – переспрашивает Вэлери, воздерживаясь от замечания, что в школьное общество она не входит, вообще ни в какое, коль на то пошло.

– О последней любовной связи?

– Нет – отвечает Вэлери, невольно вспоминая Ника, всегда вспоминая Ника.

– Саммер и Чарли – ее герои, – объявляет Беверли.

– Саммер и Чарли? – эхом откликается Вэлери, уверенная, что мать девочки что-то напутала, а может, разыгрывает какую-то дурную шутку.

– Да. По-видимому, все очень серьезно... Фактически нам, вероятно, следует уже начать прорабатывать все детали свадьбы и торжественного обеда. Думаю, афишировать это не стоит... Что скажете?

Несколько обескураженная, Вэлери улыбается и говорит:

– Я всегда за то, чтобы не афишировать... Хотя, должна признаться, у меня небогатый опыт по части свадебных планов.

В обычных обстоятельствах она этого не сказала бы, она всегда держит при себе личные сведения такого рода и поэтому чувствует неловкость, но Беверли, рассмеявшись, успокаивает:

– Не волнуйтесь. Я это делала три раза. Поэтому у нас с вами почти нормальный средний результат.

Впервые за этот год Вэлери искренне смеется.

– Было бы неплохо получить нормальный результат.

– Было бы очень неплохо получить нормальный результат. Хотя у меня в голове не укладывается... – признается с веселым смирением Беверли. – Ну, как бы там ни было. Да. Чарли и Саммер... Я по-настоящему довольна... Последний ее дружок был не очень-то мне по душе. В любом случае от его матери я была не в восторге, что, в сущности, и имеет значение, не так ли?

Вэлери спрашивает, кто был последним другом Саммер, и чувствует прилив недостойного удовольствия, когда слышит имя Грейсона. Но она тем не менее воздерживается от унизительного замечания в адрес Роми и вместо этого спрашивает:

– Они... поссорились?

– Мне не известны все подробности. Знаю только, что они... она объявила о разрыве отношений перед самым Рождеством. Думаю, он не угодил ей подарком... или, во всяком случае, не смог составить конкуренцию бисерному браслету, подаренному ей Чарли.

Вэлери сидит с открытым ртом, вспоминая браслет, который Чарли плел на занятиях по трудотерапии. Она думала, что этот браслет предназначался ей, но он так и не появился под елкой.

– Правда? Он мне не сказал, – не может оправиться от шока, от приятного шока, Вэлери.

– Да. Пурпурный с желтым... любимые цвета Саммер... Вне всякого сомнения, вы хорошо его научили.

Вэлери улыбается, ценя такой отклик на жест Чарли. ценя любую, самую малую похвалу в свой адрес, особенно в отношении воспитания сына.

– Я стараюсь, – говорит она.

– Ну, во всяком случае, я позвонила, чтобы узнать, не хотите ли вы вдвоем прийти к нам в эту субботу на свидание в песочнице? Своего рода первое свидание в присутствии взрослых? – спрашивает Беверли.

Повернувшись к окну, Вэлери наблюдает, как на город опускаются сумерки и падает дождь со снегом.

– Звучит великолепно. Мы с удовольствием придем, – отвечает она, с удивлением понимая, что искренне рада.

Позднее в тот вечер за тако[33] с Джейсоном она решает сказать Чарли о приглашении поиграть с Саммер. Она волнуется за сына и где-то в глубине души подозревает, что эту симпатию выстроила движимая материнской виной Беверли.

– О, Чарли, – как бы между прочим обращается к нему Вэлери. На кухонном рабочем столе Хэнк устроил импровизированную стойку с начинками, и Вэлери накладывает себе нарезанные кубиками томаты и лук. – Сегодня звонила мать Саммер.

Краем глаза она видит, как Чарли смотрит на нее, с любопытством приподняв свои маленькие бровки.

– Что она сказала?

– Она пригласила тебя поиграть в субботу. Она хочет увидеть нас обоих. Я согласилась. Ничего? Ты согласен пойти?

Вэлери смотрит на него, ожидая реакции.

– Да, – отвечает Чарли, и на его лице появляется все подтверждающая легкая улыбка.

Вэлери улыбается ему в ответ, она счастлива его счастьем, но тут же ее охватывает новое желание – защитить сына. Оно возникает, когда дела идут хорошо. Вэлери вдруг осеняет: она всегда верила в заниженные ожидания. Ты не пострадаешь, если тебе все равно. Ник стал доказательством этой теории.

– Ну-ка минуточку. Кто эта Саммер? – спрашивает Джейсон, хотя Вэлери уверена: он прекрасно знает, кто такая Саммер. Хэнк, не вмешиваясь, с любопытством наблюдает со стороны.

– Девочка из моего класса, – отвечает Чарли, и его уши красноречиво розовеют.

Хэнк и Джейсон обмениваются понимающими улыбками, а затем Хэнк разбивает лед сердечным возгласом:

– Чарли! У тебя есть подружка?

Чарли прячет новую, более широкую улыбку за лепешкой тако и пожимает плечами.

Джейсон тычет в его плечо кулаком.

– Колись, Чак! Она симпатичная?

– Она красивая, – отвечает Чарли с такой ангельской чистотой и искренностью в голосе, в выражении лица, что у Вэлери невыразимо сжимается сердце, – хорошее это чувство или плохое, точно определить она не может.

Уже позже, перед сном, смазывая щеку Чарли мазью, она вновь ощущает возвращение этой боли, когда сын, глядя на нее широко раскрытыми глазами, говорит:

– Знаешь, мама, Саммер сожалеет о том, что сказала.

Вэлери застывает, вспоминая те слова, тот день, и осторожно откликается неопределенным звуком.

– Про лицо пришельца, – буднично напоминает Чарли.

– Правда? – произносит Вэлери, не зная, как еще отреагировать.

– Да. Она сказала, что сожалеет. И берет их назад. Она сказала, что ей нравится мое лицо как есть... И поэтому... и поэтому я... ее простил. И поэтому она – мой друг.

– Я так рада, – говорит Вэлери, остро сопереживая ему. Она смотрит на Чарли и не может решить, ставит ли он ее в известность или просит разрешения на свои чувства.

– Прощение – хорошая вещь, – произносит Вэлери, и это вроде бы отвечает на оба ее предположения. Глядя в этот момент на испорченное шрамом, но довольное лицо сына, она начинает избавляться от своей озлобленности и чувствует, что ее сердце понемножку излечивается.

ТЕССА:

глава сорок первая

В последующие дни я делаю для себя открытие: оказывается, с гневом жить легче, чем с печалью. Я могу во всем обвинить Ника, когда злюсь: это его провал, его ошибка, его потеря. Могу сосредоточиться на наказании Ника: не видеться с ним или окончательно его бросить. Меня успокаивают резкие, точные линии гнева, его четкая дорожная карта. Гнев заставляет меня верить, что мой брат прав – не может быть прощения или еще одного шанса. Дальнейшая жизнь будет другой, но она пойдет дальше.

Печаль – вещь не столь простая. Я не могу обратить ее против Ника, так как в ней и моя потеря, и потери моих детей, нашей семьи и всего, что было мне дорого. К печали примешиваются страх и сожаление, поскольку невозможно повернуть время вспять и поступить по-другому, усердно сохраняя брак: быть лучшей женой, уделять Нику больше внимания, чаще заниматься сексом, стараться сохранить привлекательность. Когда приходит печаль, я ловлю себя на том, что начинаю анализировать свою жизнь, виню себя за случившееся. Это я каким-то образом способствовала всему произошедшему, не заметила его приближения. Кроме того, печаль вносит некоторую дезориентацию, не предлагая вообще никакой стратегии, оставляя мне только одно: перестрадать этот момент, пока власть надо мной в очередной раз не возьмет гнев.

Утром в день моего тридцатишестилетия, в безотрадный, ветреный январский понедельник, я просыпаюсь исключительно в гневе и сержусь еще больше, когда звонит Ник. Только что приехала Кэролайн, чтобы посидеть с Фрэнки, пока я отвезу Руби в школу. Я удерживаюсь и не снимаю трубку, но все же включаю автоответчик, заставляя его тем самым перейти на голосовую почту, и даже принимаю душ, прежде чем проверить его сообщение. Прослушивая, я улавливаю нотку отчаяния в голосе Ника, когда он желает мне счастливого дня рождения, а затем настойчиво умоляет о встрече, хотя бы для того чтобы всей семьей съесть праздничный торт. Я немедленно удаляю сообщение, а заодно и электронное письмо, в котором он пишет, что, если мы не увидимся, он оставит подарок для меня на переднем крыльце, как поступил и с моим до сих пор не открытым рождественским подарком, коробочкой настолько маленькой, что в ней может быть только ювелирное украшение. Я вспоминаю нашу омраченную годовщину и вспышку обиды за то, что ничего не подарил мне в тот вечер, даже открытки. А в первую очередь за тот звонок, который он не отключил. За все. Я держусь за этот гнев, полная решимости не думать о Нике или о своем положении в день моего рождения.

Затем, по иронии судьбы, мои разведенные родители, которым я еще не сообщала свою новость, оба оказываются в городе. Маму я, как обычно, ждала, потому что она почти никогда не упускает возможности повидаться со мной или с братом в «годовщину наших рождений», как она их называет, а вот отец приехал в Бостон на какую-то назначенную в последний момент встречу. Он звонит поздравить меня, а затем сообщает о нескольких свободных часах до обратного рейса в Нью-Йорк.

– Могу ли я пригласить свою малышку на ленч? – бодро интересуется он.

Я быстро пишу в блокноте: «Папа в городе» – и показываю матери, которая выдавливает широкую, деланную улыбку. Я вижу мать насквозь, напрягаясь при одной мысли о нас троих за одним столом, и говорю:

– Черт, пап, у меня уже есть планы. Прости...

– С твоей матерью? – спрашивает он, зная, что этот день принадлежит ей; он уступил ей все права на рождение наряду с мебелью, фотоальбомами и Уолдо, нашим всеми любимым (кроме матери) бассет-хаундом. Нам с Дексом всегда было ясно: мама оставила Уолдо назло, и меня это всегда раздражало, но теперь я понимаю.

– Да. С мамой, – отвечаю я, борясь с двумя явно противоречивыми чувствами. С одной стороны, я чрезвычайно предана матери, и эта преданность подкреплена вновь возникшим сочувствием ко всему, что она пережила; с другой стороны, я разочарована ею, мне жаль, но она не смогла преодолеть ожесточение, которое, насколько я знаю, до сих пор испытывает. Ожесточение, которое не сулит ничего хорошего ни моему будущему, ни будущему Руби и Фрэнка, по правде говоря.

– Понятно. Я так и думал, – говорит он, – но все же надеялся тебя увидеть.

В его голосе прорывается нотка недовольства, он словно говорит: «Развод был много лет назад. Неужели мы не можем вести себя как взрослые люди и шагать дальше?»

– Ты... один? – осторожно спрашиваю я, зная, что присутствие Дианы стало бы препятствием тому плану, который я уже рассматриваю.

– Она в Нью-Йорке... Давай, дорогая, решайся. Разве не замечательно будет, если оба твоих родителя, вместе, пригласят тебя на ленч в твой тридцать пятый день рождения?

– Тридцать шестой, – поправляю я.

– Мы можем притвориться, – с улыбкой в голосе говорит он. Мысль о старении ненавистна моему отцу не меньше, чем мне или любой знакомой мне женщине. Моя мать приписывает это беспредельному тщеславию отца, как она это называет. – Так что скажешь, ребенок?

– Подожди секунду, папа, – прошу я, затем прикрываю трубку и шепчу матери: – Он хочет к нам присоединиться. Как быть?..

Она пожимает плечами, снова улыбается и говорит:

– Тебе решать, милая. Это же твой день.

– Ты справишься? – спрашиваю я, ничуть не обманутая ее внешней невозмутимостью.

– Конечно, справлюсь, – отвечает она, слегка оскорбленная.

Я колеблюсь, потом объясняю отцу, где нас встретить. Тем временем краем глаза наблюдаю, как моя мать достает пудреницу и тщательно, нервно подкрашивает губы.

– Замечательно, – говорит отец.

– Клево, – серьезно откликаюсь я, гадая, достигну ли когда-нибудь бесстрастия, которого совершенно очевидно не хватает моей матери. И захочу ли я через много лет, услышав имя своего бывшего мужа, выглядеть как можно лучше, лихорадочно приводя себя в порядок. Чтобы показать Нику, чего он лишился, что разрушил и давно утратил.

Через полчаса я сижу вместе с обоими родителями в «Блу Джинджер», шикарном, отделанном бамбуковыми панелями азиатском ресторане, поедая на закуску роллы с омаром. Мой отец периодически принимается напевать себе под нос мотив, который я никак не могу узнать, а мама постукивает ногтями по бокалу с вином и щебечет о деревьях-бонсай, украшающих бар. Короче, оба они нервничают, если не сказать – откровенно скованны, и этот факт, если учесть, что в последний раз мы находились вместе в одном помещении в день нашей с Ником свадьбы, ни для кого из нас не остается незамеченным. И только еще один штрих иронии добавляется в архив нашей семьи.

Затем, после рассказов о Руби, Фрэнке и непринужденного обсуждения других нейтральных тем, я пытаюсь собраться с мужеством для сообщения своей новости. Я понимаю, что поступлю неправильно, во всяком случае по отношению к матери, но мне кажется, это в какой-то мере поможет мне поддержать на определенном уровне достоинство и гордость, по ощущениям, мною утраченные. Так как сколько бы раз я ни говорила себе обратное и сколько бы раз Кейт и Декс ни заверяли меня, что роман Ника на мне не отражается, я по-прежнему воспринимаю его как свое унижение. Я испытываю глубокий стыд за своего мужа, свой брак, за себя.

– Итак. Мне нужно вам кое-что сказать, – начинаю я во время очередной паузы. Я чувствую в себе если не силы, то стойкость.

Я смотрю на мать, потом на отца, они настолько встревожены, почти испуганы, что на глазах у меня выступают слезы. Сообразив, о чем они, возможно, думают, я успокаиваю их, сказав, что с детьми все в порядке и никто не болен.

Эта мысль отодвигает все на задний план, хотя лучше бы уж я заболела. Тогда мне поставили бы диагноз, выработали план лечения и дали бы веру или хотя бы надежду, что все как-то устроится. Я делаю глубокий вдох, подбирая правильные слова, когда отец кладет вилку, берет меня за руку и говорит:

– Милая. Не надо. Мы знаем. Мы знаем.

Я смотрю на него во все глаза, медленно осознавая услышанное.

– Декс вам сказал? – спрашиваю я, испытывая слишком большое облегчение, чтобы рассердиться на брата, благодаря которому мне не нужно произносить вслух эти слова. И потом, в контексте нарушенных обещаний, он не такой уж отъявленный нарушитель.

Мама кивает, беря меня за другую руку, ее пожатие не уступает по силе отцовскому.

– Споем, что ли, «Приди сюда, Господь»?[34] – предлагаю я, смеясь, чтобы не заплакать. А потом говорю: – Нет, ну какой же у Декса длинный язык.

– Не сердись на Декстера, – говорит мама. – Он сказал нам, потому что любит тебя и переживает... Они с Рэйчел так за тебя переживают!

– Я знаю, – говорю я, вспоминая, сколько раз за последние несколько дней оба мне звонили, а я, слишком расстроенная, не перезванивала им.