355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эмили Гиффин » Суть дела » Текст книги (страница 2)
Суть дела
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 21:40

Текст книги "Суть дела"


Автор книги: Эмили Гиффин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

– Посмотри, Руби! Это тетя Кейт! – с преувеличенной радостью восклицаю я, надеясь, что мой энтузиазм передастся дочери, которая теперь грустит, так как я не добавила в ее молоко шоколадный сироп. Я поднимаю трубку и спрашиваю Кейт, почему это она поднялась в такую рань.

– Я еду в спортзал... новое расписание фитнеса, – отвечает Кейт. – Мне действительно нужно немного сбросить.

– Не сочиняй, – говорю я, закатывая глаза. У Кейт одна из лучших фигур, какие мне доводилось видеть, даже среди бездетных и холеных. Короче, за сестер нас больше не принимают.

– Согласна, пожалуй, не нужно. Но, понимаешь, камера добавляет по меньшей мере десять фунтов, – поясняет она, а затем с присущей ей резкостью меняет тему. – Итак. Что ты получила? Что ты получила?

– Что я получила? – переспрашиваю я на фоне стонов Руби оставить ее французский тост «целым», что является радикальным отступлением от обычного требования разрезать его на «маленькие квадратики, одного размера, без корочки». Я прикрываю трубку рукой и говорю: – Дорогая. По-моему, кто-то забыл волшебное слово.

Руби отвечает мне пустым взглядом, означающим, что в волшебство она не верит. Кстати, она единственная из знакомых мне детей дошкольного возраста, кто уже усомнился в существовании Санта-Клауса или, во всяком случае, в обеспечении его путешествий.

Но, с волшебством или без оного, я твердо стою на своем, пока она не исправляет свою просьбу:

– Оставь его целым. Пожалуйста.

Я киваю, а Кейт тем временем продолжает:

– На вашу годовщину? Что подарил тебе Ник?

Подарки Ника – одна из любимых тем Кейт, потому, возможно, что она сама так и не перешагнула через стадию цветочных композиций с «благодарностью за прошлую ночь». И в этом отношении ей, как она говорит, нравится моя жизнь. По ее словам, она у меня – идеальная: тон этого утверждения колеблется от завистливого до обвинительного – в зависимости от уровня ее последнего свидания.

Не важно, сколько раз я говорила ей, что всегда хорошо там, где нас нет; уверяла, что завидую водовороту ее светской жизни, ее бурным романам (включая недавний обед с аутфилдером[2] из команды «Янки») и ее полной, благословенной свободе, той свободе, которую ты принимаешь как должное, пока не становишься родителем; жаловалась, что материнство заперло меня в четырех стенах, и досадовала, что день заканчиваешь тем, с чего его начинала, и порой больше времени проводишь с Элмо, Дорой и Барни[3], чем с мужчиной, за которого вышла замуж. Ничего из этого в голове у нее не откладывается. Она по-прежнему не раздумывая поменялась бы со мной жизнями.

Я собираюсь ответить Кейт, когда Руби издает вопль, от которого кровь стынет в жилах:

– Не-е-е-ет! Мама! Я же сказа-а-ала – целый!

Я замираю с занесенным ножом, понимая, что совершила роковую ошибку, произведя четыре разреза. Я чертыхаюсь про себя, пока Руби требует склеить кусок хлеба, она даже бежит в кабинет, где находятся наши предметы для художественного творчества. Достает бутылочку «Элмера» и демонстративно сует мне, а я прикидываю, не сорвать ли ее блеф и не полить ли тост клеем – «в виде буквы «Р», как делает папа».

Вместо этого с доступной мне выдержкой я произношу:

– Руби, успокойся. Ты же знаешь, что еду мы не склеиваем.

Она смотрит на меня так, словно я изъясняюсь на суахили, вынуждая меня перевести:

– Придется тебе довольствоваться кусочками.

Столкнувшись с суровым проявлением любви, Руби переходит к оплакиванию неудавшегося тоста. Мне приходит в голову, что легче всего исправить ситуацию, самой съев этот французский тост и сделав для Руби новый, но выражение ее лица выводит из себя, и я вдруг вспоминаю советы моего педиатра, нескольких книг по воспитанию детей и моих подруг, тоже сидящих дома с детьми: не поддаваться на ее требования. Данная философия идет вразрез с установкой по воспитанию, которой я обычно придерживаюсь: берегите силы, – а трактую так: стойте на своем, если это удобно, в остальных случаях идите на поводу, чтобы облегчить себе жизнь. Кроме того, думаю я, сосредоточиваясь перед безобразной тупиковой ситуацией, с этого утра я избегаю углеводов.

Приняв таким образом решение с помощью своего целлюлита, я без колебаний ставлю тарелку Руби на стол перед ней и объявляю:

– Это или ничего.

– Тогда – ничего! – восклицает Руби.

Прикусив губу, я пожимаю плечами, как бы говоря: «Можешь устраивать голодовку», – затем выхожу в гостиную, где Фрэнк спокойно и безостановочно поедает сухие хлопья «Эппл Джек», единственное, что признает в качестве завтрака. Взъерошив его мягкие волосы, я вздыхаю в телефон и говорю:

– Прости. На чем мы остановились?

– На вашей годовщине, – говорит она с надеждой, желая услышать от меня описание идеального романтического вечера, волшебную сказку, за которую она цепляется и к которой стремится.

В любой другой день мне, наверное, было бы неприятно ее разочаровывать, но, слушая нарастающие рыдания дочери и наблюдая ее попытки скатать из тоста шарик, как из пластилина «Плей-до», и таким образом доказать, что я ошибаюсь и еду можно склеить, я с удовольствием сообщаю Кейт о выезде Ника на работу в середине ужина.

– Он не отключил сигнал вызова? – мрачно спрашивает она.

– Нет. Он забыл.

– Ничего себе. Как это неприятно, – говорит Кейт. – Очень тебе сочувствую.

– Ну да.

– Значит, подарками вы не обменялись? Даже когда он вернулся домой?

– Нет, – говорю я. – В этом году мы решили обойтись без подарков... У нас сейчас туговато с деньгами.

– Ну да, конечно, – говорит Кейт, отказываясь верить кое-каким сведениям о нашей жизни. Пластические хирурги небогаты, по крайней мере те, которые работают в академических госпиталях, помогая детям, а не занимаются частной практикой, увеличивая груди.

– Это правда, – настаиваю я. – Ведь мы лишились одного дохода, как ты помнишь.

– Когда он вернулся домой? – спрашивает Кейт.

– Поздно. Слишком поздно для с-е-к-с-а, – отвечаю я, прикидывая, что мне крупно повезет, если моя даровитая дочь не запомнит эти буквы и не выдаст их, например, матери Ника, Конни, которая намекнула недавно, что, по ее мнению, дети слишком много смотрят телевизор. – А у тебя как? – интересуюсь я, вспоминая о свидании, которое у нее должно было состояться накануне. – Во что-нибудь вылилось?

– Нет. Засуха продолжается, – говорит Кейт.

Я смеюсь.

– Что? Пятидневная засуха?

– А пять недель не хочешь? – возмущается подруга. – И до секса дело даже не дошло... Меня продинамили.

– Не свисти, – говорю я, недоумевая, у какого такого мужчины хватит ума ее продинамить. Помимо того, что у нее идеальная фигура, Кейт еще забавна, умна и большая фанатка спорта, способная трещать о новостях бейсбола так, как большинство девушек пересказывают голливудские сплетни. Другими словами, она мечта большинства парней. Не спорю, она может быть требовательной и ужасно неуверенной в себе, но вначале они никогда об этом не догадываются. То есть уж если кто и должен динамить, так это она.

Из соседней комнаты Руби поучает, что употреблять в разговоре выражение «не свисти» некрасиво, а Кейт продолжает:

– Да. До вчерашнего вечера у меня все получалось: меня никогда не динамили, и я никогда не встречалась с женатыми мужиками. Я почти верила, что первое было моей наградой за второе. Вот и говори после этого про карму.

– Может, он таки был женат?

– Нет. Он точно не женат. Я навела справки.

– Подожди. Это был бухгалтер с сайта знакомств или летчик из твоего последнего путешествия?

– Ни тот и ни другой. Это ботаник из «Старбакса».

Я присвистываю, выглядывая из-за угла и застигая Руби за откусыванием втихомолку кусочка от французского тоста. Она не любит проигрывать, почти совсем как ее отец, который не может заставить себя проиграть даже дочери в простейшей настольной игре.

– Ну ничего себе, – произношу я. – Тебя продинамил ботаник. Это впечатляет.

– И не говори! Он даже не потрудился объяснить или извиниться. Просто набрал: «Очень жаль, Кейт, но сегодня я, пожалуй, завалюсь спать с папоротником».

– Ну, может, он просто... забыл? – предполагаю я.

– Может, он решил, что я слишком стара, – говорит Кейт.

Я открываю рот для опровержения последнего циничного замечания, но не могу придумать ничего особо утешительного, кроме своей дежурной фразы, что она еще не встретила своего парня.

– Не знаю, Тесса. Думаю, последнего стоящего парня получила ты.

Она делает паузу, и я понимаю, какое будет продолжение. И точно, Кейт лукаво добавляет:

– Поправка: последних двух стоящих. Ну и стерва же ты.

– И когда же ты прекратишь о нем напоминать? – спрашиваю я (мы обе говорим о моем бывшем женихе). – Когда приблизительно?

Хмыкнув, она отвечает:

– Никогда. Или... давай скажем так: когда я выйду замуж. Но постой... ведь это то же самое, что никогда, верно?

Смеясь, я заканчиваю разговор, а сама мысленно возвращаюсь к Райану, моему возлюбленному в колледже, и к нашей помолвке. Под помолвкой я подразумеваю не просто предложение Райана стать его женой. Нет, до нашей свадьбы оставалось каких-то несколько недель, мы с головой погрузились в разработку маршрута свадебного путешествия, шли последние примерки и уроки танца жениха и невесты. Были разосланы приглашения, подготовлены документы, выгравированы надписи на наших кольцах. Всем я казалась типичной, сияющей невестой – я слегка загорела, волосы у меня блестели. Буквально сияющая. То есть всем, кроме моего психоаналитика Черил, которая каждый вторник в семь часов помогала мне исследовать эту размытую линию, отделявшую нормальную предсвадебную лихорадку от обязательств, уходящих корнями в недавний тяжелый развод моих родителей.

Сейчас, при взгляде назад, ответ очевиден: уже само возникновение такого вопроса предполагало проблему, но все заслонялось огромным количеством факторов, сбивая с толку мое сердце. Во-первых, только одного Райана я и знала. Мы встречались со второго курса в Корнелле и были друг у друга первыми в постели. Я не представляла, что могу целоваться с кем-то другим, не говоря уже о том, чтобы полюбить какого-то нового человека. У нас был общий круг друзей, разделявших наши драгоценные университетские воспоминания, которые мне не хотелось омрачать разрывом. Кроме того, нас объединяла страсть к литературе. Специализация в английском языке сделала нас учителями средней школы, хотя я и собиралась поступить в аспирантуру Колумбийского университета, мечтая стать университетским преподавателем. Несколькими месяцами ранее я уговорила Райана переехать со мной в Нью-Йорк, убедив бросить работу в его любимом родном городе Буффало ради чего-то более увлекательного. И хотя увлекательности хватало, но были и страхи.

Я выросла в соседнем Уэстчестере, совершая частые поездки на Манхэттен с братом и родителями, однако жизнь в Нью-Йорке – это совсем иное дело, и Райан стал для меня скалой и страховочной сеткой в нестабильном, пугающем реальном мире. Надежный, честный, добрый, смешной Райан с большой шумной семьей и родителями, женатыми уже больше тридцати лет, – моя мама назвала это добрым знаком.

Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк.

Была, наконец, милая убежденность самого Райана в том, что мы идеально подходим друг другу. Будучи невротиком по природе своей, я чересчур много размышляла. А он действительно верил в нас, и для меня этого было достаточно, чтобы тоже поверить.

– Ты из тех девушек, которые никогда не будут полностью готовы, – сказал он мне после одного из сеансов у Черил, подробности которых я никогда от него не скрывала, лишь самую чуточку редактируя. Мы сидели в итальянском ресторане в Вилидже, дожидаясь, пока нам принесут фирменные клецки, и Райан протянул через стол свою длинную, худую руку и похлопал меня по ладони. – Это одна из черт твоего характера, которую я больше всего люблю в тебе.

Я помню, как задумалась над словами Райана, глядя в его деловитое лицо и решая, с некоторой долей печали и обреченности, что он, вероятно, прав. Скорее всего я не способна на всепоглощающую, безусловную страсть, о которой читала в книгах, видела в кино, даже слышала от некоторых подруг, включая Кейт. Может, мне придется удовлетвориться краеугольными камнями наших отношений – комфортом, совместимостью и сочувствием. Вероятно, имевшегося у нас было достаточно, и я могла всю жизнь искать и не найти лучшего.

– Я полностью готова, – проговорила я, убедив себя наконец, что это правда. Я все еще не была уверена в своей решимости, но по крайней мере в голове этот вопрос уладила. Я собираюсь выйти за Райана. Окончательное решение, последнее слово.

Пока три дня спустя я не увидела в первый раз Ника.

Я ехала в метро, направляясь в утренней давке в школу, а он вошел в вагон через две остановки после моей, с длинным термосом кофе, в серо-голубой хирургической робе. Его темные волнистые волосы были длиннее, чем сейчас, и, помню, я подумала, что он больше похож на актера, чем на врача, а может, он и есть актер, играющий врача и едущий в телестудию. Я посмотрела в его глаза – таких потрясающих карих глаз я никогда не видела, – и меня накрыло безумное, инстинктивное чувство, которое можно назвать только любовью с первого взгляда. И я подумала, что спасение пришло в одну минуту, в образе человека, которого я не знаю и, вероятно, никогда не узнаю.

– Здравствуйте, – сказал он с улыбкой и взялся за тот же поручень, за который держалась я.

– Привет, – ответила я, и у меня перехватило дыхание, когда наши руки соприкоснулись. Всю дорогу в центр мы вели оживленную болтовню на разные темы, которые, что примечательно, выветрились у нас обоих из памяти.

В какой-то момент, когда мы поделились более личными сведениями, включая программу моей аспирантуры и его больничной практики, он кивком указал на кольцо с бриллиантом и спросил:

– И когда же свадьба?

Я сказала, что через двадцать девять дней, и вид у меня, вероятно, был мрачный, поскольку Ник понимающе посмотрел на меня и осведомился, хорошо ли я себя чувствую. Он словно видел меня насквозь, проник в мое сердце, и когда я взглянула на него, то не смогла удержаться от слез. Я не могла поверить, что разревелась перед совершенно чужим человеком, в то время как не сломалась даже на обитой твидом кушетке Черил.

– Я понимаю, – мягко сказал он.

Я спросила, как он может понять.

– Я был в подобной ситуации, – объяснил он. – Конечно, не на пути к алтарю, но тем не менее...

Я засмеялась сквозь безобразные рыдания.

– Может, все и образуется, – добавил он, отворачиваясь, словно давая мне возможность уединиться.

– Может, – произнесла я, доставая из сумочки бумажные носовые платки и взяв себя в руки.

Мгновение спустя мы уже выходили из вагона на 116-й улице (только позже я узнала, что Ник ехал совсем в другое место), толпа вокруг нас редела. Помню, как было жарко, помню запах жареного арахиса и высокий голос, распевавший на соседней улице народную песню. Время, казалось, остановилось, пока я наблюдала, как Ник достает из кармана робы ручку и пишет свое имя и телефон на карточке, которую я по сей день храню в своем бумажнике.

– Вот, – сказал он, вкладывая карточку в мою ладонь.

Я посмотрела на имя, думая, что он выглядит именно

как Николас Руссо. Восхитительно серьезным. Сексуальным. Слишком хорошим, чтобы быть настоящим.

Я попробовала его имя на слух.

– Спасибо, Николас Руссо.

– Ник, – поправил он. – А вы?..

– Тесса, – назвалась я, слабея от влечения.

– Итак, Тесса. Позвоните мне, если когда-нибудь захотите поговорить, – сказал он. – Знаете... иногда полезно поговорить с человеком, который не... связан с тобой.

Я посмотрела в его глаза и увидела правду. Он был несвободен, как и я.

На следующий день я сказала Райану, что не могу выйти за него замуж. На тот момент это был худший день в моей жизни. До Райана мое сердце уже однажды разбивалось – конечно, в более нежном возрасте, – но сейчас все оказалось гораздо хуже. К разбитому сердцу добавились угрызения совести, чувство вины и даже стыда из-за скандала в связи с отменой свадьбы.

– Почему? – спросил он сквозь слезы, на воспоминании о которых я до сих пор не могу долго задерживаться. Мне доводилось видеть Райана плачущим и раньше, но никогда – из-за меня.

Как ни тяжко это было, но я чувствовала, что обязана сказать ему правду, какой бы жестокой она ни являлась.

– Я люблю тебя, Райан. Но я в тебя не влюблена. А я не могу выйти замуж за человека, в которого не влюблена, – сказала я, понимая, что это звучит как подготовленная заранее фраза для разрыва. Подобно необоснованному, пустому предлогу, которым мужчины средних лет объясняют развод со своими женами.

– Откуда ты знаешь? – спросил Райан. – И что это вообще означает?

Я только качала головой, думая о той поездке в метро с незнакомцем по имени Ник, одетым в серо-голубую хирургическую робу, и снова и снова извинялась.

Кейт была единственной, кто знал историю целиком, кому известна правда, даже сегодня. Я встретила Ника до разрыва с Райаном. Если бы не Ник, я вышла бы за Райана. И возможно, я по-прежнему была бы замужем за Райаном, жила в другом городе, с другими детьми и вела совершенно другую жизнь: бледную, анемичную версию моей нынешней. Все те же минусы материнства и ни одного плюса настоящей любви.

Разумеется, среди некоторых наших наиболее фанатичных друзей ходили слухи о неверности, когда всего несколько месяцев спустя мы с Ником начали серьезно встречаться. Даже Райан (который в то время знал меня лучше, чем кто-либо, включая Ника) выразил сомнения относительно временного соотношения событий и удивился, как быстро я пришла в себя.

«Я хочу верить, что ты порядочный человек, – написал он мне в письме, которое до сих пор где-то у меня хранится. – Я хочу верить, что ты была честна со мной и никогда меня не обманывала. Но мне трудно не задать вопрос: когда же в действительности ты познакомилась со своим новым другом?»

Я ответила ему, хотя он просил не делать этого, и заявила о своей невиновности, еше раз извинившись за причиненную ему боль. Я сказала ему, что он всегда будет занимать в моем сердце особое место и, надеюсь, со временем простит меня и встретит кого-то, кто полюбит его так, как он того заслуживает. Намек был ясен – я нашла то, чего желала и ему. Я была влюблена в Ника.

Это чувство никогда не подвергалось изменениям. Жизнь не всегда веселая штука и почти всегда – нелегкая, думаю я, возвращаясь в кухню с настроением разрулить все проблемы и готовая выпить вторую чашку кофе, но я влюблена в своего мужа, а он – в меня. Это постоянная величина в моей жизни, и она останется таковой, пока растут наши дети, меняется моя карьера, приходят и уходят друзья. Я в этом уверена.

Но все равно я ловлю себя на том, что дважды стучу по деревянной разделочной доске. Так как никогда нельзя быть слишком уверенной, когда речь идет о самых важных вещах.

ВЭЛЕРИ:

глава четвертая

На следующий вечер Чарли переводят из отделения скорой помощи Массачусетской центральной больницы через дорогу – в Детскую больницу «Шрайнерс», где находится, как неоднократно говорили Вэлери, один из ведущих ожоговых центров страны. Когда они туда попадают, Вэлери понимает, что им предстоит долгая, напряженная борьба, и все же Вэлери испытывает облегчение, так как речь уже не идет о жизни и смерти, и укрепляется в этом чувстве при виде доктора Руссо, ожидающего их в новой палате.

Еще и суток не прошло со времени их первого разговора, но она уже доверяет ему, как никому другому в жизни. Когда он направляется к ней с планшеткой в руках, Вэлери отмечает поразительную красоту его лица, восхищается изгибом нижней губы, изящным носом, влажными карими глазами.

– Здравствуйте, – говорит он, тщательно произнося каждый слог, держась во всех отношениях официально. Однако есть в нем и что-то знакомое, даже успокаивающее, и Вэлери прикидывает, не пересекались ли их пути раньше, при каких-то других обстоятельствах.

– Привет, – отвечает она, ощущая укол смущения из-за того, что расклеилась накануне вечером. Она сожалеет о своем срыве, но уверяет себя, что все это он видел, и неоднократно, и скорее всего не раз еще увидит ее слезы, прежде чем все закончится.

– Как вы? – с искренней озабоченностью спрашивает он. – Поспали немного?

– Чуть-чуть, – отвечает она, хотя большую часть ночи провела, стоя у кровати Чарли. Вэлери спрашивает себя, зачем она лжет, а потом – какая мать спала бы в такое время?..

– Хорошо. Хорошо, – приговаривает доктор Руссо, еще несколько секунд глядя ей прямо в глаза, прежде чем перевести взгляд на Чарли, который в сознании, но по– прежнему находится под действием сильных успокаивающих средств.

Вэлери наблюдает, как он осматривает щеку и ухо Чарли, ему со знанием дела помогает медсестра: они передают друг другу инструменты, мази, марлю, обмениваются тихими замечаниями. Затем он переходит к руке Чарли и при помощи пинцета снимает повязку с обуглившейся, вздувшейся кожи. Вэлери инстинктивно хочет отвернуться, но не позволяет себе. Борясь с подступающей тошнотой, она запоминает вид пестрой кожи – местами красной и розовой, местами – черной. Она пытается сравнить ее с тем, что видела несколько часов назад, когда в последний раз меняли повязку, и наблюдает за доктором Руссо, за его реакцией.

– Как она выглядит? – нервно спрашивает Вэлери, не в силах что-либо прочитать по лицу врача.

Доктор Руссо говорит быстро, но доброжелательно:

– Положение дел у нас сейчас определенно критическое... Рука у него немного отекла из-за жидкостей, которые ему вливают... Меня немного беспокоит кровоток, но еще слишком рано говорить, понадобится ли ему эскаротомия.

И не успевает она задать вопрос, как он начинает в простых выражениях объяснять зловещий медицинский термин.

– Эскаротомия – это хирургическая процедура, применяемая при полнослойных ожогах третьей степени, когда эдема – или отек – ограничивает циркуляцию крови.

Вэлери пытается осмыслить услышанное, а доктор Руссо продолжает уже медленнее:

– Ожоги делают кожу очень жесткой, негибкой, а так как мы восполняем потерю влаги, обожженная ткань опухает и натягивается еще больше. Это вызывает давление, и если давление продолжает нарастать, оно затрудняет кровоток. В этом случае нам приходится делать надрез, чтобы снизить давление.

– У этой процедуры есть побочный эффект? – спрашивает она, умом понимая, что у всего есть побочный эффект.

Доктор Руссо кивает.

– Что ж, хирургического вмешательства всегда хочется избежать, если это возможно, – говорит он с тщательно отмеренным терпением. – Может быть небольшой риск кровотечения и инфекции, но обычно эти вещи мы контролируем... В общем и целом, я не слишком беспокоюсь.

Разум Вэлери останавливается на слове «слишком», анализируя оттенки и степень тревоги врача, истинное значение его заявления. По-видимому, почувствовав это, доктор Руссо чуть улыбается, сжимает через два одеяла левую ногу Чарли и говорит:

– Я очень доволен состоянием Чарли и надеюсь, что мы идем на поправку... Могу вам сказать, он боец.

Вэлери сглатывает и кивает, думая о том, что лучше бы ее сыну не приходилось бороться. Лучше бы ей не приходилось бороться за него. Она устала от борьбы еще до того, как случилось это.

– А его лицо? – спрашивает она.

– Я знаю, это тяжело слышать... Но здесь мы тоже вынуждены подождать и посмотреть... Понадобится несколько дней, чтобы установить: это ожоги второй или третьей степени? Когда мы определимся с его травмами, тогда и сможем выработать план действий.

Закусив губу, Вэлери кивает. В молчании проходит несколько секунд, и Вэлери замечает у него щетину, появившуюся с прошлого вечера и бросавшую тень на его подбородок и щеки. Она задается вопросом, был ли он дома и есть ли у него свои дети.

Наконец он нарушает молчание:

– А пока мы будем очищать и увлажнять кожу и неусыпно за ним наблюдать.

– Хорошо, – снова кивает Вэлери.

– Мы будем неусыпно за ним наблюдать, – говорит доктор Руссо и касается ее локтя. – А вы постарайтесь поспать этой ночью.

Вэлери выдавливает улыбку.

– Я постараюсь, – говорит она и снова лжет.

Позднее, той же ночью, Вэлери лежит без сна в своем кресле-качалке и думает об отце Чарли и о том вечере, когда они встретились в захудалом баре в Кембридже, всего через несколько дней после грандиозной ссоры с Лорел. Вэлери пришла одна, понимая всю ошибочность своей затеи еще до того, как увидела его. Он сидел в углу, тоже один, курил сигарету за сигаретой и казался таким таинственным, красивым и волнующе встревоженным. Она решила, что ей требуется бездумная связь, и если шанс представится, она уйдет с этим мужчиной. В итоге Вэлери так и сделала три часа спустя, после четырех бокалов вина.

Его имя было Лайонел, но все называли его Лайон[4], что сразу должно было послужить сигналом опасности.

Он и похож был на льва – с потрясающей золотистой кожей и зелеными глазами, густой гривой курчавых волос и большими грубыми ладонями. Затем его темперамент – холодный и вялый, со вспышками гнева. И, подобно льву, он с огромным удовольствием перекладывал все житейские заботы на львицу – будь то стирка, готовка или оплата счетов. Вэлери объясняла это погруженностью Лайона в работу, но Джейсон считал, что его лень подсознательно проистекает из его ощущения собственного превосходства, типичного для красивых женщин. Даже в приступе влюбленности, когда большинство женщин ослеплены влечением, она видела правоту брата, но ей просто-напросто было все равно, а недостатки Лайона она находила неотразимыми, романтическими и очень подходящими для скульптора и художника.

– Он художник, – не раз напоминала она Джейсону, словно это автоматически извиняло все его недостатки.

Вэлери понимала, как это звучит, и знала, что Лайон был своего рода банальностью – страстный, эгоистичный художник, а она – еще большей банальностью со своей влюбленностью в него. Побывав в мастерской Лайона, она посмотрела его творения, но за работой еще не видела. Тем не менее прекрасно представляла, как он брызгает на холст красную краску резкими движениями кисти. Вдвоем они разыграли сцену с гончарным кругом из «Призрака» с Деми Мур и Патриком Суэйзи под песню из этого фильма.

– Как скажешь, – говорил Джейсон, закатывая глаза. – Просто будь осторожна.

Вэлери обещала. Но что-то в Лайоне заставляло ее отбрасывать всякую осторожность, а заодно и презервативы. Сексом они занимались везде: в его мастерской, в ее квартире, в коттедже в Вайнярде, где он сидел с собакой (которые оказались домом и собакой его бывшей пассии – поводом их первой серьезной ссоры), даже на заднем сиденье такси. Это был лучший секс в жизни Вэлери – физическое соединение, которое делало ее непобедимой, словно все становилось возможным. К сожалению, эйфория продлилась недолго, сменившись ревностью и паранойей, когда Вэлери обнаруживала духи у него на простынях, светлые волосы в душе, помаду на бокале, который он даже не потрудился убрать в посудомоечную машину. В припадке ярости она допрашивала Лайона, но в итоге верила россказням о заехавшей в гости двоюродной сестре, о преподавательнице из художественного института, о девушке, с которой он познакомился в галерее и оказавшейся, как он поклялся, лесбиянкой.

И все это время Джейсон изо всех сил старался убедить Вэлери, что Лайон не стоит ее тревог. Он был просто еще одним не очень талантливым художником, каких пруд пруди, да еще с проблемами. Вэлери соглашалась, хотела бы согласиться, но так никогда до конца и не поверила, что все это правда. С одной стороны, не настолько уж Лайон был отягощен проблемами – не страдал наркотической или алкогольной зависимостью, у него никогда не было неприятностей с законом, – а с другой, как ни печально, он обладал таки талантом – «блестящим, ясным и вызывающим», по словам критика из «Бостон феникс», написавшего рецензию на его первую выставку в галерее в Бикон-Хилле. Владелицей галереи оказалась, между прочим, веселая, бойкая и молодая светская девица по имени Пондер – именно она стала следующей победой Лайона.

– Пондер? До какой же вычурности можно дойти?[5] – сказал Джейсон, когда Вэлери засекла Лайона целующимся с ней на улице под окнами его квартиры и в отчаянии бросилась домой, чтобы поделиться с братом новостью. – Лайон и Пондер, – продолжал Джейсон. – Они друг друга стоят, с такими-то именами.

– Я знаю, – сказала Вэлери, находя некоторое утешение в насмешке брата.

Вэлери даже улыбнулась, но не решилась поведать брату о подлинной причине разрыва. Накануне она сделала тест и узнала о своей беременности. Она не очень понимала, почему скрывает сей факт от Джейсона, из-за стыда, горя или в надежде, что это ошибка и на ее долю пришелся первый ошибочный положительный тест в истории тестов на беременность. Несколько дней спустя, когда сделанные у врача анализы крови подтвердили, что в ней развивается зародыш, Вэлери плакала и молилась о выкидыше, не в силах пойти в клинику на Коммонуэлс-авеню, где побывали некоторые из ее подруг по колледжу. Однако в глубине души она знала, что и не сможет так поступить. Вероятно, сыграло роль ее католическое воспитание, но скорее всего она просто хотела этого ребенка. Ребенка Лайона. Она неистово отрицала, что это имеет какое-то отношение к желанию вернуть его, тем не менее по-прежнему звонила ему, без конца представляя в Лайоне радикальную перемену, преображение характера.

Но он не ответил ни на один из ее звонков, вынуждая Вэлери оставлять туманные, умоляющие сообщения, которые он просто игнорировал, – даже то, где она пыталась сообщить ему что-то «действительно важное».

– Он не заслуживает, чтобы знать, – сказал Джейсон, объявив Лайона первым человеком в его жизни, которого он возненавидел.

– Но неужели ребенок не заслуживает отца? – спросила Вэлери.

– Если выбирать из двух зол – Лайон или ничего, – ребенку будет лучше без отца.

Вэлери признавала правоту брата, понимая, что от непрерывного разочарования сердце страдает больше, чем от пустоты, и все же чувствовала: скрывая от Лайона свою беременность, она поступает неправильно. А потому в один из одиноких вечеров, уже на последних месяцах, она решила позвонить ему еще раз, сделать последнюю, окончательную попытку. Но когда она набрала его номер, незнакомый мужчина с арабским акцентом проинформировал ее, что Лайон переехал в Калифорнию и адреса не оставил. Вэлери не знала, верить ли этому человеку или он заодно с Лайоном, но в любом случае она формально с ним покончила, как с Лорел и подругами в родном городе. Она ничего больше сделать не может, решила Вэлери и, на удивление, нашла утешение в этом чувстве тщетности, напоминая себе о нем во все последующие трудные моменты: когда рожала, а потом привезла Чарли домой из больницы, когда допоздна просиживала у его кроватки из-за колик и болезней ушей, когда он температурил или неудачно падал. Она напомнила себе об этом, когда Чарли наконец подрос и спросил о своем отце, – душераздирающий момент, которого Вэлери со страхом ждала каждый день жизни своего сына. Она рассказала ему подкорректированную правду, составленную заранее: его отец – талантливый художник, но ему пришлось уехать до рождения Чарли, и она не знает точно, где он сейчас. Она достала единственную имевшуюся у нее картину Лайона – небольшое абстрактное полотно, покрытое кругами, в зеленых тонах, и торжественно повесила его над кроватью Чарли. Затем она показала сыну фотографию его отца, которая у нее была, – расплывчатый любительский снимок, хранимый в старой шляпной коробке в кладовке. Она спросила Чарли, хочет ли он взять его себе, предложила вставить в рамку, но мальчик покачал головой и вернул фото в шляпную коробку.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю