Текст книги "Минутку, пожалуйста (ЛП)"

Автор книги: Эми Доуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Он отворачивается и проносится мимо меня в спальню. Я следую за ним, потому что это первый проблеск реального объяснения того, какой он есть, и если бы тот мог просто пережить и пройти через это, тогда, возможно, мы могли бы стать семьей. Возможно, он снова был бы способен полюбить.

Я стою в дверном проеме, пока Джош переодевается в беговые шорты. Его тело напряжено, когда он сдергивает футболку с полки.

– То письмо, оно от отца Джулиана, не так ли? – Я скрещиваю руки на груди.

Джош тяжело выдыхает, весь его пресс вырисовывается от одного этого движения.

– Почему ты не можешь просто оставить это?

– Ты должен его открыть.

– Мне не нужно его открывать.

– Почему?

– Потому что я знаю, что там написано.

– И что же там написано?

– Что я облажался! – рявкает он глубоким и громоподобным голосом. – Что я убил его гребаного ребенка. Что я чудовище.

Мое сердце сжимается от боли, звучащей в его словах, которые вибрируют через всю гардеробную и волнами достигают меня, Джош направляется ко мне, вставая напротив в дверном проеме. Я заставляю себя говорить уверенно, когда отвечаю:

– Ты этого не знаешь. Может, он простил тебя.

Джош прищуривается.

– Я не заслуживаю его прощения.

– Но может, его заслуживаю я. – Я хватаюсь за его футболку, задерживая на мгновение, чтобы он посмотрел мне в глаза. – Может, я заслуживаю того, чтобы ты простил себя, чтобы мы могли стать чем-то большим.

Он закрывает глаза, словно от боли.

– Дело не в нас.

– Знаю, что не в нас, но разве ты не видишь, что все это связано?

Он отрицательно качает головой.

– Даже если и так, это не имеет значения. Я облажался, и это стоило жизни сыну моего лучшего друга.

– Ты – человек, Джош. – Мой голос дрожит от той боли, что все еще исходит от него. – Ты не идеален.

– Я был, – огрызается он, его высокая фигура склоняется надо мной, горящие зеленым огнем глаза встречаются с моими. – Я был идеален всю свою чертову жизнь. До Джулиана. До тебя. До этого.

Он показывает на мой живот.

Я инстинктивно кладу руку на живот, защищая нашего ребенка.

– Значит, то, что я забеременела, было ошибкой?

– Конечно, ошибкой, – грохочет он, выходя из себя.

Его слова словно удар в живот. Словно удар по жизни, растущей во мне. Жизни, которая слышит наши голоса, и жизни, в которую я так легко влюбилась по уши.

Этот ребенок. Мой орешек… не ошибка. Этот ребенок – моя жизнь. И он заслуживает лучшего, чем быть названным ошибкой.

Я хватаюсь за живот и смотрю на него, говоря дрожащим голосом:

– Прости, что заставила тебя так себя чувствовать.

– Ты можешь честно сказать, что хотела бы так завести ребенка? – ворчит он себе под нос.

Глубоко вдыхаю, боль от реальности происходящего сильнее, чем я могла себе представить.

– Нет, Джош, но теперь, когда у меня есть ребенок, я счастлива. И я бы никогда не назвала его ошибкой. Я слишком люблю этого малыша, чтобы так неуважительно относиться к нему или к ней. А что насчет тебя?

Мускул на его челюсти нервно дергается, и мой желудок переворачивается. Держась за выпуклость живота, украдкой перевожу дыхание, прежде чем спросить:

– Ты любишь этого ребенка, Джош?

Глаза наполняются слезами, когда я готовлюсь к его ответу.

Он поджимает губы и натягивает футболку через голову, избегая смотреть мне в глаза.

– Не задавай мне таких вопросов, Линси.

– А почему бы и нет?

– Потому что ответ тебе не понравится.

И вот она: правда, о которой я не позволяла себе думать.

– Как думаешь, ты когда-нибудь сможешь полюбить этого ребенка? – спрашиваю я настороженным голосом, осознание действительности оседает в сознании, образуя внутри меня пустоту.

Он проводит рукой по волосам.

– Ты не понимаешь, Джонс.

– Чего я не понимаю?

– Если я полюблю этого ребенка, то не смогу мыслить ясно. Если позволю чувствам взять верх, то случившееся с Джулианом может повториться с тобой… или с ребенком. Мне нужно держаться на безопасном расстоянии, чтобы я мог позаботиться о вас.

– Так это и есть твой долгосрочный план? Как робот, выполнять обязанности отца и мужа?

– Да, – сухо отвечает он.

Я прижимаю руку к груди, когда острая боль пронзает меня от его признания. Он никогда меня не полюбит. Никогда не полюбит этого ребенка. Я изо всех сил пытаюсь сделать вдох, нуждаясь в опоре, чтобы удержаться на ногах. Сквозь прерывистое дыхание мне удается задать вопрос:

– А ты не думал, что должен был посвятить меня в свои планы?

– Да какая, к черту, разница, потому что это, блядь, ничего не меняет, – огрызается он, его глаза превращаются в щелочки. – Ничто и никогда не изменит эту ситуацию.

– Я ненавижу, что ты все еще называешь нас ситуацией. – Закрываю глаза и заставляю себя медленно вдыхать и выдыхать. Слезы, льющиеся по щекам, – это внутренняя боль, пробивающаяся наружу. – Похоже, мы вернулись к тому, с чего начали. Мы не продвинулись вперед ни на сантиметр. Как я могла быть такой глупой?

Я поворачиваюсь, борясь с тошнотой, вызванной этим разговором. Это уже слишком. Слишком больно. Мне с таким не справиться. Глубоко вздохнув, выхожу из комнаты и направляюсь в свою спальню, чтобы взять сумку.

Вслепую запихиваю в нее вещи: нижнее белье, брюки, рубашки, спортивные штаны.

Как бы мне хотелось, чтобы руки перестали дрожать.

Джош появляется в моей комнате с серьезным выражением лица.

– Что ты делаешь?

– Ухожу, – хриплю я сквозь бурлящие эмоции. – Что мне давно следовало сделать.

– Ты не уйдешь, – твердо заявляет он, когда я прохожу мимо него в ванную.

– А ты смотри. – Запихиваю туалетные принадлежности в сумку, желая, чтобы слезы перестали литься. Он их не заслуживает. Он меня не заслуживает.

Джош встает, вцепившись в дверной косяк, как в спасательный круг.

– Куда ты пойдешь? К родителям?

– К Дину. – Я смакую боль, которую наносит этот ответ. – Он хороший друг. Он меня поддерживает. И он любит меня.

Джош крепче стискивает деревянную обшивку, треск эхом отдается от стен ванной.

– Из всех людей, к которым ты могла бы пойти… ты идешь к нему?

Я вызывающе пожимаю плечами.

– А я хочу к нему пойти. Мне нужен тот, кому нравится то, что происходит внутри меня. Тот, кто не будет относиться ко мне и ребенку, как к пациенту или ошибке. Дин никогда так со мной не обращался. Его первоначальная реакция была в десять раз лучше твоей.

– Так вот значит как? Ты только что порвала со мной? – рычит он, его глаза наполняются яростью. – Тебе плевать, что мы помолвлены, и в ребенке, которого ты носишь, течет моя кровь?

Натягиваю на лицо улыбку, в то время как душа умирает. Жаль, что я не могу остаться. Как бы я хотела, чтобы он заботился обо мне и был тем, кто он есть, и не нуждаться в чем-то большем. Но этого недостаточно. И никогда не будет.

Дрожащими руками снимаю с пальца кольцо, и это похоже на то, как я снимаю маску, которую по глупости думала, что смогу носить вечно. Опускаю кольцо на туалетный столик и встаю перед ним с сумкой на плече, высоко подняв подбородок.

– Джош, я хотела выйти за тебя замуж, потому что думала, что у нас есть шанс. Думала, ты сможешь меня полюбить, и достаточно безумно предполагала, что ты полюбишь малыша. Но теперь я понимаю, что ты не изменишься, потому что не можешь отпустить свое прошлое. Я бредила, думая, что ты сможешь, потому что все, чем я когда-либо была… все, чем когда-либо был этот ребенок… это твое обязательство, а не новое начало. А мы заслуживаем лучшего.

– Нихуя подобного, – рявкает Джош, отрывая руку от дверного косяка и отступая назад, чтобы врезать кулаком в стену рядом. Он шагает вперед и нежно заключает мое лицо в ладони, его грудь поднимается и опускается от затрудненного дыхания, дрожащими губами он говорит: – Ты мне чертовски важна, Линси. И важен ребенок. Я говорил тебе это бесчисленное количество раз.

– Того, что ты даешь, мне недостаточно. – Я в защитном жесте сжимаю живот, чувствуя, что сейчас мне нужно держаться за малыша. – И жестоко притворяться, что это так.

– Я не отпущу тебя, – рычит он, его челюсть напряжена от едва сдерживаемых эмоций, его защита падает, показывая сломленного, разрушенного человека, который прячется внутри. Джош отпускает мое лицо и скрещивает руки на груди, блокируя дверь. Его лицо жесткое, свирепое, на него тяжело смотреть.

– Меня ты отпустишь… а вот чего ты не отпустишь, – это свое прошлое. – Я резко вдыхаю, зная, что должна причинить ему боль, чтобы он увидел. Должна сделать ему больно так же, как он сделал мне. – Если я и ребенок действительно тебе важны, ты позволишь мне уйти, потому что принуждать меня к жизни без любви с тобой так же плохо, как и то, что случилось с Джулианом.

Его лицо вытягивается, а глаза наполняются слезами.

– Нет.

Я легко отталкиваю его в сторону, его лицо искажено ужасом, когда я прохожу мимо него, выхожу за дверь и из этого гребаного соглашения, на которое не должна была соглашаться с самого начала.

Подальше от его боли.

Подальше от своей боли.

Глава 28

Линси

– Налей еще, – заявляю я, со стуком ставя стакан на кухонный стол Кейт. Или кухонный стол Майлса. Но раз они теперь помолвлены, это и ее кухонный стол тоже.

Когда-то я тоже была помолвлена – разве не забавно?

Дин бросает на меня взгляд через стол.

– Думаю, с тебя хватит, Линс.

Я усмехаюсь.

– Это безалкогольный коктейль!

– И все же в моктейле полно сахара, – соглашается Кейт, сочувственно глядя на меня. – Ты вот-вот лопнешь, и ты же не хочешь, чтобы у ребенка появился зоб или что-то такое.

Мои глаза расширяются.

– Неужели это действительно может случиться?

Кейт пожимает плечами.

– Черт меня дери, если я знаю.

– Тогда не говори страшной медицинской хрени просто так. У меня и так мозг перегружен! – восклицаю я, а потом дуюсь, потому что если бы Джош был здесь, я могла бы спросить его: появляется ли от сахара зоб.

– Я принесу тебе воды. – Дин направляется к холодильнику.

– Помнишь, как доктор Мудак в тот вечер в баре превратил мой заказ на коктейль «Пестики и тычинки» в воду? – Я поворачиваюсь к Дину, пока он несет мне бутылку воды. – О, боже, тем вечером я пила «Пестики и тычинки». Неудивительно, что я залетела. Родители никогда не вели со мной разговоров про пестики и тычинки. Они всегда говорили, что Иисус следит за нами.

– Иисусу следовало взять управление на себя, когда ты отдала доктору Мудаку один из моих древних презервативов, – бормочет Кейт себе под нос.

Я вздергиваю подбородок и качаю головой.

– Иисусу следовало взять управление на себя, когда Дин позволил мне сесть в Uber с Джошем той ночью.

Дин тяжко вздыхает и протягивает мне воду.

– Неужели ты считаешь, что я не думал об этом четырнадцать тысяч раз? Тем вечером я был мудаком, позволив тебе уйти с этим… мудаком.

– В моей жизни слишком много мудаков. – Правда… теперь на одного стало меньше. Эта мысль причиняет боль, потому что, черт возьми, я скучаю по нему.

– Линс, но ты же сама сказала, что ребенок – не ошибка, – прерывает мое нытье голос Кейт.

– Конечно, малыш не ошибка. – Я в защитном жесте глажу живот, удивляясь, почему чувствую себя захмелевшей, если не выпила ни глотка алкоголя. – Я уже говорила, что, по-моему, это девочка?

– Почему ты так думаешь? – спрашивает Кейт, ее глаза широко раскрыты и полны надежды.

– Мне приснился сон, – отвечаю со вздохом. – Будто Джош, одетый как пират, принял у меня роды на заднем сиденье минивэна, и у нас родилась девочка. Понятия не имею, почему он был так одет или откуда взялся минивэн, но это походило на сцену из ромкома.

– Неплохо, если бы родилась девочка, – говорит Кейт с улыбкой.

– Девочка будет страдать, – огрызаюсь я. – Потому что мужики – отстой. Не обижайся, Дин.

– Я не обижаюсь. – Он пожимает плечами.

– Хотя ты тоже отстой. Ты любишь только тех женщин, которых тебе безопасно любить. Подруг, которые не будут угрожать твоему одиночеству. Если бы ты попытался полюбить ту кондитершу, которой так одержим, то, несомненно, проявил бы свою отстойность в полной красе.

– Почему мы говорим обо мне? – Дин поправляет очки. – Это ты беременна и только вчера ушла от своего женишка-докторишки.

Я опускаю голову на руки.

– Потому что я дура.

– Ты не дура. – Кейт берет меня за руку через стол. – Ты заслуживаешь эпической любви. И если он не может дать ее тебе, то с твоей стороны было разумно уйти.

– За исключением того, что эпической любви не существует в реальной жизни, – вставляет Дин.

– Заткнись, Дин, – огрызается Кейт и сурово смотрит на него. – Я – доказательство того, что эпическая любовь существует. То, что ты сварливый циник, еще не значит, что все остальные должны быть такими.

Он ворчит себе под нос и делает глоток моктейля. Я смотрю на моих друзей, которые пытались подбодрить меня в течение последних нескольких часов, но у них ничего не получилось. И не получится, потому что воспитывать ребенка в одиночку – ужасно. А быть беременной с разбитым сердцем – просто чертовски больно.

Я не хочу есть.

Не хочу чувствовать.

Не хочу думать.

Я просто хочу заснуть и проснуться в постели Джоша с ребенком на руках, пока он смотрит, как мы спим.

Такая жизнь с ним была возможна. Я видела ее так ясно, что не обращала внимания на все признаки того, что он не участвовал полностью во всем этом. Боже, какая же я все-таки идиотка.

– Итак, в чем именно заключается твой план? – спрашивает Дин, глядя на меня через стол. – Честно говоря, я не понимаю, почему ты все еще живешь здесь с Кейт, когда я сказал тебе, что ты можешь остаться со мной. Я помогу тебе растить ребенка. У меня нет эпической истории любви, как у Кейт, чтобы отвлекаться на нее. Вы с ребенком можете стать моей эпической любовью.

– Эй, сволочь, – рычит Кейт, свирепо глядя на Дина. – Она может оставаться здесь столько, сколько захочет. Моя история любви не мешает моей дружбе.

Дин качает головой.

– Я всего лишь хочу сказать, что это хреново, что она не остается со мной из уважения к человеку, который не смог уважать ее достаточно, чтобы честно рассказать ей о своем прошлом.

Я с трудом выдыхаю. Дин прав. Я в полной заднице. Как только покинула дом Джоша, я поехала прямо к Кейт, зная, что не смогу пойти к Дину и причинить Джошу такую боль.

– Не знаю, почему я все еще беспокоюсь о нем, – хриплю я, когда слезы в сотый раз затуманивают мое зрение.

– Потому что ты его любишь, – ласково говорит Кейт.

– Толку-то от этого. – Я хмурюсь, вытирая заплаканное лицо рукавом рубашки. – Но знаете, что? Все будет хорошо. Как только декретный отпуск закончится, меня ждет хорошая работа у доктора Гантри, и в здании есть детский сад. Я вполне могу быть матерью-одиночкой. Я скопила немного денег, потому что Джош не обналичивал мои чеки, так что я уверена, что смогу открыть собственную практику. – Глаза расширяются, когда меня осеняет мысль. – Как думаете, Джош обналичит мои чеки теперь, когда я его бросила?

Кейт одаривает меня успокаивающим взглядом.

– Ему не нужны твои деньги, Линси.

– Как и этот ребенок.

«Или я», – добавляю я про себя и делаю большой глоток воды.

– Я все еще не могу поверить, что он ни разу не написал и не позвонил. Каким же величайшим мудаком надо быть, чтобы позволить своей беременной невесте уйти и ни разу не позвонить?

Я закрываю глаза и сжимаю переносицу.

– Думаю, он все это время хотел моего ухода. Я была слишком глупа, чтобы это заметить.

– Ты не глупа. – Кейт выпрямляется, словно защищаясь. – Ты любила Джоша. Ты пошла на это, потому что думала, что у тебя будет с ним семья. Чуть ранее я сказала, что ты не дура, но, честно говоря, сейчас считаю тебя супертупой.

– Что? – восклицаю я. – Почему это я тупая?

– Потому что, наконец-то, узнав о его прошлом, позволила ему сорваться с крючка, вместо того чтобы стоять на своем! – Кейт смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Я ушла, потому что он не любит ребенка, Кейт! – защищаюсь я, мои плечи напряжены от беспокойства. – Он никогда не полюбит ни ребенка, ни меня.

– Ты не можешь этого знать.

– Тебя там не было, – отвечаю я, качая головой, когда ужасы того вечера прокручиваются у меня в голове. – Ты не видела его холодного взгляда, когда я говорила с ним о его чувствах или их отсутствии.

– Линси, ты психотерапевт… или скоро им станешь, – парирует Кейт, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. – Безусловно, ты понимаешь, что с травмами прошлого надо работать.

– Он не хочет с ними работать!

– Не сейчас, когда ты ушла, – рявкает она.

– А что мне оставалось делать?

– Тебе следовало остаться и бороться за то, чего ты хочешь. Сражаться за семью, которую создавала. – Выражение ее лица смягчается, и она сдвигает стул так, чтобы оказаться прямо передо мной, а затем касается моего колена. – Линси, я люблю тебя, но ты всегда вела себя слишком пассивно с парнями. Ты полагала, что они с тобой только до тех пор, пока на горизонте не появится кто-то более горячий или более общительный. Ты принижаешь себя и ноешь о своей пирожковой заднице… но удивительно, что с Джошем ты такой не была. Ты была уверенной. Будто, наконец-то, почувствовала себя комфортно в собственной шкуре.

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле. Закрыв глаза, делаю глубокий вдох и задерживаю воздух, пока не восстанавливаю контроль над эмоциями.

– Я чувствовала себя комфортно с ним, потому что не было никакого давления.

– Вот именно, – подтверждает Кейт, и ее голубые глаза вспыхивают страстью. – Ты знала, что он не влюбится в тебя, поэтому расслабилась и стала самой собой с мужчиной, на которого было приятно смотреть. Но когда ты поняла, что он не сможет полюбить ребенка, единственного человека, которого ты любишь больше всего на свете, внезапно отрастила гребаный хребет.

– Что ты хочешь сказать, Кейт?

– Ты должна бороться за себя так же, как борешься за этого ребенка! – Она улыбается и нежно касается моего живота. – Тебе нужно отрастить чудовищные, волосатые яйца мамы-медведицы и рассказать Джошу о своих чувствах и заставить его противостоять своим собственным.

– Почему это у моей мамы-медведицы яйца должны быть волосатые?

– Потому что ты включишь режим большого медвежьего члена.

– Как мы перешли от волосатых женских яиц к режиму медвежьего члена?

– Не знаю, просто сделай это, – говорит она с мрачным взглядом. – Я считаю, тебе нужно размахивать этими яйцами и устроить шумиху. Покажи доктору Мудаку, что твои яйца стоят дрочки, то есть любви.

– Твои аналогии выходят из-под контроля, но я ухватила смысл твоей идеи. – Я киваю, вникая в сказанное. – Я только надеюсь, что моих волосатых яиц хватит, чтобы, в конечном итоге, завоевать его.

Кейт улыбается и продолжает поглаживать мой живот.

– Вот бы мне платили пять центов за каждый раз, когда я писала об этом в книге…

Глава 29

Джош

– Доктор Ричардсон, я сказала, вы нужны в третьей смотровой, – в третий раз кричит мне сестра Шейла.

– А я сказал: минутку, пожалуйста. – Руки сжимаются в кулаки, и все тело грозит взорваться от едва сдерживаемой ярости.

Всю прошлую неделю гнев и ярость были моим режимом по умолчанию, что не очень хорошо воспринималось, потому что я и раньше не отличался жизнерадостным характером. Но я делаю все, что в моих силах, чтобы разделять работу и свою вконец запутавшуюся жизнь.

Честно говоря, я, наверное, даже не должен был выходить на работу, но отделение неотложной помощи – единственное, что держит меня сейчас в здравом уме. Мне нужно чем-то занять мысли, иначе я заявлюсь к Дину, изобью его до полусмерти и буду умолять Линси вернуться домой.

А это неправильно.

Потому что я не могу дать ей того, чего она хочет.

Она была права, что ушла. Линси заслуживает лучшего, чем я. Намного чертовски лучшего. Она заслуживает весь мир. И я не могу стоять у нее на пути.

Встав из-за стола, засовываю карту пациента, которую изучал, в прорезь и направляюсь в третью смотровую. По крайней мере, теперь сестра Шейла может от меня отстать. Я ищу карту, которая должна быть в держателе на двери, но там ничего нет. Хмуро оглядываюсь по сторонам в поисках Шейлы, которая, кстати, пропала без вести.

Ворча себе под нос, открываю дверь, чтобы посмотреть, не осталась ли карта в смотровой вместе с пациентом. Сердце сжимается при виде приветствующего меня знакомого лица.

– Господи, выглядишь дерьмово. – Марк, прищурив серые глаза, смотрит на меня с другого конца смотровой. – Выглядишь так же, как когда мы сдавали вступительные в мед: как ходячий зомби. Ты заболел?

Я выпускаю воздух, который все это время удерживал в легких, и заставляю себя шагнуть внутрь и закрыть за собой дверь.

– Нет, не заболел. Просто тяжелая неделя.

Он наклоняет голову и кивает.

– Я что-то слышал об этом.

Я хмурюсь.

– От кого?

– От Кайлы, – отвечает он, пожимая плечами. – Она не могла поверить, что нашла тебя, и ты пришел к ней, чтобы помочь с пациентом.

Я прикусываю щеку изнутри и отвожу взгляд.

– Проблема оказалась очевидной.

– Скромный, как всегда, – отвечает Марк с сухим смешком. – Мы оба удивились, узнав, что ты все еще практикуешь.

Внезапно смутившись, поправляю на шее стетоскоп.

– У тебя с этим какие-то проблемы?

Глаза Марка вспыхивают.

– Джош… какого хрена, чувак?

Я готовлюсь к ударам, которые наверняка последуют. Либо словесным, либо физическим. В последний раз, когда я был наедине с этим мужчиной, он бил меня кулаком по лицу снова и снова, а я лежал и позволял ему. Вообще-то, даже подначивал. Помню, как умолял его бить сильнее и перестать сдерживаться. Говорил, чтобы он заставил меня заплатить за все, что я сделал с его сыном. С Джулианом.

При этом он сбил себе костяшки пальцев и сломал мне скулу.

В следующий раз я увидел его в зале заседаний, где хотел отказаться от своей медицинской лицензии, но больница заставила меня молчать, и наши адвокаты составили план денежных выплат ему и его жене за потерю сына. В соглашении говорилось, что я сохраняю лицензию, а они получают деньги, чтобы помочь с болью потери их единственного ребенка. Будто деньги могли хоть как-то оправдать случившееся с Джулианом.

– Я рад, что ты все еще работаешь, Джош, – говорит Марк, совершенно заставая меня врасплох. – Ты чертовски блестящий врач. Растрачиваешь свой талант в неотложке, но если хочешь знать мое мнение, я просто рад, что ты все еще помогаешь людям.

Мышцы на моей челюсти сжимаются.

– Как ты можешь так говорить?

Марк тяжело вздыхает и бросает на меня сочувственный взгляд.

– Джош, если бы ты отвечал на мои гребаные звонки или письма, то знал бы, как я сожалею обо всем, что случилось после Джулиана.

– О чем, черт возьми, тебе сожалеть? – спрашиваю я, не веря своим ушам. – Это была моя вина.

– Нет, чувак, – говорит он, качая головой и двигаясь ко мне, так что мы оказываемся всего в паре метров друг от друга. – И не пытайся убедить меня, что это так. Потребовались месяцы терапии и изучения его медицинских записей, чтобы я пришел к правильному выводу. Ты сделал все возможное, и я не позволю твоему горю утащить меня обратно во тьму.

Утащить его обратно? Он вышел из темноты? Но, как? Марк потерял своего единственного сына.

– Не понимаю, как тебе это удалось.

Марк медленно моргает, и в его глазах появляется печаль, которая мне слишком хорошо знакома.

– Я ничего не забыл, но могу жить с этим. Уживаться. Джулиан хотел бы этого. – Уголки его губ приподнимаются в улыбке. – Мне нравится представлять, что он всегда смотрит на меня, и чем счастливее видит, тем счастливее чувствует себя.

В груди становится так тесно, что мне приходится прижать к ней руку, потому что я буквально чувствую, как тело может расколоться пополам. Охрипшим голосом я говорю:

– Я все еще в темноте, Марк.

Он кивает.

– Как и сказала Кайла. Она сказала, что ты даже ни разу не взглянул на нее, когда пришел помочь ей с пациентом.

Я моргаю, чтобы избавиться от жжения в глазах, и пытаюсь вспомнить, что, черт возьми, вообще говорил Кайле. Потому что почти не помню, как встречался с ней в тот вечер. После ухода Линси, я разгромил детскую гребаным гаечным ключом и вылетел из дома. И ехал уже несколько часов, когда мне позвонила Кайла, снова умоляя о помощи. Смутно помню, как зашел в ее номер и почувствовал благодарность за то, что она меня отвлекла. И благодарность за напоминание о том, что я врач и могу помогать людям. Как только я погрузился в дело ее пациента, стена отчуждения поднялась, и я вновь стал доктором Ричардсоном. Или доктором Мудаком, как называла меня Линси.

С тех пор я работаю столько часов, сколько мне позволяет больница. И даже не был дома, предпочитая кровать в дежурке той, в которой все еще ощущается аромат Линси. Весь мой долбаный дом – это Линси. На каждом квадратном сантиметре есть что-то ее, и находиться рядом с этим всего спустя неделю ее отсутствия – это слишком.

– Как пациент Кайлы? Ты знаешь? – спрашиваю я, пытаясь отвлечься от мыслей о Линси и ребенке.

Марк кивает.

– Похоже, ты был прав, и они лечили не те симптомы. Она кое-что поменяла, и малышка ожила.

Мои ноздри раздуваются, когда я выдыхаю через нос.

– Хорошо.

– Джош, – зовет Марк, касаясь моей руки.

Я вздрагиваю от прикосновения, готовясь к тому, что он снова мне врежет, но также странно жажду этого.

– Марк, зачем ты здесь? Не похоже, что тебе нужен врач.

– Нет, – отвечает он с полуулыбкой. – Мне нужен друг.

– Я? – недоверчиво спрашиваю я. – Почему?

– Потому что мне нужно, чтобы ты кое с кем познакомился.

В этот момент дверь в смотровую открывается, и входит жена Марка, Сиерра. Сиерра и Марк познакомились, когда мы были интернами. Я до сих пор помню их свадьбу, будто это было вчера. Помню, как смотрел на ее лицо и мечтал, чтобы женщина смотрела на меня так, как Сиерра смотрела на Марка. Забавно, как может измениться жизнь.

Перевожу взгляд с лица Сиерры на ее руки. На них спит ребенок, на вид ему около шести месяцев. Я резко охаю, когда Сиерра одаривает меня теплой улыбкой.

– Привет, Джош. Давно не виделись.

Я громко шмыгаю носом, переводя взгляд с ребенка на пол.

– Привет, Сиерра, – хриплю я, ненавидя, что вспышки видений, как она рыдала на полу рядом с кроватью Джулиана, крутятся в моей голове, как чертов фильм ужасов.

Она откашливается и подходит ближе.

– Это наш сын.

Я с колотящимся сердцем прерывисто вздыхаю. У них еще один ребенок?

Бросаю взгляд на лицо Сиерры и ухитряюсь выдавить сквозь стиснутые зубы:

– Мои поздравления.

Она тепло улыбается мне.

– Мы зовем его Джей-Джей.

Я киваю и пытаюсь улыбнуться, но ничего не получается.

– Хочешь подержать его? – спрашивает она, шагая ближе.

Я мотаю головой.

– Нет, спасибо.

Она протягивает ребенка мне, нежно его баюкая, и говорит:

– Ты должен его взять.

– Почему? – Я протягиваю руки, когда она с силой вкладывает его в мои объятия.

Она нежно касается его щеки, глядя на него сверху вниз.

– Потому что его зовут Джошуа Джейкоб, и я думаю, тебе очень важно подержать на руках своего тезку.

У меня отвисает челюсть, мышцы напрягаются. Внезапно в груди нарастает давление, делая каждый вдох все труднее. Дрожащим голосом я спрашиваю:

– Почему вы дали ему мое имя?

Марк подходит и обнимает Сиерру.

– Потому что ты много значил для Джулиана. Ты был его героем, Джош.

Я качаю головой, медленно разглядывая их идеального малыша.

– К-как вы можете быть такими после… всего? Как можете находиться рядом со мной?

Лицо Марка становится серьезным, когда он смотрит на меня.

– Ты не мог предотвратить того, что случилось с Джулианом. Теперь я это понимаю. Прости, что тогда заставил тебя пройти через боль судебного процесса. Но, Джош, теперь я знаю, что ошибался. И мы хотим, чтобы Джей-Джей стал свидетельством того, как много ты значил для нашей семьи. Как много ты все еще для нее значишь. Каждый день я вижу Джулиана в глазах Джей-Джея и хочу, чтобы ты тоже почувствовал это прощение.

В груди вибрирует тревога. Это ощущение, словно долото, откалывает по кусочку от моего некогда гранитного сердца, медленно открывая мягкую сердцевину. И началось это с того момента, как в моей жизни появилась Линси. С того момента, как я позволил себе прикоснуться к ее животу и обнять ребенка, которого мы создали вместе. Теперь, со словами Марка и этим крошечным, спящим ребенком, гранитная оболочка полностью уничтожена.

Марк трогает меня за плечо, его глаза широко раскрыты и искренни, когда он добавляет:

– Я понял, что это нормально – позволить себе чувствовать себя счастливым, чувак. И хочу этого и для тебя. Больше, чем ты можешь себе представить.

Сиерра согласно кивает и улыбается мужу с тем же нежным взглядом.

Мне трудно дышать. Руки дрожат, когда я смотрю на крепко спящего ребенка.

Он прекрасен. Розовые щечки и темные блестящие волосы. Нижняя губка трепещет, словно тот мечтает о чем-то, о чем могут мечтать только лети. Мои глаза наполняются слезами, когда в глубине глаз Джей-Джея и форме его крошечного подбородка, я вижу Джулиана.

Вот тогда приходит чувство. Крошечная, трепещущая искорка чего-то, что я не позволял себе чувствовать больше двух лет, поражает меня из ниоткуда.

Любовь.

Вашу ж мать.

Я уже люблю этого паренька, хотя только что его увидел. И все еще люблю Джулиана. Люблю Марка и Сиерру за то, что они подарили мне этот момент, дали Джей-Джею мое имя и предложили мне свое прощение.

Я… я люблю их.

И я люблю своего ребенка. Моего орешка.

И больше всего на свете… я люблю Линси.

Блядь.

– Вы в городе надолго? – спрашиваю я, приподнимая ребенка, чтобы почувствовать щекой тепло его маленькой головки.

– Мы здесь до воскресенья, – с улыбкой отвечает Сиерра.

Я плотно сжимаю губы и осторожно передаю ребенка ей.

– Я хочу вас кое с кем познакомить.

Марк улыбается.

– Я надеялся, что ты это скажешь.

– Но сначала мне нужно кое о чем позаботиться. – Нервно провожу рукой по волосам и на мгновение задерживаю там, пытаясь очистить мысли. Пытаясь думать. – Могу я позвонить вам завтра и договориться о времени, когда все улажу?

Марк понимающе улыбается.

– Мой номер не изменился.

И вот так я убегаю от своего темного прошлого и гонюсь за тем, что может стать моим светлым будущим.