Текст книги "Опасная близость (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Глава 23
Есеня
Дом семьи Шуйко стоит в стороне от остальных. Изба старая, косая, с провалившимися наличниками, из под грязно-красной краски проступает седое дерево. У крыльца – груда мокрых дров, ржавая лопата, ведро с чёрной водой, в которой плавает какой-то гигантский жук. Я отпускаю ладони с забора, спрыгиваю вниз. Еще раз смотрю на закрытую калитку, возвращаюсь к машине и несколько раз сигналю.
Дверь отворяется с тяжёлым скрипом, и в проёме появляется женщина – плотная, широкоплечая, в выцветшем халате и надетой поверх него старой телогрейке. На ногах бурки, перетянутые верёвкой, волосы собраны в тугой пучок, из которого выбились пряди, серые, как пепел. Лицо круглое, красное, но глаза живые, внимательные и настороженные. Она смотрит на меня без удивления, будто ждала.
– К кому? – спрашивает она хрипло, но без враждебности.
– Следственный комитет, – привычным жестом демонстрирую ей свою корочку.
Она идёт мне открывать, запускает внутрь. Я захожу во двор, и в меня тут же врезается хаотичная груда кошек: две или три взрослые и штук десять маленьких, разных цветов и размеров.
– Вот ведь! Одолели! – сокрушается женщина.
Она пропускает меня первой, распихивает кошек буркой и хлопает дверью.
– По какому вопросу? – басит мне в спину, не дожидаясь пока мы куда-нибудь присядем.
Мне нужно видеть ее глаза, поэтому отвечаю не сразу, сначала останавливаюсь возле кухонного стола, потом оборачиваюсь. Я обещала себе в этот раз подходить к делу с более холодной головой.
– Шуйко Дарья Дмитриевна здесь проживает? – спрашиваю спокойно.
– Ну, здесь, проживала, – женщина растирает руки о края халата, скидывает с себя телогрейку и вешает её на спинку стула.
– Как я могу с ней поговорить?
– А по какому вопросу? – она щурится.
– Вы писали заявление о её пропаже, позже сообщили, что Дарья нашлась, вас просили подъехать вместе с ней и дать объяснительную. Но вы этого не сделали.
– Она здесь больше не проживает, – хмыкает Шуйко, – Куда давать-то?
– Дарья может написать его по новому месту жительства, – тут же нахожусь я, – Продиктуйте мне её телефон, я свяжусь с ней сама.
– Нету у меня, – бегло говорит женщина, – Не общаемся. Уехала она.
– Куда?
– Не знаю. Сказала замуж вышла, ребенка родила…
– Брехня! – тут же давлю я.
От этой матери идёт совершенно другая энергетика, злая и колючая, так что могу себе позволить.
– В базах нет записей, что Дарья выходила замуж или рожала детей.
Вообще-то, это чистой воды пиздеж, естественно эту информацию я не проверяла, но держусь уверенно.
– В заявлении вы писали, что у Дарьи не было причины убегать из дома, она была слишком легко одета и не взяла с собой личные вещи или деньги.
– И что? – нагло говорит женщина, глядя мне прямо в глаза, – А потом позвонила и сказала, что с ней все хорошо, чтобы её не искали.
– Не вспомните когда?
– Не вспомню, – она цокает.
– Зато я вспомню. Через неделю после того, как убили вашего соседа Кравченко. Громкое событие для такой маленькой деревушки, не правда ли? Как тут забыть?
При упоминании Кравченко тут же меняется. Красное лицо становится ещё красней, рот схлопывается в тонкую полосу, брови злобно морщатся. Я считываю каждое микродвижение ее мимики и прихожу в ещё больший ужас.
– От меня вы что хотите? – хмыкает Шуйко, – Вы – полиция, вы и ищите!
– Так мы ищем! – возмущаюсь я.
– Ахахахаха! – из неё вырывается какой-то очень громкий, гортанный и очень пугающий хохот, – Знаю я, как вы ищете! Совершеннолетняя? Совершеннолетняя! Паспорт с собой? С собой! Сбежала из глуши навстречу новой жизни!
– Не обобщайте, если у вас здесь никому ничего не надо – это ещё ни о чем не говорит! – хмурюсь я.
– Да все вы одинаковые! – гаркает Шуйко.
– Поэтому будем звонить Сергею Корневу? – я сверлю её свирепым взглядом, – Пусть приедет и разберется не по закону, а по справедливости?
– Не знаю, кто такой, – Шуйко отводит от меня грозный взгляд. Но я вижу, что она прекрасно знает, кто он такой.
– Очень известный в узких кругах филантроп! – рычу я, – За тебя сидит, мамаша! Хоть бы шерстяных носков ему навязала и отправила. Или чиркнула письмо… Неудобно как-то получается…
– Чего? – очень показушно вскрикивает женщина.
– За здравие стоит? – я киваю головой на небольшой трельяж. В рамке фотография совсем молодой девчонки со светлыми волосами. Рядом в рюмке стоит незаженная церковная свеча.
– А как же! – Шуйко смотрит на меня, как на врага народа, кажется, вот-вот бросится.
– Не стыдно? – я отвечаю ей тем же взглядом, – Твоя же дочь. Даже могилы нормальной не будет, а тебе – лишь бы под следствие не попасть.
– Что несешь, соплячка? – Шуйко становится совсем пунцовой и раздувается в размерах в несколько раз.
– Это ты Кравченко убила! – уверенно говорю я и пячусь, – Много ударов. Со спины. Под шумок сообщила, что дочь нашлась, чтобы у тебя мотива не было. Может быть и связали бы, но там уже Корнев нашелся.
– А ты докажи! – шипит Шуйко.
А что мне доказывать? Все ясно, как белый день. Ещё до того, как я вошла в дом. У крыльца, около стопки влажных дров, рядом с ведром с жуком, стоит новенький топор. Современный. Дорогой, туристический. Ставлю руку – походный топор Корнева, для поисковых экспедиций. А её старый, деревенский лежит в вещдоках.
– Ну сколько тебе дадут? – смотрю на неё, скорбно сводя брови, – Пять-семь лет женской колонии? А может и оправдают, если ты запросишь присяжных. Там все взрослые люди, у всех дети… А Корнев из-за вас никогда не выйдет… Ты понимаешь, нет? У человека больше нет жизни, и уже не будет. Неужели настолько страшно взять на себя свою ответственность?
Молчит, дуется, думает о чем-то.
– У меня сын инвалид, – Шуйко говорит медленнее и спокойнее, – В больнице сейчас, на реабилитации. Кто за ним будет смотреть?
– Ну почему же ты просто не сдала Кравченко полиции? – возмущено причитаю я, – Как ты могла? А если это не он?
– Не смогла, – она быстро мотает головой, – Он это, он! Времени много уже прошло, а он встретился мне, остановился, посмотрел… Знаешь… Как зверь… – её голос срывается, – Улыбнулся злорадно. Люди так не улыбаются. Как дьявол. С насмешкой над моим горем. Спросил, не нашлась ли Даша. А глаза – прямо горели. Лицо противное, сальное. Я все места не могла себе найти, представляла, что моя Дашка чувствовала, как страшно ей было, больно. Рыдала, а потом дождалась темна, и …
В голове что-то противно пищит, чувствую, как с каждой секундой в ней расползается мутное, вязкое пятно. Осознание. Которое невозможно принять.
– А Корнев откуда взялся? – я прикладываю руку к губам, вздыхаю, отвожу взгляд к окну.
– Сама позвонила. Не знала кому звонить. Он же приезжал Дашку искать, звонил потом, интересовался новостями. Неравнодушный такой, много со мной разговаривал. С ним ещё друг был, полицейский. Я хотела сдаться. А они приехали, и … Пожалел он меня что ли… Ваньку пожалел. Он же маленький ещё, восемь лет...
Из меня вырывается горький, обреченный всхлип. Я присаживаюсь на старый, узкий диван, прикрываю лицо руками. Мне очень её жалко, как и её маленького Ваньку, не смотря на то, что мы только что друг на друга орали. Я прекрасно понимаю ее чувства, которые с годами не притупляются. Мои чувства с самого начала подсказывали мне, что судя по травмам – мотивы глубоко личные, даже у неравнодушного мстителя таких быть не может. Даже если это не Корнев, а Лёха или кто-то вроде него. После разговора с Королёвой я была уверена, что она принимала участие в ликвидации, но я думала, что Корнев ей помогал. Заманивал, держал… А теперь я сомневаюсь, присутствовал ли он при этом процессе, или ему просто позвонила убитая горем женщина в панике, как единственному человеку, который был неравнодушен к её беде. А они с Лёхой просто помогли замести следы.
До меня только сейчас доходит смысл происходящего. Чтобы вытащить Корнева, мне нужно переложить ответственность на других людей. Было бы замечательно, если бы виновными оказались Лёха, Черненко или Хромуля. Да кто угодно! Только не убитые горем родители, которые и так одной ногой в аду. Я видела только двоих, и пока не знаю, что происходит в остальных семьях. Есть ли там ещё дети, есть ли отцы? Куда они отправятся, если задержат мать?
Чувствую, что кислорода в легких так мало, будто кто-то сжал грудь ремнем, и глубоко хватаю ртом воздух. Горло сжимает судорогой. Слезы крупными горошинами текут мне в ладони. Пытаюсь вдохнуть, но получается какой-то короткий всхлип, похожий на сиплый, лающий кашель. Пальцы дрожат, в глазах темнеет. В груди что-то скручивается, словно что-то вцепилось в меня изнутри и тянет вниз.
– Девка, ты чего… – голос Шуйко доносится над ухом. Такой же нервный и взвинченный, но сейчас мне не до неё.
Ничего. Я не понимаю, что мне делать. Как я ему помогу? Как я посажу всех этих людей?
Воздуха совсем нет. Кажется, я сейчас задохнусь от злости, жалости и этой безысходной, тупой усталости, что застряла где-то между рёбер. Мир вокруг плывёт. Мелькают образы: топор, фотография девчонки, свеча в рюмке, красное лицо Шуйко, Корнев за решёткой, его взгляд, и все фразы которые он мне говорил, когда просил ничего не ворошить. Крики, опознания, следственные эксперименты, очные ставки, первый поцелуй через решетку, признания в любви, красные тапочки Королёвой, руки ошпаренные маслом над сковородой с кусочками курицы, последний поцелуй через другую решетку, запахи еды и сырости, гудящая лампа.
Колени вибрируют и трясутся, я опираюсь ладонями в шершавую поверхность дивана и оседаю на пол. Я не чувствую тела – только дрожь. Воздух сжимается в ком, который невозможно проглотить. Легкие не слушаются. Вдох короткий и прерывистый, выдох как звонкий стон. Плечи ходят ходуном, горло режет изнутри. Я не плачу – я разрываюсь. Слезы льются без звука, горячие, солёные, будто сквозь кожу, до самого мяса. Из груди вырываются какие-то обрывки дыхания, всхлипы, звуки, которые нельзя описать словами. Это не крик – это сдавленное, беспомощное хрипение, когда тело не выдерживает того, что не может выразить.
– Эй, что с тобой? – говорит Шуйко, теперь совсем тихо, как будто боится меня тронуть. Рядом со мной скрипит половица.
– Не могу больше, не могу… – бормочу я.
Я втягиваю голову в плечи, закрываю лицо руками. А перед глазами всё ещё плывут образы.
Глава 24
Сергей Корнев
Однажды я напишу мемуары. Уверен, книга разлетится как горячие пирожки. Начало будет душещипательным: бедное детство, пьющие родители, раннее взросление, потеря сестры, а вместе с ней – и любви. Большой, искренней, безусловной.
Безусловная любовь – штука редкая. Не зря она дается нам только с самыми близкими. Всё остальное – имитация тепла на фоне холода, комфорт и желание избавиться от одиночества. Люди приходят, уходят, кто-то задерживается, но никто не остаётся навсегда. Школьные друзья, армейские товарищи, девушки, которые кажутся любовью всей жизни – проходят рядом короткий путь и растворяются в чертогах памяти. Одни воспоминания оседают с теплом, другие – хотелось бы стереть навечно.
Середина книги была бы скучной. Окончание школы, армия, переезд в Москву. Только звучит динамично, на деле – совершенно одинаковые дни в целях выживания. А потом в моей жизни появилась большая любовь, и это совсем не про Ирину Степанову, за которой я уехал.
Поиски. Я случайно увидел в интернете объявление о том, что набирается группа для поиска пропавшего человека на открытой местности. Как сейчас помню, старая бабушка потерялась в лесу. Внутри сразу что-то щелкнуло. Как яркая вспышка. Воспоминания ударили обухом: ты ждешь, ждешь, ждешь, волнуешься, маешься от отвратительного чувства неизвестности и бессилия, а ничего не происходит. Вокруг продолжает кипеть жизнь, тебе вроде даже сочувствуют, но проходят мимо, с грустным вздохом и потупленным взглядом. Мир для всех остается таким же, но не для тебя.
Бабушка нашлась живой и невредимой. Удача пьянила. Но радость была недолгой. Ежедневно в России пропадают сотни человек. Было бы желание помогать – работа всегда найдется. И я втянулся.
Подсаживаешься, как на иглу, чувство эйфории от счастливого спасения сменяется раздирающей нутро ломкой, когда находится тело. Винишь себя, думаешь, что не успел. Хочется работать быстрее, слаженней, четче. Нет сна, личная жизнь накрывается медным тазом, потому что тебя не заботят бытовые проблемы, а о романтике ты вообще больше не думаешь. Жизнь на износ – быстро отработать смену и думать, думать, думать. Гадать, предполагать. Ехать. Моя проблема в том, что я не мог переключаться, пропускал пропажи через себя, был на связи с родственниками. Старался поддержать, приободрить, утешить. Хотелось вселить в них надежду, которая теплилась в моей душе много лет, до тех пор пока не взяли убийцу Нины. Тогда внутри всё окончательно потухло, и моя жизнь плавно перекочевала из статуса «живу для себя» в «существую, чтобы делать мир чуточку лучше». Когда я впервые увидел Есеню, не поверил своим глазам. Женщина на грани, которая тоже не может остановиться.
Думаю, если бы не случившееся, со временем я сошел бы с ума или спился. Невозможно жить от эпизода к эпизоду и видеть, что они множатся в геометрической прогрессии. Найти удается не всех и не всегда. Хороших исходов всегда меньше. А горя вокруг тебя становится всё больше, чувство несправедливости въедается в кожу. Обычная жизнь в перерывах между пропажами – кажется вечером воскресенья перед тяжелой трудовой неделей. Друзья куда-то деваются, круг общения формируется из тех, кто причастен к теме.
С Лёхой нашли друг друга совершенно случайно. Он только устроился, был совсем зеленым, но полным энтузиазма. Ему сразу досталось дело о пропаже мужика – вышел из дома и как в воду канул. Вещи, телефон и документы оставил в квартире, камеры «довели» его до угла, а дальше – дорога и слепая зона. Нужно отрабатывать парки, посадки, коллекторы, стройки. Лёха подъехал к координационной группе. Я заебывал его вопросами, он заебывал вопросами меня, было ощущение, что он так волнуется, что не понимает за что хвататься, а время идёт. Мужика нашли повешенным. Вечером забухали. Обменялись номерами. Спустя время я позвонил ему, просил помочь с одним мутным делом.
Была у меня одна женщина. Вцепилась в меня, как клещ. Начало стандартное – пропала дочь: заявление в полицию и поиск. Нашлась, живая. Но домой не пришла – позвонила. Мать отзывает заявление, но не успокаивается, говорит, по телефону дочь невменяемая, где находится объяснить не может, но говорит, что с ней все хорошо. Мать уверяет, что дочь очень хорошая, порядочная девушка, скрипачка, учится на врача, к загулам не склонна. Снова идёт в полицию, чтобы её нашли и вернули домой, дочери звонят прямо при ней, та отвечает, что у неё все зашибись и она счастлива. Отшили. Тогда она попросила помочь меня. А как я помогу? Позвонил Лёхе и попросил отследить её трубку, чтобы съездить по адресу и посмотреть, что происходит. Он предложил поехать вместе. Поехали, посмотрели, охуели. Нас встретил бомжатник с какими-то узбеками и полностью раздетая скрипачка в совершенно невменяемом состоянии, явно чем-то опоенная. Забрали, отвезли домой, к маме. Они не стали писать заявление, не хотели шумихи, позора и разбирательств. Лёха развел руками – не его территория и своих дел выше крыши, но внутри у обоих кипело говно. Потому что этим узбекам ничего за это не было.
Мы стали больше общаться, обменивались историями, я рассказывал ему о своих потеряшках, он – о своих преступниках. Иногда выезжал со мной на поиски, если был выходной, отпуск или просто не далеко. Ни как сотрудник, как штатский. В работу местных никогда не лез, но так как мы общались с родителями и родственниками – подмечал некоторые факты. Я часто выслушивал жалобы от потерпевших, им казалось, что работа ведется неправильно, долго, плохо. Их не интересовало, что в полиции работают такие же люди, у которых есть обед, выходные, отпуска и больничные. А ещё стойкий выработанный иммунитет к чужому горю. Однажды я видел, как группа приехала на труп деда – грибника. Мы вызвали. Они стояли в сторонке, курили, что-то обсуждали и негромко смеялись. Совершенно не со зла, просто у них такая работа, выполнят – и поедут дальше, жить свою жизнь. А всего в паре метров убивался сын. Когда он заметил их светский ржач – кинулся драться. Ему хорошо вломили, но оформлять нападение на сотрудников не стали. Понимают. А мне не понятно, как лучше: абстрагироваться или влезть по самые гланды, как я?
Если бы мою книгу прочитала Есеня, уверен, она была бы немного разочарована развязкой. Думаю, она нафантазировала себе больше экшена и шпионских штучек, с элементами аферы. Или вообразила меня крутым убийцей-карателем, уничтожающим маньяков. На деле я просто крупно обосрался.
Дело Кристины Королевой было сложным. Есть такие пропажи, которым будто суждено навсегда остаться нераскрытыми. А я знаю, как убивает эта неизвестность. Никто ничего не видел и не слышал, камер – нет, темные, глухие дворы. Прочесана территория, обследованы люки, коллекторы, отсмотрены подвалы и чердаки, заброшенные здания, вскрыты гаражи, осушены ручьи и неглубокие реки. А человека нет, как будто никогда и не было. Мама Кристины как-то особенно запала мне в душу. У неё были такие глаза, будто она не ждёт чуда, всё осознает, но не может принять. Поиски были длинными. Несколько недель после пропажи, и следующей весной, когда наступает сезон «подснежников». Именно на этих поисках я увидел Агапова. Он терся с остальными волонтерами, приехавшими ещё раз прочесать лес. Я не могу это объяснить, но когда я увидел его – меня будто дернуло током, я смотрел на него, хмурился и думал: «ну это же ты!» Без доказательств, без улик, на одной голой интуиции. Мне не понравился его волчий взгляд, не понравились его руки. Я всю дорогу странно на него косился, потом нашел его в карточке регистрации, попросил Лёху его пробить. Мужик чистый, семейный, живет на другом конце Торжка. Спросил маму Кристины – никогда не видела. Поиски не увенчались успехом, я занялся другими делами. С Королёвой продолжали оставаться на связи, думаю, ей просто хотелось с кем-то говорить, делиться своими предположениями. Она любила подолгу рассказывать про детство Кристины, про её успехи, про поход в первый класс, сокрушаться, что так и не разрешила завести ей собаку. Потом мы выдвигали очередные версии, обсуждали их, и Королёва продолжала долбить ими следствие. Шло время. Однажды она заговорила об Агапове сама. Сказала, что несколько раз встречала его на улице, он странно дергался, отводил глаза и спешил удалиться. Я говорил, что возможно, людям некомфортно смотреть в лицо человеческому горю, но в груди прямо зудело, от того, что я чувствовал, что с этим Агаповым что-то не так. А потом у нас состоялась новая неожиданная встреча.
Мы с Лехой ехали в Торжок совершенно по-другому поводу. Пропала бабушка с деменцией, я – на больничном с травмой, Лёха в отпуске – решили прокатиться. На подъезде к городу – отбой, нашлась живая, но замерзшая. Вздохнули, обрадовались и подумали, что можно заскочить к Королёвой, узнать как у неё дела. Просидели около часа, попили чай и собирались ехать домой. Сели в тачку, тронулись, но на выезде из двора притормозили, пропуская проезжающую машину. За рулем сидел Агапов, как только увидел меня – морду мгновенно перекосило, задергался, заглох, а потом сорвался с места с пробуксовкой. Тут на меня странно посмотрел уже Лёха, и молча завернул к гаражам, из которых выехал Агапов. На земле лежал совсем свежий, тонкий снег, длинная полоса от протекторов тянулась к одной из ржавых железок. Мы вышли, осмотрелись, переглянулись ещё раз. Из-под невысокого стального гаража выбивалась толстая заливка бетона. Я не вспомнил, был ли залит фундамент в прошлый раз, но заливать пол в такой крошечной засыпушке – максимально странно и дорого. Да и зачем? Судя по габаритам – машина туда не встанет, только если велосипед, холодильник и прочий хлам.
И я совершил ошибку. Позвонил Королёвой, спросил вскрывались ли именно эти гаражи-сараи, справа от её дома. Она сказала – частично, только те, чьих владельцев нашли, покрутились с газоанализатором, и стали отрабатывать другие места, хотя она говорила, что Кристина могла пойти в ту сторону, потому что недалеко от этого места родились котята. Королёва спросила, зачем мне это. Я ответил, что видел как из этих гаражей выехал Агапов и отправил её звонить следователю: сообщить эту информацию, чтобы её проверили. Но никакому следователю она не позвонила. Она снова позвонила мне. Чуть больше чем через час, мы с Лёхой ехали по трассе. Назад мы неслись как ужаленные. Десять вечера, город ещё не спит, а мы стоим над трупом с тридцатью ударами ножом, рядом со смеющейся в истерике женщиной. Мы даже не разговаривали, смотрели как валит снег, покрывает кровавую землю густым одеялом и скрывает следы наших ног. До сих пор не понимаю зачем я это сделал, но я подошел и начертил перчаткой крест на его лбу. В голове до сих пор звучит мой голос: «Минус один», сказанный с облегчением. За все раскрытые и нераскрытые дела, к которым я косвенно прикасался. У нас даже не было никаких сомнений – сдавать Королёву мы не собирались. По биллингу – она дома, нож мы увезли и выбросили. Тогда не было никак планов на то, что эти крестики со временем вырастут в целую серию.
Второй крестик был Лёхин. Есеня очень здорово меня с ним поймала, я не мог описать его, потому что не видел, а Лёха говорит, что с ним реально вышло фатально, потому что он не нарисованный, а случайно выбитый мужской печаткой. Когда он выехал на труп и увидел, отметил про себя: «Минус два», ещё не зная, кого убили. Он хороший опер, и довольно быстро установил и личность жертвы и личность убийцы. Но в дело снова вмешалась жалость. У погибшего в парке Сорокина нашлись очень неоднозначные и очень отвратительные детские видео в компе. Переписки – рай для педофила. Он знакомился с детьми под видом ровесников, обсуждал компьютерные игры и аниме, приглашал на встречи. Никого не убивал, но запугивал до смерти, дети не решались рассказать об этом даже родителям. А один решился. Папа создал страничку и сам написал Сорокину, обработал, дождался, когда тот пригласит его на встречу и забил насмерть. Лёхе было сложно. Помню его терзания по этому поводу. За это дело ему светила бы звездочка. А кому от этого будет лучше? Сорокин уже сдох, лучшего наказания для него не придумать, а отец мальчика сядет. Пришлось играть роль тупого опера. Следователем по делу был Черненко, который выдавил из себя только: «Хуёво…», получил втык от Болдина за висяк и набухался вместе с нами.
Потом наступили какие-то особенно тяжелые времена для нас обоих. У меня жесть по всем фронтам и ни одного поиска с удачным исходом, у Лёхи – мужик убивший жену и троих детей. Меня торкнула сильная депрессия, я стал много рефлексировать, смотрел на свою жизнь и люто её ненавидел. Ни жены, ни детей, ни нормальных отношений с родителями, в душе дыра и никакого чувства покоя. Каждый день думал о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы в тот злосчастный Новый год, Нинка не пошла бы на работу. Как бы сложилась жизнь людей, если бы на их пути не встретилось абсолютное зло и не забрало бы у них самое дорогое. Я четко осознавал, что не могу так жить, но не могу остановиться. Не могу простить, не могу смириться. В душе только боль и ненависть, разочарование в этом мире и вселенская необратимая несправедливость.
Шуйко всплыла как по заказу. Честно говоря, я не сильно выделял её из остальных родителей, но когда она позвонила мне, чтобы сдаться и рассказала, что она вычислила Кравченко по взгляду, я проникся к ней уважением. Минус три. Когда ехали, планировали закопать его где-нибудь в лесу, никто бы и искать не стал. Но я увидел, как изменились глаза Шуйко. Ей стало легче. Она убила тварь, которая разрушила её жизнь, выглядела сумасшедшей, но какой-то свободной. И я понял, что я тоже так хочу. Я тоже хочу убить и успокоиться. Хотя бы одного. Того, кто забрал у молодой девушки жизнь, а у маленького ребенка – детство, дочь родителей, бабушкину внучку. Просто хорошего человека.
Лёха был категорически против, но это моя жизнь, и я сам должен ей распоряжаться. Я дал себе несколько дней, чтобы подумать. В мертвой деревне мертвого Кравченко быстро бы не хватились. Я лежал, смотрел в потолок и размышлял над тем, что моя комната не сильно отличается от камеры, разве что можно не ходить раком, а свободная жизнь совсем не свободная, я не пользуюсь её благами, я не вижу в ней ни кайфа, ни смысла. В Камыши вернулся уже один, как следует наследил и поехал обратно. Лёха воспринял моё решение с трауром, сказал, что я абсолютно ебанутый, а мне стало немного спокойнее. Хотя бы от того, что не посадят ни Шуйко, ни Королёву. Мы снова забухали, чтобы как-то подбодрить его, сказал, что как только шлепну убийцу Нины, можно возвращаться назад. Хмельная фантазия подкидывала идеи, в прикол я надрал своих волос, наляпаял отпечатков пальцев грязными руками после селедки, бухой Лёха клялся, что сохранит их правильно, чтобы они остались читаемыми. Я не думал об этом всерьез, а вышло так, что потом и правда пригодилось.
На утро собрался, упаковал вещи, постригся и принялся ждать, когда меня арестуют. Но меня ждал сюрприз. Арестовывать меня никто не торопился. Полиция выехала на Кравченко, опросила женщин, бабок, похлопала глазами над следами протекторов неизвестной машины у дома – и на этом всё. Хотя у меня был зарегистрирован новый номер телефона – на моё имя, чтобы не терять их времени, я точно проехался под камерами на трассе, не скучивая номеров. Шли дни – ничего не происходило. Лёха говорил, что это знак, и мне надо быстренько рвануть заграницу, а я психовал ещё больше. Потому что совершено убийство, а преступник на свободе. В какой-то момент мне показалось, что у меня скоро поедет крыша и я выйду на улицу бороться с преступностью лично, показалось, что меня и правда было бы безопаснее изолировать от общества. А делать этого так никто и не собирался. Назад дороги уже не было, отпечатки все равно рано или поздно всплывут в базе, Лёха с тяжелым сердцем согласился принять меня подозреваемым на первой же мокрухе, чтобы я не мучался в ожидании. И – о чудо! Бытовуха, женщина убила сожителя за то, что тот развратил ее дочь. «Минус четыре!» – счастливо приговаривал я, радостно рисуя свой последний крестик. Вообще-то вешать на меня ещё и это не планировалось, я рассчитывал только на Королёву и Шуйко, но и эту дамочку тоже стало жалко, девчонке всего одиннадцать лет. Черненко был в курсе, сказал, что мы отмороженные, но накинул на меня висяк из парка, до кучи, уж больно похожи эпизоды.
Мысль о том, что я был не в себе, и мне следовало сначала полежать в клинике неврозов, а потом принимать такие решения пришла мне значительно позже. А тогда я был полностью спокоен и совершенно ничего не боялся. Мне казалось, в моей жизни появилась цель. В своих экспедициях я был полностью разочарован, я просто ждал, когда окажусь в Белом Лебеде. Я понимал, что это будет не просто: заключенные не собираются за просмотром фильмов или на прогулках. Обстоятельства должны были совпасть так, что меня должны либо переводить из камеры в камеру, пока я не окажусь с убийцей Нины, либо ждать, когда мы пересечемся на работе. С первым вариантом рисковать я не стал – велик риск загреметь в одиночку, второй – занял много времени. Но я тренировал в себе терпение. Жрал помои, качался, ходил из стороны в сторону и просто ждал, когда передо мной окажется человек с нужной фамилией на нашивке. Когда это случилось – я даже не поверил своим глазам. Вот этот? Дряхлый, хлюпкий, беззубый? Он забрал мою Нину? Я даже не успел испытать вспышки ярости, потому что слишком сильно растерялся. Возможность устроить потасовку и так крайне мала, я просто подлетел к нему и несколько раз сильно ударил в голову, но нужных эмоций не испытал. Не было ни эйфории, ни облегчения, ни той сумасшедшей радости, что я видел в глазах Королёвой и Шуйко. Думал, не вышло. Но на следующий день меня очень сильно тряхнули и сказали, что теперь на моем счету значится еще один человек. А облегчение так и не пришло. Вот тогда меня и накрыла волна осознания происходящего. Цели больше нет, как и выхода из моей клетки. Я пережил все этапы принятия и смирения, подумал, что вероятнее всего заслужил это. Ведь если бы не я – Королёва не стала бы убийцей, Шуйко бы сдалась и возможно уже отсидела, а так я подкинул в её шкаф грязный скелет, который будет преследовать её целую вечность. Еще и повязал с собой Лёху. Принятие сменялось периодической депрессией, я находился в эпицентре зла и не мог из него выбраться. Тогда и пришла идея рискнуть. Получится сбежать – хорошо, пристрелят – да и хер с ним.
Но на моем пути появилась Есеня. Девушка, как две капли воды похожая на меня четырехлетней давности: желание остановить ход жизни, сканирующий, голодный взгляд, перегар, и куча яростной энергии, которая разрушает её саму. Мне кажется, я с первого взгляда понял, что моя любовь к ней будет безусловной. И если бы я и правда писал мемуары, я бы не стал упоминать её ни в одной главе, потому что хороших глав в этой истории не было. Но я бы написал о ней в посвящении.
